Лед и пламя. Убийство под сонет. Бриллиантовый фальш-фейерверк
- -
- 100%
- +
— Потом он начал читать?
— Да. Я предложила начать чтения около девяти. Виктор читал первым. Он встал у камина, спиной к огню, и начал. Стихи были… злые. Очень злые. Он высмеивал старую школу — символистов, акмеистов, — называл их «кладбищенскими цветами». Берг сидел красный как рак. Потом он перешёл на женщин — прочитал цикл, посвящённый «музам», где каждая муза была узнаваема. Маргарита узнала себя и едва не расплакалась. Глеб сидел с каменным лицом, но пальцы у него дрожали. Я пыталась его остановить — предложила тост, — но он только отмахнулся и продолжил.
— Что за тост?
— За искусство. За вечное искусство. Я встала, подняла бокал. И в этот момент свет погас.
— Вы видели, кто выходил до этого?
— Берг выходил курить — он всегда курит в коридоре. Глеб тоже выходил — ему нужно было проветриться, он много пьёт в последнее время. Маргарита выходила поправить макияж — у меня в коридоре зеркало. Клавдия выходила за новой бутылкой вина — я просила её принести из кладовки.
— Кто-нибудь из них мог вывернуть пробки?
Лилия задумалась.
— Щиток находится в конце коридора, рядом с кладовкой. Клавдия проходила мимо. Берг курил у окна, это рядом со щитком. Глеб тоже там был — он говорил, что рассматривал картину на стене. Маргарита — нет, она крутилась у зеркала, это в другом конце. Но кто именно вывернул пробки — я не знаю. Может быть, это вообще случайность. Проводка в доме действительно старая.
— После того как свет зажгли — что вы увидели?
— Златогоров лежал на полу у камина. Стилет торчал из груди. Клавдия кричала. Маргарита рыдала. Берг стоял в дверях с побелевшим лицом. Глеб пытался нащупать пульс у Виктора, но было уже поздно. Я велела всем оставаться на местах и позвонила в милицию.
Анна дописала последние слова и отложила ручку. Теперь — главное.
— Кому Златогоров перешёл дорогу? — спросила она, глядя Лилии прямо в глаза. — Кроме вас.
Лилия выдержала взгляд.
— Всем. Всем, кто был в комнате. Бергу — он высмеял его стихи и, кажется, украл его ранние строки. Маргарите — он бросил её и, по слухам, украл бриллиантовые запонки мужа. Глебу — он разбил его скульптуру. Клавдии…
Она запнулась.
— Что — Клавдии? — подтолкнула Анна.
— Клавдии он сделал больнее всего. Я узнала об этом недавно, буквально за неделю до вечера. Он украл её рукопись.
— Украл рукопись? — Анна отложила папиросу, которую до этого вертела в пальцах, и подалась вперёд. — Вот с этого — подробнее.
Лилия вздохнула, затушила папиросу в пепельнице — фарфоровой, с золочёным ободком, — и начала рассказывать.
— Клавдия Суркова — стенографистка. Она печатает рукописи. Скромная, незаметная, но, как выяснилось, она пишет стихи. Не гениальные, нет, — но искренние, живые. Она показала их Златогорову — попросила его мнения. А он сказал: «Дайте мне тетрадь, я посмотрю внимательнее». Она дала. Через месяц вышел его «Пульс хаоса» — сборник, который сделал ему имя. И там, среди его стихов, были её строки. Переписанные, изменённые, но её. А тетрадь он ей не вернул. Сказал: «Потерял где-то. Но вы не расстраивайтесь — там всё равно было сыро».
— И она узнала об этом только сейчас?
— Да. За неделю до вечера она пришла ко мне на кухню, плакала. Говорила, что хотела пойти к нему, потребовать объяснений, но боялась. Боялась, что он поднимет её на смех, выставит дурой. Так и случилось — когда она всё-таки решилась заговорить с ним, он назвал её «бесталанной кухаркой» при всех. При всех, Петрова. Представляете, каково это? Сидеть в углу, перепечатывать чужие тексты, мечтать о чём-то большем — а потом тебя втаптывают в грязь.
Анна молчала. Она представила себе эту Клавдию — серый платок, обкусанные ногти, дрожащие пальцы в чернилах, — и почувствовала, как внутри закипает глухая злость. Не на Клавдию. На Златогорова.
— Значит, у неё был мотив, — сказала она вслух. — Месть за украденную рукопись. Месть за унижение.
— Да. Но, Петрова… — Лилия замялась. — Я не верю, что Клавдия могла убить. Она слишком… сломленная. Понимаете? Такие люди не убивают. Они плачут, пьют капли, пытаются отравиться — но не бьют ножом в темноте. Для этого нужна другая натура. Хищная. А она — жертва.
— Жертвы иногда кусаются, — заметила Анна. — И довольно больно. Ладно, продолжим. Кто ещё?
— Берендеева, — сказала Лилия. — Раиса Павловна. Она была его первой покровительницей. Они вместе семь лет — он жил за её счёт, она его продвигала. А потом он бросил её — ради молодых. И не просто бросил — высмеял. Написал стихотворение «Старой музе», где назвал её «нафталинной бабочкой». Это было жестоко. Раиса Павловна — гордая женщина. Она такого не прощает.
— Но она ушла до чтений.
— Она сказала, что ушла. Я не проверяла. Она могла остаться в коридоре, спрятаться. У меня большая квартира, много углов.
Анна записала: «Берендеева — остаться в коридоре? Проверить с консьержкой». Потом откинулась на спинку стула и закурила новую папиросу.
— Интересная у вас компания, гражданка Ордынцева, — сказала она. — Вор, плагиатор, шантажист — и при этом все его любили. Или ненавидели. Впрочем, это, кажется, одно и то же в ваших кругах.
— В наших кругах, — тихо повторила Лилия. — Вы говорите так, будто я — часть какого-то другого мира. Но я такая же, как вы. Просто у меня другие привычки. Я тоже встаю по утрам, пью чай, считаю копейки до зарплаты. Просто я ещё и стихи читаю. Разве это преступление?
Анна посмотрела на неё. На бледное лицо, на тонкие пальцы, сжимающие мундштук, на упрямо поджатые губы.
— Нет, — сказала она наконец. — Не преступление. Но вы мне всё-таки скажите: кто, по-вашему, это сделал? Вы их знаете. Вы видели их лица, когда погас свет. Кто из них способен ударить ножом?
Лилия долго молчала. Анна уже думала, что она не ответит, но та заговорила — медленно, тщательно подбирая слова:
— Берг — нет. Он слаб. Маргарита — нет. Она труслива. Глеб — он силён, он мог бы ударить, но он слишком прям. Если бы он убил, он бы не прятался в темноте — он бы ударил при всех. Клавдия… я уже сказала. Остаётся Берендеева. Или я. Или кто-то, кого мы не учли.
— Или вы, — повторила Анна. — Вы не снимаете с себя подозрения?
— Нет. Я понимаю, что выгляжу хуже всех. Мой дом, мой стилет, мои письма. Но я не убивала. И я хочу, чтобы вы нашли убийцу. Не для того, чтобы обелить меня — для того, чтобы справедливость восторжествовала. Вы верите в справедливость, товарищ Петрова?
Анна затушила папиросу.
— Я верю в улики. В факты. В то, что можно доказать. Справедливость — это слишком красивое слово. Я им не пользуюсь.
— А зря, — сказала Лилия. — Иногда красивые слова — единственное, что у нас есть.
Они помолчали. За окном прогудел автомобиль. В коридоре кто-то громко звал Лёвушкина.
— Ладно, — сказала Анна, закрывая блокнот. — На сегодня всё. Вы свободны, но из города не уезжайте. И будьте готовы к тому, что я вызову вас снова. Возможно, сегодня же.
— Я буду готова, — Лилия встала, поправила шляпку. — И, Петрова…
— Что?
— Если я вам понадоблюсь — в любое время. Я хочу помочь. Это моё личное дело теперь.
Она повернулась и вышла — прямая, стройная, всё с тем же достоинством, которое так поразило Анну в первую встречу. Дверь закрылась. В кабинете остался только запах ландыша и табачного дыма.
Анна долго сидела, глядя на захлопнувшуюся дверь. Потом встала, подошла к окну, посмотрела во двор. Там дворник колол лёд, мальчишки играли в снежки, женщина в платке развешивала бельё. Обычная московская жизнь. А в кабинете на столе лежало дело, которое никак не хотело раскрываться.
Шесть подозреваемых. Шесть мотивов. И ни одной зацепки, кроме фиолетовых чернил, дефектной буквы «а» и слухов об украденной рукописи.
Анна докурила папиросу, надела шинель и вышла в коридор. Нужно было найти Гришу и ехать к Сурковой. Если рукопись — ключ, то начинать нужно с неё.
— — Глава четвёртая
Прошло два дня. Дело о смерти Златогорова не сдвинулось с мёртвой точки ни на дюйм. Анна провела эти дни в хлопотах: допросила дворника с Большой Никитской (тот ничего не видел, но слышал, как наверху хлопнула дверь за несколько минут до крика), проверила алиби Берендеевой (консьержка подтвердила — выходила, но когда именно, точно не помнит, «может, за полчаса, а может, и раньше»), послала Гришу в издательство «Новая Москва» за образцами печатных машинок. Но всё это были крохи, не складывавшиеся в цельную картину.
А в четверг утром служебный «форд» сломался. Вася Коростылёв, чертыхаясь, копался в моторе, а начальник отдела, товарищ Рыбаков, вызвал Анну к себе и сообщил пренеприятнейшее известие: машина в ремонте до понедельника. Так что по городу придётся своим ходом.
— Своим так своим, — буркнула Анна, выходя из кабинета.
И тут ей пришла в голову мысль. Она накинула шинель, сунула в карман блокнот и пачку «Казбека» и пешком отправилась на Большую Никитскую.
Лилия Ордынцева открыла дверь не сразу. Анна успела дважды нажать на кнопку звонка — старомодного, с бронзовой улиткой, — и уже начала терять терпение, когда за дверью послышались лёгкие шаги, звякнула цепочка, и хозяйка предстала перед ней в домашнем платье тёмно-синего шёлка, с книгой в руке. Палец был заложен между страниц, как закладка.
— Товарищ Петрова? — Лилия явно не ожидала гостя. — Что-то случилось?
— Случилось то, что у нас нет машины, — сказала Анна без предисловий. — А мне нужно к Бергу. Вы его знаете, я — нет. Так что собирайтесь. Будете моим консультантом по богеме.
— Консультантом? — Лилия чуть приподняла бровь. — Звучит почти как официальная должность. Мне полагается жалованье?
— Полагается гражданский долг, — отрезала Анна. — И благодарность в личном деле, если поможете раскрыть убийство. Одевайтесь теплее — на улице ветер.
Лилия не спорила. Она отложила книгу (Анна успела заметить название: Франс, «Остров пингвинов», кажется, французская сатира), накинула пальто, поправила шляпку перед зеркалом и взяла ридикюль. Через пять минут они уже спускались по мраморной лестнице.
— Как поедем? — спросила Лилия. — У вас же нет машины.
— Трамваем. Третий номер, до Арбата.
— Трамваем? — в голосе Лилии мелькнуло что-то среднее между удивлением и ужасом. — Я не ездила в трамвае с семнадцатого года.
— Поздравляю, — усмехнулась Анна. — Сегодня у вас памятный день. Будете осваивать пролетарский транспорт.
Они вышли на улицу. Мартовский ветер, сырой и пронизывающий, рванул полы пальто. Снег на тротуарах посерел, съёжился, из-под него проступали прошлогодние булыжники. Москва в этот час жила своей обычной жизнью: дворники скребли лёд, торговки у ворот предлагали семечки и мочёные яблоки, мальчишки бежали куда-то с криками, размахивая ранцами. Где-то далеко, у Никитских ворот, гудел трамвай.
Остановка была полна народу. Анна привычно втиснулась в толпу, Лилия держалась чуть позади, стараясь не касаться локтями чужих пальто. Когда трамвай подошёл — красный, дребезжащий, с облупленной краской на бортах, — толпа хлынула к дверям. Анна ухватила Лилию за рукав и потащила за собой.
— Не отставайте! Здесь не принято ждать, пока подадут руку.
В вагоне было тесно, душно и шумно. Пахло потом, махоркой, мокрой шерстью и ещё чем-то кисловатым — не то прокисшим молоком, не то дешёвым пивом. Под потолком висели поручни, за которые держались стоящие пассажиры. Анна ухватилась за один, Лилия, помедлив, взялась за другой — кончиками пальцев, словно боялась испачкаться. Трамвай дёрнулся и покатил, дребезжа стёклами.
— И часто вы так передвигаетесь? — спросила Лилия, стараясь удержать равновесие.
— Каждый день. Это вам не на извозчике с бубенцами.
— У меня нет извозчика. И бубенцов тоже нет. Но я предпочитаю ходить пешком.
— Ходить пешком полезно, — согласилась Анна. — Расширяет кругозор. Кстати, о кругозоре: вы сказали тогда, на допросе, что Берг — теоретик и не способен на удар ножом. А что он вообще за человек?
Лилия задумалась, поправляя шляпку, которую кто-то задел локтем.
— Ипполит Аркадьевич — человек прошлого века. Он родился в шестьдесят восьмом, если не ошибаюсь. Начинал как символист, печатался в «Весах», дружил с Брюсовым и Бальмонтом. Потом — война, революция, и он остался не у дел. Его не печатают, его имя забыто. Он живёт на случайные заработки: чистит столовое серебро, составляет каталоги для букинистов, иногда пишет рецензии в тонкие журналы. Но главное его занятие — помнить. Помнить, как всё было до. Это его проклятие.
— Проклятие или оправдание? — хмыкнула Анна. — Многие из ваших любят говорить: «Вот до революции…» — как будто это что-то объясняет. До революции, гражданка Ордынцева, люди тоже убивали. И воровали. И изменяли. Только квартиру на Большой Никитской имели не все.
Лилия чуть улыбнулась.
— Вы не любите интеллигенцию, товарищ Петрова?
— Я не люблю тех, кто ноет, — отрезала Анна. — Жизнь трудная у всех. У меня в коммуналке соседка — бывшая купчиха, всё потеряла, а не ноет. Перешивает старьё и радуется, что жива. А ваши поэты ходят по салонам, пьют контрабандное вино и жалуются, что их не печатают.
— Вы несправедливы, — сказала Лилия, и в голосе её впервые звякнула сталь. — Не все поэты пьют вино в салонах. Некоторые работают. Берг, между прочим, в девятнадцатом году работал в библиотеке — спасал книги от печек-буржуек. Он мёрз, голодал, но сохранил три тысячи томов. А вы говорите — ноет.
Анна посмотрела на неё с неожиданным интересом.
— Три тысячи? Это правда?
— Я могу показать вам эти книги. Они до сих пор в библиотеке на Воздвиженке. Ипполит Аркадьевич никогда этим не хвастается, но я знаю. Он не герой, нет. Он старый, испуганный, смешной в своём бархатном халате. Но он не бесполезный. Просто… он из другого времени. Как и я.
— Вы из другого времени? — Анна усмехнулась. — А по виду — наша, советская. Только шляпка подкачала.
— Шляпка у меня хорошая, — сказала Лилия с достоинством. — Венская. Ей десять лет, а она как новая. Между прочим, пролетарская шляпка: пережила революцию, Гражданскую войну и три обыска.
Анна невольно рассмеялась. Смех у неё был короткий, сухой, похожий на кашель, но искренний.
— Ладно, засчитано. Шляпка хорошая. А вы, Ордынцева, не такая уж тепличная барышня, какой кажетесь.
— Я и не кажусь. Это вы себе придумали.
Трамвай, лязгнув, остановился у Арбатской площади. Анна и Лилия выбрались наружу, вдохнули холодный воздух — почти свежий после трамвайной духоты.
— Нам сюда, — сказала Лилия, указывая в сторону арбатских переулков. — Ипполит живёт в подвале бывшего доходного дома. Это недалеко.
Они пошли по кривым арбатским переулкам, мимо облезлых особнячков, мимо лавок с выцветшими вывесками, мимо церкви, превращённой в склад. Снег здесь был грязнее, чем на Никитской, тротуары — уже, небо над головой — словно ниже.
— Почему вы решили ехать именно к Бергу? — спросила Лилия. — Он ведь уже дал показания.
— Показания — одно, а разговор на его территории — другое. Дома человек ведёт себя иначе. Кроме того, я хочу посмотреть, как он живёт. По тому, как человек живёт, можно многое понять.
— И что вы надеетесь понять?
— Пока не знаю. Но он единственный, кто был в коридоре в момент убийства. И единственный, кто утверждает, что свет погас случайно. Я ему не верю.
— А кому вы вообще верите?
— Никому, — коротко ответила Анна. — Пока не увижу улик. Идёмте.
Они свернули в подворотню, прошли через тёмный двор с поленницей дров и ржавой колонкой, спустились по обледенелым ступеням вниз. Дверь в полуподвал была обита дерматином, из-под неё тянуло сыростью. Анна постучала.
Дверь открылась не сразу. Сначала за ней послышалось шарканье, потом долгое звяканье засова, потом какое-то бормотание. Наконец дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Ипполита Берга — бледное, с красными прожилками на носу, с седой щетиной на подбородке. Он был в том же засаленном бархатном халате, что и на допросе, но теперь Анна разглядела, что халат когда-то был тёмно-зелёным, с шёлковыми отворотами. Теперь отвороты обтрепались, шёлк вытерся до основы.
— Вы? — Берг явно не ожидал гостей. — И вы, Лилия Сергеевна? Что случилось?
— Ничего не случилось, Ипполит Аркадьевич, — сказала Анна, отодвигая его плечом и входя внутрь. — Просто решили заглянуть. Поговорить.
— Но я уже всё сказал! — в голосе Берга зазвучали панические нотки. — Я выходил в коридор! Пробки!..
— Знаю, знаю. Пробки. Свеча. Коридор. Всё это вы уже рассказывали. А теперь расскажите что-нибудь новое.
Анна обвела взглядом комнату.
Это была не комната — это была берлога. Книги громоздились повсюду: на полках, на столе, на подоконнике, на полу, даже на стульях. Некоторые стопки достигали пояса. Книги были старые, с потрескавшимися корешками, с выцветшими золотыми буквами. Пахло плесенью, старой бумагой, кошками (кошек Анна заметила двух — одну на подоконнике, другую на груде рукописей) и ещё чем-то — кажется, вчерашними щами. В углу стояла печка-буржуйка с трубой, уходящей в заклеенное бумагой окно. На столе, среди книжного хаоса, Анна увидела тонкую брошюру в мягкой обложке. «Виктор Златогоров. Пульс хаоса. Стихи. 1926». Экземпляр был зачитан до дыр — обложка замусолена, страницы исчерканы карандашом.
Анна взяла брошюру, полистала. На полях, мелким бисерным почерком, шли пометки: «бездарно», «плагиат», «это моё!!!» (три восклицательных знака, нажатие такое, что карандаш прорвал бумагу), «украл у Бальмонта», «украл у Блока», «украл У МЕНЯ».
— Вы, значит, считали его бездарностью? — спросила Анна, показывая книгу.
Берг взорвался. Это был не гнев — это был долго сдерживаемый, клокочущий, почти истерический выплеск:
— Бездарностью?! Нет! В том-то и ужас, что он не был бездарностью! Если бы он был бездарен, я бы просто не обращал внимания. Но он был талантлив! Понимаете? Талантлив, но ленив. И бессовестен. Ему было проще украсть, чем придумать. Его «Пульс хаоса» — это перепев моих ранних вещей! Слышите? Моих! Я писал эти строки в девятьсот третьем, когда он ещё под стол пешком ходил! Он украл мои метафоры, мои ритмы, мои образы — он просто взял их и переставил местами! Я говорил ему — он смеялся! Я требовал объяснений — он отвечал: «Докажите». А как я мог доказать?
Берг замолчал, тяжело дыша. Лилия, стоявшая у двери, тихо вставила:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.