- -
- 100%
- +
— Пока я не взял тебя за руку в сарае, — сказал он.
Тишина. Длинная. Мягкая. Полная.
— Мне не страшно, — сказала я. И удивилась тому, что это было правдой. — А должно быть страшно — Феррон сказал, пятый уровень, я чуть не разнесла зал, — но мне не страшно. Потому что ты остановил это. Ты был рядом. И — я помолчала, — и я знаю, что ты будешь рядом. Не потому что обещал. Потому что ядро. Потому что столетия. Потому что мы.
Аларик повернулся ко мне. Его лицо — близко, в полумраке библиотеки, — было открытым. Без маски. Без брони. Просто — он. Двадцатилетний парень, который шесть лет видел во сне девочку с белыми волосами и наконец нашёл её.
— Мы, — повторил он. И это слово — маленькое, из двух букв, — звучало в его устах как клятва.
Он проводил меня до комнаты.
Мы шли по коридорам Академии — ночным, пустым, освещённым только мерцанием рун на стенах, — и молчали. Но молчание было другим — не тем неловким, напряжённым, которое бывает между людьми, не знающими, что сказать. Оно было тёплым. Полным. Как молчание двух людей, которым не нужны слова, потому что всё уже сказано.
Его рука — правая — шла рядом с моей. В сантиметре. Не касаясь. Но я чувствовала ее — тепло, силу, присутствие. Как чувствуешь солнце сквозь закрытые веки.
У двери моей комнаты он остановился.
Я повернулась к нему. Он — ко мне.
Свет рун падал на его лицо — мягкий, голубой, — и в этом свете он был другим. Моложе. Тише. С теми ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался, и которых никто, кроме меня, не видел.
— Спокойной ночи, Лив, — сказал он. Тихо. Как говорят только одному человеку.
Он наклонился.
И поцеловал меня в щёку.
Не в губы — нет. В щёку. Нежно. Медленно. Так, как не целовал никого — я знала это, чувствовала это каждой клеткой. Его губы — тёплые, мягкие — коснулись моей кожи и задержались на секунду. На одну секунду. На целую вечность.
Потом он отстранился. Посмотрел на меня. Тёмные глаза — светящиеся, живые, полные чего-то, чему я наконец-то могла дать имя.
Не влюблённость.
Единение.
Он развернулся и ушёл. Шаги — ровные, тихие — удалились по коридору. Я стояла у двери, прижав ладонь к щеке — к тому месту, где его губы оставили тепло, — и смотрела ему вслед, пока он не исчез за поворотом.
Потом — выдохнула.
И вошла в комнату.
— НАКОНЕЦ-ТО!
Марго.
Она сидела на моей кровати — снова, опять, как будто моя кровать была её законной собственностью, — и вокруг неё, вместо рулонов ткани, лежали готовые платья.
Два. Именно те, что она обещала. Тёмно-синее — повседневное, с серебряной окантовкой по вороту и манжетам, приталенное, с юбкой чуть ниже колена. И серебристое — то самое, вечернее, из шёлка, который я видела днём, — длинное, с открытыми плечами, с тонким поясом, мерцающее в свете магического светильника, как лунная дорожка на воде.
Марго вскочила.
— Готово! — она раскинула руки, как фокусник после трюка. — Оба! За один вечер! Не спрашивай как — магия, талант и три чашки кофе из запасов Эгнис. Мерь!
— Марго, я—
— Мерь, Лив! Потом разговоры!
Но я не мерила. Я стояла у двери — с рукой на щеке, с горящими губами, с сердцем, которое стучало так громко, что заполняло комнату, — и смотрела на Марго.
Она замерла. Руки — опущены. Глаза — считывающие.
— Лив, — сказала она медленно. — Что случилось?
— Он поцеловал меня.
Тишина.
Одна секунда. Две. Три. Четыре. Пять.
Потом Марго взвизгнула.
Не крикнула — взвизгнула, высоко, пронзительно, так, что магический светильник мигнул, а из-за стены послышался глухой стук — кто-то из соседей уронил что-то от неожиданности.
— ПОЦЕЛОВАЛ?! — она схватила меня за плечи. — КАК?! КОГДА?! ГДЕ?! В ГУБЫ?! Лив, если ты сейчас скажешь «в щёку».
— В губы, — сказала я. — В тренировочном зале. Во время выброса. И потом в щёку. У двери. Только что.
— В губы, — повторила Марго шёпотом. Как будто я сказала ей, что нашла Святой Грааль в кладовой Эгнис. — И в щёку. Два поцелуя. За один вечер. Аларик. Вейнар. — Она села на кровать. Медленно. Как человек, у которого подкосились ноги. — Рассказывай. Всё. С самого начала. Ни одной детали не пропускай, или я умру.
Я села рядом. И — рассказала.
Всё. Тренировку. Выброс. Свет — белый, ослепительный, разрушительный. Его руки на моём лице. Поцелуй — отчаянный, инстинктивный, спасительный. Феррона — в дверях, с гранитным лицом и словами, которые перевернули мир. Связь ядер. Столетия. Половины целого. Библиотеку — пыльную, тихую, с книгами, которые чихают. И его глаза — тёмные, открытые, светящиеся — когда он сказал мы.
Марго слушала. Молча. Не перебивая — что для неё было подвигом масштаба, достойного летописи. Её карие глаза — обычно дерзкие, весёлые — были широкими. Влажными. Нежными.
Когда я закончила, она молчала ещё минуту. Потом — обняла меня.
Крепко. Молча. Так, как обнимают не подругу, а сестру.
— Лив, — прошептала она мне в плечо. — Это я даже не знаю, что сказать. Это невозможно. Это прекрасно. Это — она отстранилась, и в её глазах стояли слёзы, которые она яростно моргала, пытаясь загнать обратно. — Это ты. Конечно, это ты. Кто ещё мог бы заставить Аларика Вейнара чувствовать?
— Марго
— Нет! — она подняла палец. Слёзы были побеждены — глаза снова горели. — Нет, подожди. У меня есть одно условие.
— Условие?
— Когда вы поженитесь — а вы поженитесь, не спорь, ваши ядра уже решили это за вас столетия назад, — я хочу быть приглашена. На свадьбу. На первый ряд. В платье, которое я сама сошью. Серебристое. С блёстками.
— Марго!
— И на крестины! — она не останавливалась, глаза сияли, руки — в стороны, как у проповедника. — Когда у вас родятся дети — а у вас родятся невероятные дети, с его скулами и твоими глазами, — я буду крёстной. Крёстной, Лив! Это не обсуждается!
— Мы поцеловались! — я рассмеялась — громко, свободно, от живота, так, что слёзы — мои, не Маргошины — потекли по щекам. — Один раз! В экстренной ситуации! А ты уже планируешь крестины!
— Один раз пока, — Марго подняла палец. — Пока, Лив. Дай мне полгода, и вы будете—
— Марго!
Мы смеялись. Обе. Сидя на узкой кровати, среди готовых платьев и обрывков ниток, в маленькой каменной комнате на вершине чёрной скалы, — и смех наш заполнял пространство, как свет, как тепло, как жизнь.
Потом — мы мерили платья.
Тёмно-синее село идеально — Марго знала своё дело. Ткань обнимала фигуру — мягко, без натяжения, — и серебряная окантовка мерцала при движении. Я посмотрела в зеркало — и увидела другую девушку. Не ту бледную, растрёпанную кошку, которая приехала в Академию меньше двух недель назад. Другую. С прямой спиной. С блестящими глазами. С чем-то — чем-то — в лице, чего раньше не было.
— Ну? — Марго стояла за моим плечом, скрестив руки, с видом мастера, любующегося шедевром.
— Красиво, — сказала я. Тихо. Честно.
— Красиво? — она фыркнула. — Красиво?! Лив, ты сногсшибательна. Если Вейнар увидит тебя в этом — а он увидит — ему придётся вспоминать, как дышать. И я хочу при этом присутствовать.
Серебристое платье было — другим. Я надела его, и Марго замолчала. Просто — замолчала. Стояла и смотрела.
Шёлк — лёгкий, прохладный, как вода — лился по телу, огибая плечи, талию, бёдра, и с каждым движением менял оттенок — от серебра к голубому, от голубого к белому. Открытые плечи. Тонкий пояс. Юбка — длинная, до пола, с разрезом, через который мелькала нога при шаге.
Я посмотрела в зеркало.
И впервые — впервые в жизни — увидела то, что видели другие.
Не бледную девочку. Не приютскую сироту. Не перепуганную новенькую.
Себя.
Белые волосы — серебряные в этом платье, как грива Прайма. Голубые глаза — горящие, яркие, невозможные. И что-то — в повороте головы, в линии плеч, в том, как свет ложился на кожу, — что-то, что было не красотой, нет. Чем-то глубже. Чем-то, что шло изнутри.
— Лив, — прошептала Марго. — Ты ты. Просто ты.
Я развернулась к ней.
— Подожди, — сказала я. — Подожди здесь. Минуту.
Я подошла к столу. Взяла блокнот — тот самый, распухший, исписанный формулами и рисунками. Открыла на чистой странице. Взяла карандаш — магический, от Мэтта, с серебряным наконечником, — и повернулась к Марго.
— Сядь, — попросила я. — Пожалуйста. И не двигайся.
— Что ты—
— Сядь.
Она села. На кровать. Скрестив ноги, сложив руки на коленях. Карие глаза — вопросительные, любопытные, живые.
Я рисовала.
Быстро. Точно. Как рисовала лунник — не думая, не анализируя, позволяя руке чувствовать. Карандаш скользил по бумаге, и серебряный наконечник оставлял линии, которые мерцали — едва заметно, как утренний свет на воде.
Лицо. Круглое, с россыпью веснушек на носу и щеках. Тёмные волосы, стянутые в хвост, с выбившимися прядями у висков. Губы — чуть приоткрытые, в полуулыбке. И глаза.
Глаза я рисовала дольше всего.
Карие. Тёплые. С той искрой — дерзкой, живой, неукротимой, — которая делала Марго — Марго. Не просто красивой. Настоящей.
Когда я закончила, карандаш вспыхнул. Мягко, золотисто — не голубым, как с лунником, а золотым. Цветом Маргошиных искр. И рисунок — ожил. Не буквально — лицо на бумаге не двигалось, не моргало. Но глаза — нарисованные глаза — сияли. Тем самым светом, который я видела в них каждый день — тёплым, дерзким, добрым.
Я протянула рисунок Марго.
Она взяла. Посмотрела.
И — замолчала. Надолго. Так надолго, что я испугалась — может, не понравилось, может, я что-то не так—
— Лив, — сказала она наконец. И голос — Маргошин голос, всегда громкий, всегда уверенный, всегда больше, чем комната, — был тихим. Хрупким. Как стекло. — Это это я?
— Это ты.
— Мои глаза они светятся.
— Они всегда светятся, Марго. Ты просто не видишь. А я — вижу.
Она подняла на меня взгляд. И в этих глазах — карих, тёплых, с золотыми искрами — стояли слёзы. Настоящие. Не те, которые она моргала и загоняла обратно. Настоящие.
— Ты, — прошептала она, — невозможный человек, Лив Рейн. Невозможный.
Она обняла меня. Снова. Крепко. И я обняла её в ответ — в серебристом платье, с магическим карандашом в руке, с камнем в кармане, пульсирующим ровно, спокойно, счастливо.
— Спасибо, — сказала Марго. — За рисунок. За за то, что ты есть. — Она отстранилась. Вытерла глаза тыльной стороной ладони. И — ухмыльнулась. По-маргошиному. Широко. Дерзко. Ярко. — А теперь — снимай платье. Аккуратно. Это шёлк, а не мешковина. И если ты помнёшь его перед первым настоящим свиданием с Вейнаром, я тебя убью.
Я рассмеялась.
Позже — когда Марго ушла, унося с собой рисунок (прижатый к груди, как реликвию), и комната снова стала тихой, пустой, моей, — я лежала в кровати и смотрела в потолок.
На подоконнике — медальон. Мамина улыбка. Папино почти-улыбка.
На столе — тетрадь с рисунком двух лошадей. Чёрная и серебряная.
В шкафу — два новых платья. Тёмно-синее и серебристое.
В кармане — голубой камень.
На губах — память.
Я коснулась пальцами рта. Потом — щеки. Там, где его губы оставили тепло, которое не остывало.
Столетия, — подумала я. Мы находили друг друга через столетия. Снова и снова. Через войны и расстояния, через жизни и смерти. И нашли опять — здесь, на вершине чёрной скалы, в академии для магов, в сарае под дождём.
Не отпускай, — сказал голос в видении.
Не отпущу, — подумала я.
Гул внутри пульсировал. Ровно. Тепло. И рядом с ним — как эхо, как отражение, как второй голос в песне — пульсировал его.
Два ритма.
Одно целое.
Лив
Голос. Тихий. Далёкий. Знакомый.
Я улыбнулась.
— Слышу, — прошептала я. — Слышу тебя, Аларик. Спокойной ночи.
Камень в кармане вспыхнул голубым — на секунду, — и погас.
А где-то в другом крыле Академии — я знала, знала, не думая, не гадая, знала — тёмноглазый мальчишка лежал в своей кровати, и на его губах была улыбка, и его ядро — тёмное, глубокое, родное — стучало в такт моему
Я закрыла глаза.
И уснула.Без страха.Без сомнений.
Глава 9 Разлука
Меня разбудили в шесть утра.
Не звонок — звонок прозвучал бы позже, мягко, как обычно.
Был стук в дверь моей комнаты. Резкий, короткий, официальный — такой, какой бывает только в одном случае: когда тебя вызывают.
Я открыла глаза. Подскочила на кровати. Голубой камень на тумбочке — я положила его туда перед сном — пульсировал чуть быстрее обычного.
— Госпожа Рейн, — голос из-за двери. Ровный, безэмоциональный, незнакомый. — Вас ожидает ректор. Немедленно.
Я выпуталась из одеяла, натянула форму — впопыхах, криво, заправила рубашку только наполовину, — провела рукой по волосам и открыла дверь.
В коридоре стоял один из тех молчаливых людей в серой форме, что привезли меня в Академию. Без маски — с молодым, ничем не примечательным лицом, на котором не было ни любопытства, ни сочувствия, ни вообще ничего. Профессиональная пустота.
— Сюда, госпожа Рейн.
Мы пошли. По коридору северного крыла. Вниз по винтовой лестнице. Через галерею с горгульями (которых, конечно, никогда не было, но я всё ещё проверяла). И — в кабинет ректора.
Дверь была приоткрыта.
Я вошла.
И увидела, что я не одна.
Аларик уже был там.
Он сидел в одном из двух кресел перед столом ректора — собранный, прямой, в безупречной форме, с лицом-маской, которая, я знала, скрывала бурю. Когда я вошла, он повернул голову — и наши взгляды встретились. На долю секунды. Не дольше.
Но в эту долю секунды я прочитала всё: он тоже не знал, зачем нас вызвали. Он тоже спал, когда постучали. Он тоже шёл по утренним коридорам, гадая, что теперь будет.
— Госпожа Рейн, — голос ректора Кроу. Тёплый, низкий, чуть хрипловатый — каким я запомнила его с первого дня. — Садитесь.
Я села. Во второе кресло. Между мной и Алариком — деревянный подлокотник и метр воздуха, который казался мне раскалённым.
Ректор не сразу заговорил. Он сидел за своим массивным столом, заваленным бумагами и свитками, и смотрел на нас — не строго, не сердито. Внимательно. Так, как смотрят на интересную загадку, к которой давно подступали и наконец нашли ключ.
Камин потрескивал. За узким окном — серое предрассветное небо.
— Профессор Феррон, — сказал он наконец, — сообщил мне о вчерашнем инциденте в тренировочном зале.
Я замерла. Аларик — рядом — тоже.
— Не нужно, — ректор поднял ладонь, заметив, как мы напряглись. Никто никого не обвиняет. Феррон представил мне детальный отчёт — профессиональный, магически грамотный, без эмоциональной интерпретации. Я благодарен ему за это. — Пауза. — Магический выброс пятого уровня. Прекращённый посредством контактного резонанса связанных ядер. — Ещё пауза, и в его серых глазах мелькнуло что-то — не насмешка, нет, ирония, мягкая, направленная не на нас. — За тридцать один год работы я не писал подобных отчётов. Поздравляю.
— Господин ректор, — начал Аларик. Голос — ровный, контролируемый, вежливый. — Я понимаю, что моё поведение—
— Господин Вейнар, — ректор перебил его, и в его голосе впервые проскользнула усталая нежность, какую я слышала у Брана, когда тот разговаривал со старыми лошадьми, — прекратите. Я не вызвал вас, чтобы отчитывать. Если бы я хотел вас отчитать, я бы вызвал вас в три часа ночи, и это было бы значительно неприятнее. — Он сложил пальцы домиком на столе. — Я вызвал вас, чтобы решить практический вопрос. Точнее — несколько вопросов.
Мы оба молчали. Слушали.
— Первое. Связь ядер. — Ректор посмотрел на меня. Потом на Аларика. Потом — снова на меня. — Это не дисциплинарная проблема. Это магическое явление, редкое, документированное и — что важно — не подлежащее коррекции. Феррон в отчёте указал, что вы оба уже осведомлены о природе вашей связи. Это так?
— Да, — ответили мы. Одновременно. Не сговариваясь. Не глядя друг на друга.
Ректор едва заметно кивнул. Как будто этот ответ — и его одновременность — подтвердили что-то, что он и так знал.
— Хорошо. Второе. Безопасность. Феррон рекомендует — и я с ним согласен — чтобы практические занятия госпожи Рейн по магии впредь проводились в присутствии господина Вейнара. Не вместо профессоров — вместе с ними. Ваше присутствие, господин Вейнар, действует как стабилизатор. Это означает, что вы будете присутствовать на занятиях с Ферроном. Возможно, с Данарой — если будут практические эксперименты повышенной сложности. И на дополнительных вечерних занятиях с госпожой Рейн.
Аларик кивнул. Коротко.
— Я уже запросил у магического хранилища новые защитные руны — седьмого порядка, специально для парных магических резонансов. Их установят в тренировочном зале к завтрашнему вечеру. — Ректор сделал пометку в свитке зачарованным пером, которое двигалось само. — До тех пор — никаких практических занятий по магии. Ни по одиночке, ни вместе.
— Понятно, — сказала я.
— Третье, — ректор поднял глаза. — И, признаю, деликатное. — Он посмотрел на меня. — Госпожа Рейн, вы живёте в северном крыле. Господин Вейнар — в западном. Это значительное расстояние, особенно учитывая, что Лавиретти имеет привычку перестраиваться по ночам.
Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Я знала, к чему он ведёт.
— В свете вчерашнего, — продолжал ректор, абсолютно невозмутимо, как будто обсуждал расписание занятий, — я считаю разумным разместить вас ближе. В западном крыле, в соседней с господином Вейнаром комнате. Это позволит — в случае повторного критического выброса — мгновенный контакт-стабилизацию. До того, как пострадают стены, мебель и невинные первокурсники.
Аларик не шевельнулся. Я видела это краем глаза — он сидел так же прямо, так же неподвижно, как и минуту назад. Но его правая рука — та, что лежала на подлокотнике, — на секунду сжалась в кулак и снова расслабилась.
— Господин ректор, — сказала я. И мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Я согласна.
Ректор посмотрел на меня. Серые глаза — внимательные, без тени осуждения или одобрения, профессиональные.
— Без возражений?
— Я не вижу причин для возражений, — ответила я. — Вы правы. Расстояние — фактор риска. Если меня разместят ближе, и это поможет избежать — я подобрала слово, — повторения, то это разумно.
Уголок рта ректора чуть дрогнул. Едва заметно.
— Госпожа Рейн, — сказал он, — за тридцать один год работы я редко встречал семнадцатилетних — простите, восемнадцатилетних — студенток, способных говорить со мной языком логистики. Это освежает.
— Благодарю, — я наклонила голову.
— Господин Вейнар? — ректор перевёл взгляд.
— Согласен, — сказал Аларик. Ровно. Без видимых эмоций. Но я услышала — в самом нижнем регистре, в той ноте, которую никто, кроме меня, не услышал бы, — облегчение.
— Прекрасно. Госпожа Рейн, ваши вещи перенесут сегодня к полудню. Новая комната — двести семь. Господин Вейнар, ваша — двести восемь. — Ректор сделал ещё одну пометку. — И теперь — четвёртое. Самое интересное.
Он отложил перо. Откинулся в кресле. Сложил руки на животе.
— Госпожа Рейн. Вы знаете, сколько уровней магического выброса существует в принятой классификации?
— Шесть, — ответила я. Тут же. Это была одна из первых вещей, которые я выучила у Хейз.
— Верно. А какой максимальный уровень изучается в Академии Лавиретти?
— Четвёртый, — я моргнула. — Феррон сказал, что пятый и шестой — это уровни, которые — я замолчала, потому что не могла вспомнить точную формулировку.
— Которые в современной магической практике встречаются настолько редко, — закончил ректор, — что их преподавание не имеет прикладного смысла. Последний задокументированный пятый уровень был зафиксирован сорок семь лет назад. Шестой — двести двенадцать. — Пауза. — Вчера вы продемонстрировали пятый. На второй неделе обучения. Без специальной подготовки. Без целенаправленного усилия. Спонтанно.
Тишина. Я слышала, как трещит фитиль в светильнике на стене.
— Господин ректор, — сказала я тихо, — это потому что я связана с Алариком? Из-за усиления?
— Нет, — он покачал головой. — Усиление от связанного ядра — реально, но оно работает только при совместном действии. Вчера вы потеряли контроль одна. Господин Вейнар лишь остановил вас. Сила, которая прорвалась через ваши каналы, — ваша. Целиком.
— Тогда
— Тогда, госпожа Рейн, мы стоим перед двумя возможностями. — Ректор поднял два пальца. — Первая: ваше магическое ядро — аномалия. Случайное генетическое отклонение, наделившее вас способностями, выходящими за пределы стандартной классификации. Это случается. Раз в пятьдесят-сто лет.
— А вторая?
Он опустил пальцы.
— Вторая, — сказал он, — ваше ядро не аномалия. Ваше ядро — закономерность. И ответ на вопрос, какая именно закономерность, лежит в вашем происхождении.
Я задержала дыхание.
— Госпожа Рейн, — ректор наклонился вперёд, — я не буду вам лгать. Когда инспектор Вэйс доставила вас в Академию, в ваших документах был ряд особенностей. Дата подбрасывания в приют. Состояние, в котором вас нашли. Предметы, обнаруженные при вас. — Пауза. — Шкатулка.
— Папа писал мне о ней, — выпалила я. — Он прислал перерисовку символов. Я не могу прочесть.
— Принесите её мне, — сказал ректор. — Сегодня же. До ужина. У меня есть знакомые в архиве Министерства, которые специализируются на древних магических алфавитах. Если символы что-то означают — мы узнаем.
— Спасибо, — я выдохнула. И не сразу поняла, что это прозвучало почти как мольба.
— Не благодарите. Это часть моей работы. — Он откинулся обратно в кресле. — А теперь — оба. Усерднее занимайтесь. Госпожа Рейн, вам необходимо определить полный потенциал вашего дара — не для турниров, не для оценок, а для собственной безопасности. То, что вы не контролируете, рано или поздно начнёт контролировать вас. Господин Вейнар — вы знаете эту дисциплину лучше меня. Помогайте.
— Да, — снова — одновременно, не сговариваясь.
— Свободны.
Мы встали. Аларик пропустил меня вперёд — мелкий жест, привычный для него, но сегодня я ощутила его кожей, как тепло. Мы вышли из кабинета. Дверь закрылась за нами с мягким щелчком.
В коридоре — пустом, утреннем, с косыми лучами рассвета — мы остановились.
Аларик повернулся ко мне.
— Лив.
— Да?
— Соседняя комната, — он смотрел на меня, и в его тёмных глазах было что-то — тихое, тёплое, боящееся показать себя слишком явно. — Это
— Это разумное решение, — закончила я. Ровно. Спокойно. Со всем достоинством Оливии Рейн, которое я носила в себе как доспех. — С точки зрения логистики.
Уголок его рта дрогнул.
— Логистики.
— Логистики.
Мы стояли в пустом коридоре, и за окном поднималось солнце, и где-то далеко звонил утренний колокол, и я была взрослой, рассудительной, логистической — и одновременно мне было восемнадцать, и сердце моё колотилось так, что я слышала его в висках.
— Я провожу тебя на завтрак, — сказал Аларик.
— Хорошо.
И мы пошли.
К полудню я была переселена.
Двое незнакомых студентов — старшекурсников, насколько я могла судить по броши на лацкане — перенесли мои вещи: сумку, тетради, книги, два новых платья от Марго, аккуратно завёрнутые в бумагу. Письмо в котором, папа прислал только символы.
Я держала в руках сложенный листок с папиным рисунком и думала: вот это надо отнести. Это. И эту мысль — простую, ясную — я повторила про себя дважды, чтобы не забыть.
Новая комната оказалась — такой же. Чуть больше. Окно — пошире. Те же серые стены, та же узкая кровать, тот же шкаф, тот же стол. Но из окна был виден не туман, а сад — настоящий, с деревьями и тропинками. И где-то за стеной — в комнате двести восемь — был он.
Я расставила вещи. Повесила медальон с портретом мамы и папы на новый подоконник. Положила голубой камень рядом. Поставила тетрадь на стол. Шарф Маргошин — на спинку стула.
На обед я пришла в большой зал с привычным внутренним напряжением — что-то должно было случиться, я знала, потому что в Академии слухи распространялись быстрее, чем огонь по сухой траве, а к этому моменту вся Академия знала о вчерашнем выбросе пятого уровня, о переселении, о связи ядер. Майкл, скорее всего, уже составил статистическую таблицу.
Я не ошиблась.
Когда я вошла, зал — на секунду — запнулся. Не замолчал, нет. Просто на одно мгновение голоса стали тише, головы повернулись чуть быстрее обычного, вилки задержались на полпути ко ртам.
Я шла к нашему столу с прямой спиной. Тёмно-синее платье — то самое, повседневное от Марго — лежало на плечах легко, привычно. Сегодня, — решила я ещё утром, — никакой формы. Сегодня — я.
Марго увидела меня первой и просияла.
— Лив! — она помахала. — Платье! Ты надела платье!
— Я надела платье, — подтвердила я. — Не делай из этого исторического события.