Мангуст. Тени Аурелии.

Глава 4. Элиан. Задание.

Рассвет в Аурелии – не свет, а унылая серая муть…

Солнечные лучи с трудом прорезали мрак в моей квартире-коридоре, превращая комнату в подобие клетки. Я потянулся всем телом – и в ответ в тишине возник едва уловимый шелест. На стене заплясали огромные тени. Кожаные крылья расправлялись нехотя, с глубокой звериной ленью. Я чувствовал, как натягивается перепонка, и уловил тончайший запах чернил. Пахло прикладной магией. Иронично, что существо из плоти и крови источало такой аромат. Хотя чему удивляться – за столько лет он уже въелся мне в кости.

За пробуждением, как всегда, следовала утренняя разминка. Сначала – отжимания и прыжки, чтобы разогнать кровь. Затем – удары в воздух, которые уже сами знали слабые места: виски, солнечное сплетение, челюсть. Пульс стучал в висках в такт работе кулаков, а дыхание выстраивалось в резкий, четкий ритм боя.

Все движения – без лишних усилий. Без звука. Энергия была роскошью, тратить ее следовало только на то, что гарантированно выводило из строя врага. Так меня учили. Но со временем это перестало быть просто комплексом упражнений. Это превратилось в ритуал. ежедневное напоминание самому себе, что я жив и все еще должен сражаться.

И сражаться приходилось здесь, в Аурелии, где я уже восемь лет базируюсь – а с высоты птичьего полета города так и не рассмотрел. Зато его подвалы, сточные каналы и черные ходы знал как свои пять пальцев. Так и вышло: рожденный летать, я ползал в подполье. Мухобои дали мне как нельзя точное прозвище.

Жилье – если это можно было так назвать – больше походило на логово. В углу – солдатская койка. Напротив входа – стол, беспорядочно заваленный бумагами и обрывками донесений. На дальней стене висела карта, вся перетянутая нитками и испещренная булавками: запутанная сеть маршрутов, патрулей и безопасных точек.

единственный намек на уют таился на подвесной полке над рабочим столом: старый портрет, нарисованный углем. Хотя прошло столько времени, что лица на нем казались чужими, принадлежащими другой жизни. Но само воспоминание о том дне, когда его рисовали, оставалось кристально ярким, будто вчерашним.

Развеять призраков прошлого сумел лишь негромкий, но настойчивый стук в стекло. Я подошел к окну и медленно отодвинул край занавески. На подоконнике пристроился ворон и деловито вертел головой.

Кар-р.

Посыльный-ворон уставился на меня немигающим взглядом и снова принялся долбить клювом в стекло, словно стучал в собственную дверь.

Ка-а-ар!

Недовольно хмыкнув, я отодвинул задвижку. Свежий воздух рванул в комнату, а вслед за ним – незваный гость. Он впорхнул внутрь с видом полноправного хозяина, ловко приземлился на край стола и отряхнулся, словно сбрасывая с перьев уличную пыль.

Глядя на этого наглого фамильяра, я поймал себя на мысли, что от Вейса давно не было вестей. Уж было поверил, что он махнул на меня рукой и списал в запас – в вечный неоплачиваемый отпуск.

– Слушаю, – отчеканил я.

Ворон замер. В ответ в его теле раздался глухой щелчок. его движения стали резкими и угловатыми. Завертелась голова с противным механическим скрипом, выгибаясь под неестественными углами, а остекленевшие, ничего не выражающие глаза уставились на меня.

Затем птица начала открывать клюв. Сначала это выглядело почти нормально. Даже когда верхняя и нижняя части разошлись на прямой угол, картина была еще терпимой. Но потом раздался новый звук – негромкий, влажный хруст. И клюв продолжил расходиться. Что-то внутри ломалось и рвалось с тихим, отвратительным треском, пока пасть птицы не разложилась в идеальную, пугающую прямую. Она обнажила пустую темную утробу, из которой наконец донесся хриплый голос:

– Приветствую, Крыса. есть информация. Жду тебя сегодня.

Как только голос Вейса стих, его посыльный начал рассыпаться. Мелкие черные частицы с тихим шелестом посыпались на стол, образуя аккуратную кучку чего-то среднего между песком и пеплом.

– Ну, конечно, – едва слышно фыркнул я, проведя пальцем по остаткам ворона-фамильяра.

Итак, Вейсу что-то стало известно, но он еще не решил, насколько эта информация ценна. А раз меня не вызывают прямо сейчас – значит, если это все же задание – на подготовку у меня будет несколько дней.

В голове уже строились планы, но сначала – привести себя в порядок. Облачаясь в рубашку перед зеркалом, я смотрел на свое отражение. Левая часть торса – сплошная паутина старых рубцов. Правая была ненамного лучше: кожа на ребрах выглядела излишне натянутой. И причина не в следах от побед и не в шрамах от беспечных поступков. А в циничном расчете и полном безразличии к человеческой жизни.

Отметина на нижних ребрах чуть меньше ладони. Чистые линии, будто выжженные в плоти. Цвет не розовый, как у свежего рубца. Не белый, как у зажившей раны. А густо-черный, как остывшая нефть. Кожа вокруг стянута, словно ее действительно прожгли кислотой. Это было клеймо с цифрами внутри, выдавленное, как на скотине. XIV–7 – этот знак указывал, к какой из Общин мое тело когда-то принадлежало.

Пальцы сами собой потянулись к нему. Подушечки нащупали крохотные бугорки – точь-в-точь как опилки под кожей. Эти леденящие островки в теплой плоти были мертвой зоной, где не было никакой чувствительности. Я надавил сильнее и ощутил лишь смутный, глухой отзвук боли, к сожалению, совершенно фантомный.

Кулаки сжались сами собой до хруста в суставах.

– Образец номер семь с высоким потенциалом, – я выплюнул эти слова отражению.

В ответ в зеркальной поверхности что-то сверкнуло. Взгляд, скользнув по отражению, тут же нашел источник – флакон на комоде. В нем магические чернила тускло поблескивали темно-зелеными искрами. Густая жидкость, казалось, жила своей собственной, неспешной жизнью. И моя судьба, в каком-то смысле, зависела от нее.

Финальным ритуалом перед выходом «в свет» было сокрытие крыльев. Стоило только подойти к комоду и взять в руки флакон, как они сами собой расправлялись, готовые к процедуре. Откупорив пробку, я ощутил едкий химический запах, бивший не только в нос, но и щипавший глаза. Хорошенько проморгавшись, я взял тонкую кисть, окунул ее в густые, мерцающие чернила и растянул одно крыло до предела, натянув перепонку.

Я работал быстро и методично – за годы практики навык начертания печатей был доведен до полной машинальности. Выверенными мазками символы сначала ложились на плечо, затем переходили на предплечье, чтобы завершиться у основания пальцев крыла. Каждый новый завиток ощущался холодком, покалывающим кожу и вызывающим локальный спазм в мышце.

Когда кисть перешла ко второму крылу, от его основания паутиной поползли мурашки. А к концу нанесения печатей судорога уже свела всю спину. Крылья налились невыносимой тяжестью и начали медленно складываться за спиной сами по себе. Каждое сухожилие словно зажали в тисках, и теперь эта пара конечностей была наглухо отключена от тела.

Временный избирательный паралич. Такова была плата за использование чернил за возможность сойти за нормального в этом чертовом городе.

Минуту-другую я просто стоял, глубоко дыша, пока судорога в спине не сошла на нет. На стойке у комода меня как раз уже ждала отнюдь не просто одежда. Это были доспехи, вторая кожа, делавшая меня более устойчивым к собственной же магии.

Первым делом я взял так называемый жеркин – плотный, увесистый жилет, который прохладой лег на грудь поверх рубашки. Внутри у него были десятки карманов и креплений, снаружи – зоны, усиленные чешуйчатыми пластинами. А между слоями скрывалась жаропоглощающая основа, прошитая магическими стабилизаторами.

Следующим элементом стали перчатки – чуть больше килограмма каждая, с вставками теплотранслятора и руническими схемами на каждой фаланге. Настоящий шедевр подпольных мастеров Аурелии. Кому ни расскажи, что такие таланты работают с сопротивлением – никто не поверит.

Закончив с основной амуницией, я облачился в невзрачную куртку и накинул на плечи темный, драпированный плащ. На прощанье бросил беглый взгляд в зеркало и увидел уже не искусственно выведенное крылатое существо, а самого обычного жителя Аурелии. С моим телосложением я вполне мог сойти и за плотника, и за кузнеца.

Раз Вейс не гнал меня в штаб сию секунду, я решил воспользоваться передышкой. По старой привычке прогулялся по Ремесленному Поясу и, сам не заметив как, вышел на площадь. Здесь никому не было дела, кто ты: Жила, Искра или Прах. Под золотой маской шакала мог скрываться Пятно, а в лохмотьях нищего – жаждущий острых ощущений Эфир.

В этом месте одни сбивали декорации для табуречных спектаклей, другие – меняли наряды и грим между актами. Тут каждый был актером и зрителем, жаждущим сплетен и зрелищ. А для Харрисина подобное место – кладезь информации. Именно так мне и удалось услышать, что в город завезли партию новых, редких ингредиентов для алхимиков. И по слухам, некоторые из них каким-то образом воздействовали на магию.

Но вот в Тенях, понятное дело, никакой беззаботной жизнью даже не пахло. Я неспешно шел по главной улице трущоб и заметил, что детей на улицах почти не видно. А когда ко мне подошел уже третий по счету Прах с вопросом, не видел ли я рыжего конопатого мальчика лет семи, в груди стала разгораться собственная магия, она волнами жара поднималась к шее.

Совсем недавно сопротивление смогло перехватить поставку тех самых батареек. И что же, культисты уже снова начали охоту на детей? Неужели так быстро? Надеюсь, Вейс уже вышел на фабрику и скоро соберется рейд. Хотя надежда в нашем деле – недозволенная роскошь.

Вернувшись в Пояс, я уже целенаправленно петлял по улицам, направляясь к нашему штабу. По пути в голове снова и снова прокручивался последний рейд. Фабрику обнаружили быстро, захват вели секторами, стремительно… Но культисты все равно успели лишить жизни всех батареек.

Горечь от той неудачи все еще тяжестью давила на плечи, когда я толкнул массивную дверь особняка Вейса. едва переступив порог, я невольно поежился. Виной всему был, разумеется, кот. Фамильяр неподвижной статуей из ночи и бархата сидел на тумбе, не мигая и не сводя с меня своих пустых глаз. Воздух вокруг него казался гуще и тяжелее, а угольно-черная шерсть будто поглощала и без того тусклый свет коридора. Именно он и был главным стражем этого места.

Кот медленно моргнул – раз, другой, а потом буханкой улегся на своем посту, утратив ко мне всякий интерес. Проверка была пройдена. Молчаливое разрешение пройти дальше было получено.

Я знал, что найду Реяна Вейса в самой дальней комнате. Так и вышло.

его кабинет дышал прохладой и приглушенным светом. Высокие потолки, когда-то украшенные лепниной, теперь были просто почерневшими плитами. Под ними каменные стены сплошь покрывали карты районов, вырезки из газет и самодельные схемы. В воздухе витал запах старого дерева, пыли и воска.

Посередине, под единственным источником света – тусклой магической лампой – высился массивный дубовый стол, почерневший от времени. Беспорядок на нем ничуть не уступал моему собственному: стопки пергаментов, книги в кожаных переплетах и одинокий хрустальный графин с остатками янтарной жидкости.

За этим столом, в кресле, как обычно, и сидел командир, сжимая очередное, судя по всему, срочное донесение. Седина уже вовсю проредила его темные, еще недавно каштановые волосы. А на его плече неподвижно восседал черный ворон, который буравил меня бездонным взглядом.

– Диверсиционный агент Крыса прибыл, – отчеканил я.

– Брось формальности, – снисходительно отозвался Вейс, так и не отрываясь от документа.

Дочитав одну бумагу, он взялся за следующую, так и не удостоив меня взглядом. В отличие от своего фамильяра. Птица неотрывно следила за каждым моим движением.

– Кроме нас с тобой тут никого нет, – напомнил он.

– Сообщения в фамильярах тоже никто не может перехватить, – с напускной обидой бросил я в ответ и направился к дивану у стены. – Но ты все же их шифруешь.

Как только я устроился на широком подлокотнике старинной мебели, ворон с плеча Вейса сорвался и выпорхнул в окно.

– Перед визитом я прогулялся по Теням. Похоже, Культ снова начал охоту.

После моих слов в комнате повисло тяжелое молчание, но я лишь терпеливо ждал. Реян Вейс – Жила, который когда-то был по ту сторону баррикад. А теперь этот человек известен как Призрак – лидер одной из ячеек сопротивления.

Наконец он отложил донесение, на мгновение зажмурился, устало потирая переносицу. Глубоко вздохнув, он взглянул на меня.

– Уже неделю как, да. Вчера мне удалось выйти на их след. И прямо сейчас мой посыльный ведет двух агентов по северным лесам Аурелии.

Вейс откинул голову на спинку кресла, и его глаза заволокло молочным туманом. Харрисины никогда не гнались за особенной магией. Да и умение создавать фамильяров-марионеток не было редкостью. Но вот видеть и слышать через них, буквально проживать их восприятие… Этот талант Призрака был одним из главных козырей сопротивления. Безопасная разведка, точная передача данных – быстро, просто и без риска для жизни.

– Скорее всего, мы потеряем Орена, – отстраненно проговорил Вейс, не прерывая наблюдения. – Он должен был выйти на связь сегодня утром.

Мне вспомнилось, что это был тот самый агент, работающий в канцелярии Центра. Но он не сообщал ничего по-настоящему ценного. Лишь сводки о том, не зреет ли недовольство среди Эфиров – Культом в целом и Опиавусом в частности.

– Может, ему просто график сменили?

– Думаю, его взяли на карандаш, – после паузы предположил Вейс. – Но он успел кое-что передать.

Я инстинктивно напрягся. Находить союзников наверху было невероятно трудно, и вычисляли их на раз-два, стоит малейшему слуху из Центра просочиться в нижние районы. Орен работал с нами почти три года, и спасала его лишь роль живого барометра для понимания настроения верхушки.

Кресло под Призраком тихо скрипнуло, и теперь на меня смотрели его собранные, решительные глаза.

– В эту пятницу в Аурелию прибудет курьер. Он должен передать Культу дневник куратора одной из Селекционных Общин.

Обычно содержание таких дневников – это сухие отчеты: статистика по партиям, генетические маркеры, иногда попадаются личные заметки. Но в большинстве своем – результаты экспериментов.

Удачные, по мнению Культа, экземпляры отбирались. Неудачные списывали как брак и отправляли на фабрики батарейками. Получалось идеально безотходное производство. Из одних делали солдат с промытыми мозгами, другие использовались как магическое топливо для их же создания.

И от воспоминания, что меня самого отнесли к «удачным», ребра под стянутой кожей клейма пронзила жгучая, знакомая, фантомная боль.

– Эти сведения не стоят того, – со скепсисом в голосе произнес я.

Мой опыт подсказывал: информацию Орену вбросили намеренно. его проверяли. Выясняли, не работает ли он на Харрисинов. Гипотетически, из дневника можно узнать расположение Общины или ее фабрик. Но мы и так их найдем, рано или поздно. Вопрос в другом: сможем ли найти замену агенту в канцелярии Центра?

– Куратор, которому принадлежал дневник, работал с фабрикой под Нентой, – спокойно парировал Вейс. – А по слухам, туда попал аномальный экземпляр…

– Ребенок, – резко оборвал я его ровным тоном.

Грудь мгновенно вспыхнула магическим жаром, словно в ней зажглось целое солнце. Хорошо, что рука уже лежала на спинке дивана, свешиваясь так, что сжавшиеся в кулак пальцы были скрыты от глаз Вейса. Всего одно слово – «экземпляр». А внутри – настоящее пекло, умело прикрытое снаружи эталонным безразличием.

– Прости, – негромко поправился он. – Аномальный ребенок.

Я видел, как он это произнес. Реян Вейс – прагматик до мозга костей. его мир строится на пользе, целесообразности и трезвом расчете. Но в последнее время его эмоции все чаще берут верх. Оно и понятно, жизнь нанесла ему удар ниже пояса, а с возрастом все сложнее себя контролировать.

его дочь однажды пропала. Призрак смог выяснить, что это дело рук Культа. Годы поисков привели его в одну из Общин. Когда он нашел ее, от прежней девочки ничего не осталось. Он привез ее обратно домой, но она умерла вскоре после этого.

Именно тогда Культ Изобилия, вещавший о добровольном послушании, предстал перед ним апогеем лицемерия. Именно тогда золотая Аурелия, в которой он беззаботно жил и честно служил, оказалась прогнившей насквозь. Он увидел изнанку системы. И с той поры желал уничтожить ее до основания.

Пока длилось молчание, взгляд Вейса снова затуманился, и мне пришлось вернуть его к разговору:

– Что за аномалия?

– Способности, – ответил он, не выходя из своего полуотстраненного состояния. – Одной из тамошних батареек интересовался лично Опиавус.

Насколько я знал, фабрику под Нентой Харрисины раскрыли. Рейд прошел не лучшим образом, но кое-кого спасти удалось. Однако зачем правителю Аурелии влезать в дела Культа? С отбором подходящей магии они и так справлялись на ура.

– Зачем?

Глаза Вейса прояснились, но ответа не последовало. Вместо него он медленно поднял руку ладонью вверх. Над кожей заклубился черный дым, быстро сгущаясь в небольшое темное облачко. Через пару мгновений из него оформился черный фамильяр-воробей. Птица встрепенулась, отряхнулась и метнулась в окно.

– Магия одной из гиен.

Я невольно стиснул челюсти при упоминании этих мифологических существ.

Древние богини-гиены. Первая – Воратрикс, олицетворение забвения, та, что стирает память у всех и обо всем. Верили, что именно от нее пошла магия предвидения. Вторая – Дируптрикс. Сущность хаоса, войны и безумия, прародительница огненной магии. В Общине, где выводили таких, как я, ее и считали нашей Матерью.

– Какой из? – спросил я, уже чувствуя подвох.

Пока Вейс молчал, выдерживая паузу, в голове беспорядочно роились мысли. Вряд ли это была Дируптрикс. С ней селекционеры любили работать, и людей с разрушительной магией хватало. Значит, остается Воратрикс. Но неужели Культ упустил юного пророка? До сих пор они вычисляли каждого, даже если тот мог лишь угадывать настроения. Что-то здесь все равно не сходится.

– Младшей, – наконец проговорил Призрак. – Мориенс.

Брови у меня сами собой выгнулись в дугу. Я даже непроизвольно подался вперед, не веря своим ушам.

– Ты шутишь? Да это же сказка для запугивания детей у костра.

– Возможно, но тогда зачем Культ подчищает любое упоминание о ней?

– Потому что люди и так отлично мрут, – из меня вырвался скептический хриплый смешок. – Суеверные тут же увидели бы в этом волю гиены-смерти. Чем меньше толпа знает, тем крепче спит.

Мои доводы не произвели на Вейса никакого впечатления. Он лишь оценивающе смерил меня взглядом и заговорил тем назидательным, спокойным тоном, который я знал слишком хорошо:

– ее магия связана не только со смертью. Но и с возрождением.