Лед и пламя. Убийство под сонет. Бриллиантовый фальш-фейерверк

— —

Допрос второй: Маргарита Ланская

Маргарита Викторовна Ланская вплыла в будуар, как вплывают в театральную ложу — с сознанием собственной значимости. Полная блондинка с ухоженным лицом и капризным ртом. Одета в шёлковое платье цвета бордо, с глубоким декольте, совершенно не подходящее для мартовской погоды. На пальцах — кольца с камнями (настоящие? надо проверить), на запястьях — браслеты. Пахло от неё сладкими духами — слишком сладкими, приторными. Анна невольно поморщилась.

— Маргарита Викторовна, присядьте.

— Я уже всё сказала вашему помощнику! — с порога заявила Ланская. — Я ничего не видела. Свет погас, я закричала — от неожиданности. Кто-то пробежал мимо меня. Я прижалась к стене. Больше ничего не помню.

— Сядьте, — повторила Анна спокойно, но в голосе её звякнул металл.

Маргарита села, поджав губы.

— Вы были близки с убитым?

— Я… — она запнулась. — Мы были друзьями.

— Друзьями? — Анна подняла бровь. — А по нашим сведениям, вы были любовниками.

— Кто вам сказал?! — вспыхнула Маргарита. — Это Ордынцева? Вечно она суёт нос не в своё дело!

— Не важно, кто сказал. Это правда?

Маргарита сдулась, как проколотый воздушный шар.

— Да, у нас был роман. Недолгий. Он был красив, талантлив, он говорил мне такие слова… Я потеряла голову. Муж ничего не знал. А потом Виктор меня бросил. Ради какой-то актриски из театра Мейерхольда.

— И вы обиделись.

— Обиделась? — Маргарита горько усмехнулась. — Я была в ярости. Я грозила ему, да. Грозила, что расскажу мужу, что он украл у меня запонки — бриллиантовые запонки моего мужа, которые я дала ему поносить на один вечер. А он не вернул. Сказал, что потерял. Но я знаю — он их не потерял. Он их кому-то отдал. Какой-то девке.

— Запонки — это серьёзно, — заметила Анна. — Бриллианты. Если муж узнает — скандал.

— Муж не просто устроит скандал, — прошептала Маргарита. — Он меня выгонит. И я останусь ни с чем. Понимаете? Я завишу от него полностью. У меня нет ничего своего. Даже это платье куплено на его деньги. Я не могла рисковать.

— Настолько не могли, что решились на убийство?

— Нет! — Маргарита вскинула голову. — Я не убивала. Клянусь. Я хотела, чтобы он вернул запонки, — да. Я даже угрожала ему. Но убить? Нет, я не способна. Я боюсь крови.

— Где вы были в момент удара?

— В гостиной. У стола. Я стояла, пила вино. Когда свет погас, я закричала и прижалась к стене. Кто-то толкнул меня — кажется, Глеб, художник. Он пробежал мимо. А потом я услышала шум — там, у камина. Но я ничего не видела, было темно.

— Вы не заметили, кто выходил из комнаты до того, как погас свет?

Маргарита задумалась.

— Берг вышел. Я видела — он пошёл в коридор с папиросой. И ещё… Ордынцева. Она выходила на кухню за вином. Но это было раньше, за полчаса до всего.

Анна записала. Лилия выходила. Когда именно? Это нужно уточнить.

— Пока свободны. Если понадобитесь — вызову.

Маргарита встала, поправила платье и вышла, стуча каблучками. Анна посмотрела ей вслед. Мотив есть, но труслива. Хотя, с другой стороны, загнанная в угол женщина способна на всё.

— —

Допрос третий: Глеб Студенецкий

Глеб Студенецкий вошёл, не спрашивая разрешения, и сел на кушетку, широко расставив ноги. Молодой, лет тридцати, в косоворотке и пиджаке, перепачканном краской. От него пахло скипидаром и табаком. Руки большие, с въевшейся под ногти краской — синей, зелёной, красной. Анна обратила внимание на красную — свежую, ещё не отмытую.

— Глеб Андреевич, — начала она, — вы были знакомы с убитым?

— Был, — коротко ответил художник. — И не жалею, что его убили. Собаке собачья смерть.

— Почему так резко?

— Потому что он был подлец. — Студенецкий говорил отрывисто, словно рубил слова топором. — Он разбил мою скульптуру. Я работал над ней два месяца — для выставки «Новое искусство» в Политехническом. Это была голова Маяковского — в кубистической манере. Златогоров пришёл ко мне в мастерскую пьяный, стал насмехаться, сказал, что это «беспомощный кубизм». Я его толкнул — он упал на скульптуру и разбил её. Вдребезги. А потом заявил, что я сам виноват — нечего было ставить её посреди мастерской.

— И вы его за это убили?

— Если бы я убивал всех, кто мне мешает, Москва бы обезлюдела, — усмехнулся Студенецкий. — Я хотел его избить, да. Даже собирался. Но не сегодня. Сегодня я просто пил. Пил всё время, пока он читал свои дурацкие стихи. А когда погас свет, я встал и пошёл к двери — хотел выйти на воздух, голова кружилась.

— Вы кого-нибудь задели в темноте?

— Кажется, Маргариту. Она стояла у стены. Я её толкнул, извинился. Но из комнаты не вышел — дверь была заперта.

— Заперта? — Анна насторожилась. — Дверь в гостиную была заперта?

— Ну, не заперта, а притворена. Кто-то её придерживал с той стороны. Я дёрнул — не открывается. Плюнул и вернулся на место. А потом уже крик.

Вот это важно. Кто-то держал дверь снаружи. Значит, убийца или сообщник был в коридоре. Берг? Берендеева? Кто-то ещё? Анна записала в блокнот жирным шрифтом: «ДВЕРЬ — КТО ДЕРЖАЛ???»

— У вас на рукаве красная краска, — заметила она.

Студенецкий глянул на рукав.

— Это не краска. Это сурик. Я грунтовал холст. Красный цвет — для фона. Если вы думаете, что это кровь — проверьте, я не возражаю.

— Проверим, — пообещала Анна. — Пока свободны.

Художник вышел. Мотив у него был, но слишком прямой, слишком грубый. И он не стал бы врать про дверь — это было сказано искренне.

— —

Допрос четвёртый: Клавдия Суркова

Клавдия Тихоновна Суркова вошла тихо, почти бесшумно, и села на краешек кушетки, сжав на коленях ридикюль. Маленькая, невзрачная, в сером платке, надвинутом на лоб. Пальцы с обкусанными ногтями теребили застёжку ридикюля. Анна обратила внимание на пальцы — подушечки были синеватыми. Чернила. Фиолетовые чернила.

— Ваше имя и профессия?

— Клавдия Тихоновна Суркова. Я стенографистка. Работаю в издательстве «Новая Москва», а также беру частные заказы — печатаю рукописи.

— Вы были знакомы с убитым?

— Да, — голос Сурковой был тихий, как шелест бумаги. — Я печатала его рукописи. И его стихи.

— Близко?

— В каком смысле?

— В личном.

Суркова покраснела — пятнами, некрасиво.

— Он… он оказывал мне знаки внимания. Говорил комплименты. Говорил, что я — его муза. Но я понимала, что это не всерьёз. Он всем такое говорил.

— И вы не обижались?

— Обижалась, — призналась она. — Но что я могла? Я — маленький человек. А он — звезда. Я была рада просто быть рядом.

Анна посмотрела на неё внимательно. Маленький человек? Или смертельно обиженная женщина?

— Где вы были в момент удара?

— У стола. Я разливала вино. Когда свет погас, я замерла на месте. Я боялась пошевелиться — вдруг что-нибудь разобью. Я слышала шаги — кто-то прошёл мимо меня к камину. Но кто — не знаю.

— Вы не заметили ничего необычного до того, как погас свет?

Суркова задумалась.

— Было душно. Кто-то открыл окно в коридоре — я слышала, как скрипнула форточка. И ещё… пахло духами. Ландышем. Но это, наверное, духи хозяйки.

Анна записала. Ландыш. Лилия пахла ландышем. Но она была в комнате, когда свет погас? Или выходила? Это нужно проверить.

— У вас чернила на пальцах, — заметила Анна.

Суркова отдёрнула руки.

— Да, я печатала. Перед вечером. Срочный заказ.

— Что печатали?

— Стихи. Для Виктора Платоновича. Он попросил перепечатать несколько стихотворений для сегодняшнего чтения.

— У вас есть копия?

— Нет. Он забрал всё.

— У вас своя машинка?

— Да, «Ундервуд». Старая. Буква «а» западает.

Анна сделала пометку. Машинка с дефектной буквой «а». Та самая, на которой напечатан обрывок? Надо будет сравнить.

— Пока свободны.

Суркова вышла, всё так же бесшумно. Анна смотрела ей вслед и думала: обиженная женщина, знавшая о рукописях, имевшая доступ к стихам и к машинке. Мотив — неразделённая любовь, возможно, унижение. Но способна ли она на удар ножом?

— —

Допрос пятый: Раиса Берендеева

Раиса Павловна Берендеева вошла последней. Она не села — осталась стоять, высокая, сухощавая, в тёмно-сером платье, строгом и элегантном одновременно. Ей было под пятьдесят, но держалась она с достоинством, которое не могли поколебать ни ночной допрос, ни соседство с трупом. От неё пахло ладаном и сухими травами. Анна невольно почувствовала уважение.

— Раиса Павловна, вы были знакомы с убитым?

— Была, — голос Берендеевой был низкий, грудной. — Я знала Виктора семь лет. Я открыла его талант. Я издала его первый сборник. Я… была его покровительницей.

— В каком смысле?

— Во всех смыслах, — она чуть усмехнулась. — Не притворяйтесь, что не понимаете. Я была старше, он был молод. Я давала ему деньги, связи, идеи. А он — он давал мне иллюзию молодости. Мы расстались два года назад. Он нашёл себе других муз — помоложе.

— Вы обиделись?

— Я была в ярости. Но не из-за него. Из-за себя. Из-за того, что позволила себя обмануть. Я умная женщина, товарищ Петрова. А повела себя как гимназистка.

— Где вы были сегодня вечером?

— Я зашла к Лилии — мы старые знакомые. Я хотела повидать Виктора. Он избегал меня последние месяцы. Я пришла, посидела немного, выпила чаю. А потом ушла.

— Когда?

— За полчаса до чтений. Я не хотела слушать его новые стихи. Они причиняли боль.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы ушли?

— Дворник, наверное. Я с ним поздоровалась, когда выходила. И консьержка внизу — она всегда сидит с вязанием.

Анна записала: «Берендеева — ушла до убийства — подтвердить дворником и консьержкой». Но в голове у неё уже вертелось сомнение. Ушла — а потом? Могла вернуться? Могла прятаться в коридоре?

— У вас были причины желать его смерти?

— Причины — да. Желания — нет. Я перегорела. Знаете, как угли в камине: вроде горячие, а огня уже нет. Я желала ему забвения. Чтобы его забыли, как он забыл меня. Смерть — это слишком быстрый конец. Слишком красивый. Он не заслужил красивой смерти.

— Пока свободны, — сказала Анна. — Но проверю ваши показания. Имейте в виду.

— Проверяйте, — спокойно ответила Берендеева. — Мне скрывать нечего. Я сказала правду.

Она вышла, и Анна долго смотрела на закрытую дверь. Умна. Хладнокровна. Способна на многое. Но убийца ли?

— —

Допрос шестой: Лилия Ордынцева

С Лилией Ордынцевой Анна говорила последней. Она вернулась в будуар, села на кушетку — та жалобно скрипнула под её весом, — и приготовилась слушать.

Лилия вошла, плотно притворила за собой дверь и села напротив, на стул с гнутой спинкой. Сидела прямо, но без напряжения. Пальцы спокойно лежали на коленях.

— Стилет ваш? — спросила Анна, хотя уже знала ответ.

— Мой. Подарок покойного мужа. Лежал на каминной полке. Любой мог взять.

— Вы были близки с убитым?

Лилия помолчала. Анна заметила, как пробежала по её лицу тень — не страха, скорее, сожаления.

— Был эпизод. Краткий и неудачный. Он длился недолго — несколько недель, прошлой осенью. Я написала ему несколько писем. Глупых, восторженных писем. Я думала, что влюблена, а на самом деле просто… замёрзла. Одиночество, знаете ли, располагает к ошибкам.

— Что было в письмах?

— Стихи. Рассуждения о жизни. И несколько неосторожных фраз — о советской власти, о новой Москве, о том, как тяжело жить, когда ты «бывшая». Ничего особенного, но при желании можно истолковать как антисоветскую агитацию. Он угрожал передать их в одно издательство.

— Когда?

— Вчера. Перед вечером. Мы поссорились здесь, в этой комнате. Он поставил условие: либо я возобновляю отношения, либо письма уходят в печать. Я отказалась. И тогда он сказал: «Ты пожалеешь».

— И вы пожалели?

— Нет. Я разозлилась. Но не настолько, чтобы убивать. Я решила, что сама пойду в издательство и расскажу всё. Пусть лучше меня арестуют за глупость, чем шантажируют. Но я не успела.

— Мотив, значит, был.

— Мотив — да, — согласилась Лилия. — Но именно поэтому я не могла его убить. Слишком очевидно. Мой дом, мой стилет, мои письма. Любой следователь первым делом заподозрил бы меня. А я не самоубийца.

— Если бы вы хотели убить — как бы вы это сделали?

Лилия чуть улыбнулась.

— Яд. Тихо, незаметно. Подсыпала бы в чай. У меня есть мышьяк — от крыс, в кладовке. Или снотворное — его можно достать в аптеке. Через неделю он бы просто не проснулся, и никто бы не связал его смерть со мной. Но я этого не сделала. Потому что я не убийца, товарищ Петрова. Я просто глупая женщина, которая влюбилась не в того.

Анна смотрела на неё и понимала: говорит правду. Или очень умело лжёт. Но интуиция — старая, испытанная интуиция, — подсказывала первое.

— Пока под подозрением, — сказала она, закрывая блокнот. — Завтра жду вас в МУРе. Пропуск закажу. Будем говорить официально.

— Я приду, — ответила Лилия. — Мне скрывать нечего.

— —

Возвращение на Пресню

Утро уже вступило в свои права, когда Анна вышла из квартиры на Большой Никитской. Тело увезли в морг, эксперты собрали улики, свидетели разошлись по домам — каждому было велено не покидать Москву и ждать вызова. Анна спустилась по мраморной лестнице, кивнула заспанному дворнику в фартуке (завтра же допросить!), села в «форд» и велела Васе ехать на Пресню.

В коммуналке уже кипела утренняя жизнь. На кухне переругивались соседки, где-то плакал ребёнок, пахло жжёной кашей и керосином. Анна прошла в свою комнату, сняла шинель, сапоги, рухнула на кровать. В голове крутились обрывки допросов, лица, слова.

Берг — обида, но слаб.

Ланская — страх, но труслива.

Студенецкий — злость, но прям.

Суркова — унижение, но тиха.

Берендеева — месть, но холодна.

Ордынцева — мотив и оружие, но умна.

Кто? Кто из них ударил ножом в темноте? И главное — где рукопись? Где тетрадь, из которой Златогоров воровал стихи? Она может быть ключом ко всему.

Анна закрыла глаза. Завтра — нет, уже сегодня — она вызовет Лилию в МУР и начнёт всё сначала. А пока — спать. Хотя бы час.

— — — — Глава третья

Утро Анны Петровой началось не с будильника — будильника у неё не было, — а с оглушительного грохота на коммунальной кухне. Кто-то уронил сковороду. Чугунную, судя по звуку. Сковорода ударилась об пол, потом, кажется, отскочила от стены, и завершила свой путь в чьём-то ведре. За этим последовала тишина — та особенная, насторожённая тишина, которая наступает перед бурей, — а потом грянул скандал. Два женских голоса, высокий и низкий, сцепились в перебранке с такой скоростью, что Анна, ещё не открыв глаз, уже знала: день будет долгим.

Она села на кровати, спустила ноги на холодный пол. В комнате было зябко — батареи еле теплились, а за окном мартовский ветер гнал по серому небу рваные облака. Анна потянулась, хрустнула суставами, покрутила головой. Шея затекла — вчера, вернувшись с Большой Никитской, она заснула в неестественной позе, не раздеваясь, поверх одеяла, и проспала так часа четыре, не больше. Гимнастёрка помялась, ремень врезался в бок, на щеке остался след от пуговицы.

Она встала, накинула шинель поверх исподнего и вышла в коридор. Скандал на кухне достиг апогея: Марья Игнатьевна, раскрасневшаяся и грозная, размахивала половником перед носом соседки Зины, молодой крикливой особы, работавшей на кондитерской фабрике. Предмет спора был, как обычно, территориальный: чья очередь мыть пол и почему опять занята чужая конфорка.

— Девоньки, — сказала Анна хрипло, проходя мимо, — войну закончили семь лет назад. Дайте умыться.

Соседки притихли, но ненадолго — стоило Анне скрыться за дверью уборной, как перебранка возобновилась шёпотом. Анна умылась ледяной водой, почистила зубы порошком, пахнущим мятой и мелом, пригладила волосы. Из зеркала на неё смотрело лицо, которое выглядело старше своих двадцати восьми. Ничего, бывает. После первого допроса всегда так — будто из тебя вытянули все соки, а взамен ничего не дали.

На кухне Марья Игнатьевна, уже остывшая, наливала морковный чай.

— Садись, Анюта. Каша сегодня пшённая, на воде, но с постным маслом. Не побрезгуй.

— Не побрезгую.

Анна села за общий стол, покрытый выцветшей клеёнкой с нарисованными розами, и принялась за кашу. Каша была жидкая, крупинки плавали отдельно, но после вчерашнего куска хлеба с яйцом это был почти пир. Марья Игнатьевна сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела, как Анна ест.

— Ну что, нашла убивца?

— Пока нет.

— А чего так? Раньше ты быстрее находила. Помнишь, в прошлом годе, когда бухгалтера на Мясницкой порешили — ты за три дня управилась.

— Там было просто, — сказала Анна, отодвигая пустую тарелку. — Бухгалтера убил компаньон из-за денег. Всё по бумагам видно: приход, расход, недостача. А тут — поэты. У них не приход и расход, а рифмы и страсти. Другой материал.

— Поэты — это которые стихи сочиняют? — уточнила Марья Игнатьевна. — У нас в семнадцатом один такой квартировал. Всё ходил по комнате и бормотал: «Я — гений, я — гений». А потом украл у меня серебряную ложку и пропал. Так что ты им не верь. Они с виду возвышенные, а на деле — как все: жрать хотят.

Анна усмехнулась, допила чай и пошла одеваться. Шинель она сменила на форменную гимнастёрку, надела ремень, кобуру, проверила наган. Сунула в карман блокнот, карандаш, пачку «Казбека». Сегодня предстоял разговор с Ордынцевой — на этот раз официальный, в кабинете, с протоколом. А потом — кто знает? Может быть, обыск, может быть, очные ставки, может быть, что-то ещё.

Она вышла из коммуналки в начале девятого. На лестнице по-прежнему было темно — лампочку так и не вкрутили. Анна спускалась ощупью, считая ступеньки. Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать… Перила липли к ладони. У подъезда её ждал Вася, хмурый и невыспавшийся.

— В МУР, товарищ Петрова?

— В МУР.

— —

Здание Московского уголовного розыска на Петровке встретило Анну привычным шумом: хлопали двери, стучали пишущие машинки, кто-то кого-то звал по фамилии, в коридоре курили двое оперативников, обсуждая вчерашнюю облаву на Сухаревке. Пахло махоркой, сыростью, казённым сукном и ещё чем-то едва уловимым — не то карболкой, не то дешёвым одеколоном. Анна прошла в свой кабинет на втором этаже, сняла шинель, повесила на гвоздь у двери и первым делом заварила чай. Электрический чайник на подоконнике был её личной привилегией — сама купила, сама починила, сама берегла от посягательств коллег.

Кабинет был маленький, но свой. Стол, два стула, шкаф с папками, в углу — железная кровать, заправленная серым одеялом. На столе — чернильница, лампа под зелёным абажуром, стопка сводок за последние дни. Анна пролистала сводки: кража на Даниловском рынке, драка в пивной на Таганке, семейный скандал с поножовщиной в Замоскворечье. Обычная московская рутина. Убийство поэта на Большой Никитской среди этой рутины выглядело чужеродно, как бриллиантовая запонка в куче битого стекла.

Она закурила, откинулась на спинку стула и стала ждать.

Лилия Ордынцева явилась ровно в десять, минута в минуту. Анна услышала её шаги ещё из коридора — лёгкие, но уверенные, не шаркающие, как у большинства посетителей МУРа. Дверь открылась, и Лилия вошла.

На ней было то же серое пальто с лисьим воротником, которое Анна запомнила ещё по первой встрече. Пальто было старое, довоенное, но хорошего покроя — такие носили дамы из общества, не привыкшие экономить на портных. Маленькая шляпка с вуалью, перчатки, лакированный ридикюль. От Лилии пахло ландышем — те же духи, что и вчера в будуаре. Анна обратила внимание на её лицо: бледное, но спокойное, без следов истерики или страха. Только под глазами залегли тени — значит, тоже не спала.

— Доброе утро, товарищ Петрова, — сказала Лилия, прикрывая за собой дверь.

— Доброе, — Анна указала на стул. — Присаживайтесь, гражданка Ордынцева. Папиросу?

— Если позволите.

— Я же сказала: я сама смолю. Курите на здоровье.

Лилия достала из ридикюля длинную папиросу, серебряный мундштук, закурила. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с дымом анниного «Казбека». Анна раскрыла блокнот, подвинула к себе чернильницу.

— Разговор будет официальный, — предупредила она. — Всё, что вы скажете, будет записано в протокол. Так что думайте, прежде чем говорить.

— Я понимаю.

— Тогда начнём. Расскажите мне о вчерашнем вечере. Всё, что помните. Кто был, где сидел, кто с кем говорил. Каждая мелочь может оказаться важной.

Лилия затянулась, чуть прикрыла глаза — не от усталости, а собираясь с мыслями.

— Хорошо. Я расскажу всё по порядку. Вечер начался в восемь. У меня бывают такие вечера раз в месяц — я называю их «салоном», хотя это громко сказано. Просто собираются люди, которым интересно искусство. Поэты, художники, музыканты. Иногда заходят меценаты — те, у кого ещё остались деньги на покровительство музам. Вчера было семеро, не считая меня. Ипполит Берг — он пришёл первым. Маргарита Ланская — она опоздала, как всегда. Глеб Студенецкий — мой давний друг, он помогает мне развешивать картины. Клавдия Суркова — она приходит пораньше, помогает с сервировкой. И ещё двое — супруги Никольские, но они ушли до чтений: у Никольской разболелась голова. Их я не считаю — они точно не имеют отношения к убийству. И, наконец, Раиса Павловна Берендеева — она зашла ненадолго, посидела, выпила чаю и ушла до начала чтений.

— Так. Кто где сидел?

— В гостиной у меня два дивана, кресла, стулья. Я сидела у камина — там моё любимое место. Рядом со мной, на диване, сидели Златогоров и Клавдия — он попросил её сесть рядом, чтобы она стенографировала его чтение. Напротив, на втором диване, — Маргарита и Глеб. Берг сидел в кресле у двери. Берендеева — в дальнем углу, на банкетке. Когда она ушла, место осталось свободным.

— О чём говорили до чтений?

— О разном. О новой постановке у Мейерхольда. О том, что вышел новый журнал «На посту» и там опять кого-то разгромили. Маргарита хвасталась новым колье — муж подарил. Берг рассказывал о своём неоконченном романе в стихах. Виктор больше молчал — он был напряжён. Я заметила это, но не придала значения. Думала — нервничает перед чтением.