РазОблачение

Когда маленький мальчик оказывается в ситуации, которую невозможно вынести, его психика делает выбор. Не потому, что это правильный выбор. А потому что надо выжить.

Сколько же я слышала мнений о том, что «трудное время воспитывает сильных», «со мной не нянчились, поэтому я ничего не боюсь», «с мальчиком нельзя нежничать»... но, друзья мои, сильными становятся не благодаря жестокости, не благодаря холодности и насильственным мерам воспитания.

При таком воспитании ребенок обрастает защитами, броней, понимаете? Сильным взрослым становится лишь тот, кто в детстве мог доверять и быть под защитой сильных, безопасных взрослых, которых не нужно было бояться.

Нэнси Мак-Вильямс в своей книге «Психоаналитическая диагностика» пишет об этом с удивительной точностью: «Феномены, которые мы называем защитами, имеют множество полезных функций. Они появляются как здоровая, творческая адаптация и продолжают действовать на протяжении всей жизни»1.

Проблема не в том, что защитные механизмы плохи. Проблема в том, что они устаревают. Человек, который научился замирать перед бьющим отцом, и делать вид, что ему не больно, стискивать зубы и скрывать слезы, продолжает замирать перед женой с равнодушным видом, которая просто злится из-за усталости. Человек, который в детстве научился нападать первым, чтобы никто не заметил его страха, нападает и на коллегу, который искренне хочет помочь.

В этой части книги через исследование историй наших героев, я хочу познакомить вас с потребностями ребенка. Как вы уже поняли, они не только в одежде и оплате кружков, их много больше. И от того как они удовлетворялись, зависит многое во взрослой жизни.

Итак, Джеффри Янг2 и его коллеги называют три основных способа совладания с угрозой: капитуляция, избегание и гиперкомпенсация. Для лучшего понимания предлагаю их упростить в названиях, тем более что они соответствуют древним реакциям живых существ: замереть, бежать или сражаться.

Давайте посмотрим, как все три стратегии работают в жизни наших героев.

Капитуляция - это когда человек перестает сопротивляться. Он не пытается убежать от боли. Не пытается доказать, что достоин лучшего. Он просто принимает правила игры и делает вид, что это его собственный выбор.

«Да, я такой и ничего с этим не поделаешь», «Одиночество — мой крест, ничего не изменить».

Испытывая от подобных мыслей и убеждений эмоциональную боль, неудовлетворенность и обреченность, человек делает все, чтобы подкрепить ее.

Первый герой использует все три стратегии. Но основная все же - капитуляция.

Что такое капитуляция в его случае? Это полное принятие правил игры. Он не спорит с бабушкой. Не требует желаемого. Становится удобным.

Первый капитулировал перед идеей, что его желания не имеют значения. Что он - пластилин, из которого можно лепить. Что его задача - угождать.

Во взрослой жизни он продолжает капитулировать. Перед женщинами, обстоятельствами. И конечно же, перед страхом.

Когда мы читаем историю Первого, легко увидеть только внешний слой: мужчина не способен выбрать конкретную женщину, боится одиночества, живет с той, которую не хочет, и изменяет ей с другими.

Но за внешним слоем — десятилетия неуслышанных желаний и проигнорированных потребностей.

Джеффри Янг в книге «Схема-терапия» пишет: «Наша основополагающая концепция заключается в том, что схемы возникают вследствие неудовлетворения базовых эмоциональных потребностей в детстве»3.

Он выделяет пять таких потребностей, мы постепенно с ними познакомимся. Давайте посмотрим, как каждая из них была нарушена у Первого.

Потребность в безопасности. Мир, где нельзя расслабиться.

Первая потребность - это надежная привязанность к другим людям.

Она включает в себя чувство безопасности, стабильность, заботу и принятие. Винникотт называл этот пул чувств «холдингом». Мать, которая держит ребенка на руках, не просто поддерживает его тело. Она сообщает ему: «Мир безопасен. Ты в порядке».

У Первого подобного опыта не было.

Его мать была «одухотворенной женщиной с тонкими запястьями». Она постоянно болела. Она не могла быть опорой. Она сама нуждалась в защите.

Отец занимался бизнесом. Он появлялся редко и всегда с требованиями. «Он говорил о том, как сын ДОЛЖЕН себя вести».

Бабушка, которая фактически воспитывала Первого, отличалась непредсказуемостью и испытывала к другим сложные чувства. Янг называет это «нестабильной привязанностью»4. В один день такой человек может быть спокойным, в другой - взрываться яростью. Ребенок никогда не знает, чего от него ожидать. Единственный способ выжить - стать максимально удобным.

Вот ключевой момент из истории Первого: «Иногда хватало одной разбитой тарелки, чтобы его выпороли» . Бабушкина ярость возникала вспышками, которые невозможно было предугадать или контролировать. Выход оставался один: соответствовать желаниям взрослых».

Ребенок, который растет в такой атмосфере, не может никогда расслабиться. Даже во сне. Он постоянно сканирует окружение: «Я сделал что-то не так? Сейчас будет взрыв?»

Он полон тревоги, напряжения, он всегда мобилизован. В нем, будто встроился сканер, который считывает мельчайшие изменения настроения у бабушки. Как поднялась бровь, как она повернула ключ в замке, как открыла дверь и поставила пакеты на пол. А ребенок уже «считал», что сейчас будет.

Янг называет это «схемой Покинутости/Нестабильности». Так называемая «воспринимаемая нестабильность или ненадежность тех людей, от которых ожидаешь поддержки и связи»5.

Другими словами, от взрослых ребенок ждет стабильности, предсказуемости и защиты. Он ждет, что его дом станет самым безопасным местом, где его утешат, поймут, защитят и одобрят.

А если дома на него поднимают руку, пугают криком, унижают критикой… где ему найти островок безопасности?

Он становится зависимым от того, чего у него никогда не было: заботливой, поддерживающей, кормящей матери.

Первый во взрослой жизни не может вынести даже короткой разлуки. Он боится, что женщина исчезнет, как когда-то исчезла мать (она просто ушла, когда ему было двенадцать). Боится, что лишится спокойствия в любой момент.

И уже тогда, в 12 лет он понял, каким ему нужно стараться быть, чтобы его не покинули, не бросили.

Потребность в автономии. Право выбирать свои ботинки

Вторая потребность - это самостоятельность, компетентность.

Ребенку нужно пробовать, ошибаться, выбирать. Ему нужно знать, что его выбор имеет значение6.

Как я уже приводила пример выше, некоторые считают, что мальчика необходимо держать в рамках: «шаг в право, шаг в лево - расстрел». Все время тыкать его в несостоятельность и оплошности - это путь к уверенности в себе. Увы и ах, это абсолютное заблуждение.

У Первого не было никакой самостоятельности.

История с ботинками - ключевая. Ему нужны были яркие ботинки, они ему нравились! Но, ему сказали: «Нет, тебе не нужны эти ужасные ботинки. Ты же знаешь, яркие цвета вызывают мигрень. Вот те черные кроссовки, которые привез папа из-за границы, - в самый раз».

Он возразил, что ботинки ему давят, на что ему ответили: «Не придумывай. Не будь неблагодарным».

Эта история совсем не про ботинки. Она про право иметь собственные ощущения, вкус, мнение. Иметь право выбирать.

А потом он придет на сессию и спросит меня: «А я правильно думаю?», «А что мне делать?», «А вдруг я ошибусь?».

Янг называет это «схемой Зависимости/Беспомощности». Пациенты с такой схемой «чувствуют себя неспособными справиться со своими повседневными обязанностями без значительной помощи со стороны».7

Но у Первого это не врожденная беспомощность, а выученная беспомощность. Очень важно эти понятия различать. Когда каждый твой выбор критикуют, высмеивают или просто отменяют, ты перестаешь выбирать. Ты перестаешь даже замечать, что у тебя есть предпочтения. Ты покорно смотришь снизу-вверх с вопросительным взглядом, мол «я голодный или замерз?»

Вот цитата из истории: «Первый никогда не проявлял собственную личность. Каждому из нас с рождением присваивается характер и темперамент, но из Первого вытравили и то, и другое».

Это страшные слова. «Вытравили». Как будто то, что должно было вырасти, затоптали на корню.

Конечно, у Первого был и темперамент, и зачатки характера, но он ничего не знал о них, потому что не различал, где он, а где - бабушка.

Потребность в выражении чувств. Не плачь, не смейся, не злись

Третья потребность - это свобода выражения своих чувств и эмоций. Ребенку нужно плакать, когда больно, смеяться, когда весело, злиться, когда нарушают его границы8.

У Первого не было и этого.

Вот что мы видим: «Любые попытки его свободного творческого проявления пресекались сразу: петь нельзя, это раздражает. Смеяться в голос нельзя, от этого у папы болит голова. Говорить громко и эмоционально — некультурно. Приличные люди так себя не ведут. Радоваться нужно умеренно и только тогда, когда у радости есть повод. Вот только главное в этом поводе не ошибиться. А то начнешь радоваться, а в итоге получишь очередную оплеуху за неуместность».

Ребенку говорят: твоя радость - это проблема. Твой смех - проблема. Твой голос - проблема.

А что происходит, когда он плачет? «Если Первый начинал плакать, кривился уже отец. "Не будь слюнтяем, ты же мужик"».

Янг называет это «схемой Подавления эмоций». Люди с ней «подавляют свои спонтанные действия, чувства и общение. Обычно они делают это, чтобы избежать критики в свой адрес»9.

Первый научился не чувствовать. То есть, он чувствует, конечно. Но научился свои чувства немедленно игнорировать и не замечать. Потому что любое проявление чувств ведет к неприятностям.

Винникотт говорил, что ребенок должен пройти через опыт, когда его сильные чувства принимаются и перерабатываются матерью. Это называется «контейнированием»10. Мать не пугается его гнева, не запрещает его, а помогает ему справиться. Тогда ребенок учится понимать: «Мои чувства не разрушительны. Я могу их выдерживать».

У Первого не было такого контейнера. Его чувства либо игнорировались, либо наказывались. Они не находили места. И теперь, во взрослой жизни, он не знает, что с ними делать.

Потребность в выражении агрессии. Бить нельзя, даже словами

Отдельно нужно сказать об агрессии. Потому что это самое табуированное чувство для мальчика.

В истории Первого есть момент, когда он все-таки решился на агрессию. Но, агрессия была направлена внутрь и стала аутоагрессией.

«Чувство ничтожности следовало за ним по пятам». Это результат подавленной агрессии. То есть, злости, которая предназначалась другим, но развернулась на самого себя.

Это «убежденность в том, что люди должны быть строго наказаны за свои ошибки». Но в случае Первого судья выносит приговор самому себе.

Мак-Вильямс пишет об этом как о «повороте против себя»11. Это защитный механизм, при котором негативный аффект, предназначенный внешнему объекту, перенаправляется на себя.

Первый не мог злиться на бабушку. Она была слишком авторитетной и жестокой. Не мог злиться на отца - тот был слишком далеким и требовательным. Не мог злиться на мать - она была болезненной, а потом исчезла. Вся злость осталась внутри.

И теперь он злится на себя. За то, что такой. За то, что не может ничего изменить. За то, что всего боится.

И тогда на сцену вы ходит он - его величество внутренний критик.

Внутренний критик. Голос, который стал своим

«Ты никому не нужен. Твоя мать не хотела тебя рожать. Твой отец не хотел тебя знать. Даже женщины, с которыми ты спишь, используют тебя, а потом уходят. Ты — ошибка. Тебя не должно было быть»

Первые три сессии Второй просто плакал. Он был не из тех мужчин, которым в детстве запрещали плакать. А из тех, чьи слезы никогда и никого не волновали, скорее считались «дешевой» манипуляцией. Второй пришел, потому что его брак дал трещину. На работе шли активные сокращения, и он был под постоянным ударом. Мир рушился и шатался из стороны в сторону, и, чтобы хоть как-то удержаться на ногах, он пил. Пил много и часто. Периодически лежал в рехабах, очень старался исправить ситуацию, но все время срывался и возвращался к бутылке. Жена перестала выдерживать такой накал страстей, забрала детей и ушла, пообещав дать ему шанс, если Второй сможет прийти в себя.

Второй пытался всеми силами удержаться за мир.

С женой отношения не ладились уже давно. Она, по словам Второго, не развивалась, погрязла в материнстве, ни к чему не стремилась. Стала неинтересной и очень истеричной. Постоянные скандалы, истерики его изводили, хотя сам он принимал в них довольно активное участие. Семейные ссоры, как и любые конфликты, были для него сценой, где он мог вывалить все свое недовольство. Никто не знал, конечно, что потом он шел и напивался потому, что так и остался непонятым, неуслышанным, обесцененным, нелюбимым.

Он постоянно ощущал эту внутреннюю пустоту. И если бы его спросили, чего бы он хотел, то вслух бы сказал: добиться своих целей, зарабатывать большие «бабки», быть успешным, реализоваться.

Но внутри произнес бы другое: «Я хочу, чтобы меня заметили, полюбили, признали».

Жажда признания, видимости, ощущение вечного дефицита любви шрамировали его душу. И со временем Второй стал озлобленным, жестоким, непримиримым. Он жил с одной мыслью: «Никто не хочет понять мою боль. Никто не хочет помочь». Но правда была в том, что, когда его пытались понять, принять, одобрить, — он воспринимал это как выстрел, ожог. Как обман, лицемерие. И испытывал все больше и больше ярости к окружающим.

Когда жена ушла, Второй начал встречаться с другими женщинами. В каждой, кто хотел его слушать, кто восхищался им, он видел свою отдушину, вторую половину. Вот только любовь проходила буквально на вторые сутки, как только он обращал внимание на толстые ляжки своей новой подруги или неудачную родинку на подбородке.

Рядом со Вторым было сложно. Ему становилось легче только тогда, когда окружающим приходилось хуже, чем ему самому. Он ранил, покусывал, пытался показать свое превосходство. Он видел чужие недостатки, знал куда можно ударить, чтобы быть на равных. За спиной о нем говорили: «нарцисс», «абьюзер». Его считали невыносимым и заносчивым. Чтобы существовать с ним рядом, с одной стороны, нужно было быть совершенством, идеалом, а с другой, - неполноценным, ущербным. Чтобы Второй чувствовал себя более-менее хорошо.

На сегодняшний день у Второго: зависимость от алкоголя, отсутствие денег, несмотря на талант и умение зарабатывать, проблемы в отношениях, развод, одиночество и ощущение, что жизнь катится куда-то в пропасть. И он не в силах ее удержать.

Второй был нежеланным ребенком. Плод курортного романа женщины, которая отчаялась найти себе мужа и решилась на авантюру. То, что авантюры иногда заканчиваются беременностью, она не учла. Но и аборт побоялась делать - врач напугал бездетностью в будущем. Женщина оставила ребенка, хотя совершенно не горела желанием становится матерью-одиночкой

Второй родился стремительно. И в целом был здоровым, активным, красивым малышом. Вот только для мамы стал помехой. Карьера трещала по швам, мужчины не спешили заводить отношения с женщиной в летах, да еще и с маленьким ребенком на руках.

Второй раздражал мать. Криками, требованиями поиграть, болезнями и травмами. Когда он упал с дивана и вывернул ручку, она, не сдерживая себя, орала на малыша. Но тем не менее везла его в больницу и делала все, что надлежит делать мамам. Никто бы никогда не сказал, что она чудовище. Мать-одиночка, которая старается выжить. И тянет ребенка как может.

Сколько Второй себя помнил, мать все время чем-то была недовольна и ворчала. Он видел ее усталость, чувствовал злость и раздражение. Он очень хотел ей помочь, понравиться, залезть на ручки. Будь у вас возможность спросить, чего хотел этот мальчик больше всего, вы бы услышали только одно: чтобы мама его любила. Чтобы она усадила его на колени, обняла, поцеловала, сказала что-нибудь ласковое. Хоть раз в жизни.

Как он злился на рекламу, где показывали идеальные семьи. Как ненавидел семейные комедии. Потому что знал, что так не бывает, что все эти безупречные образы – всего лишь картинка. Но отчего-то он вновь и вновь продолжал их смотреть.

Однажды мама поехала с ним в магазин. Велела ждать в машине и совсем про него забыла: сначала увлекалась покупками, а потом разговорилась с каким-то мужчиной.

Второй помнит, как он ждал ее. Как медленно тянулось время, как паника волнами захлестывала его. Как в конце концов он начал плакать. А потом орать. А потом стучаться в окна машины. Прохожие вызвали полицейских и его забрали в участок. А маму потом долго таскали по всяким инстанциям, заставляя объясняться. Мама злилась, срывалась на Второго, даже била его. Угрожала ему детским домом и говорила, что скоро за ним придут и заберут. Но виноват в этом он, потому что мог и потерпеть. Всего лишь подождать ее в машине. Ничего бы такого не случилось.

Потом все постепенно утихло. Отношения с мамой вошли в прежнее русло. Она занималась своими делами, Второй пытался заслужить ее одобрение и любовь.

Рисовал ей открытки и прикреплял магнитиками на холодильник. А потом, вынося мусор, видел очередной свой рисунок в ведре.

Покупал цветы на ворованные у одноклассников деньги. А она просто кивала и строго спрашивала: «Украл, засранец?».

Он научился врать, изворачиваться, говорить то, что маме будет приятно. Но не понимал, что нет таких слов и действий, которые могли бы растопить ее материнское сердце. Он не понимал, что есть женщины, которые просто не умеют любить.

Второй рано начал пить, а потом и того хуже. Он прибился к компании таких же, как он, ненужных, неважных детей. И, наверное, там бы и спился. Но ему посчастливилось встретить девочку, которая в него вцепилась.

Это были нездоровые отношения. Но именно они удержали Второго от пропасти. Она любила его - давала то, в чем он отчаянно нуждался. Они прожили вместе пять лет. Сложные, тяжелые годы, в которых было все: драки, разборки, зависимости и дети.

Второй смог взяться за голову. Он был очень талантлив, а стремление к признанию, жажда любви помогали ему в работе. Но его аддикция оказалась сильнее. Он жаждал уважения, почета, чувства власти над людьми и собственной жизнью. А вместо этого получал лишь благодарности да квартальные премии, которые тут же спускал на алкоголь и девиц, готовых подарить ему нужную дозу восхищения.

Семейная лодка дала течь. Жена Второго все чаще задумывалась о разводе. И ее несложно понять. Как можно плыть с человеком, у которого не весла в руках, а топор, которым он безжалостно рубит и рубит то, что когда-то сам и создал? наполненный яростью, претензиями, алкоголем. Желающий лидерства, власти, внимания, но при этом внутри - все еще маленький брошенный мальчик, который не должен был появиться на свет. Рождение которого не стало чудом и радостью. Щеки которого никто ни разу не трогал пальчиком, не целовал. Не играл с ним в «ку-ку» и не ждал одержимо первой улыбки. Не носил на руках, не пел колыбельную, не гладил по спинке, не играл в «мы едем по кочкам, по маленьким цветочкам», не учил кататься на велосипеде, не вдыхал этот безумно вкусный аромат любимого долгожданного ребенка.

Когда Второму было четыре, он увидел мальчика на площадке, с которым сюсюкала мать. Она подбрасывала его в воздух, щекотала, дурачилась с ним. Второй долго стоял и смотрел на чужое счастье. А потом, когда мама ребенка отвлеклась, разогнался и пихнул малыша со всей силы. Тот упал, ударился, разбил лоб, у него потекла кровь из носа. Тогда ярость Второго впервые нашла выход. Но облегчение, на которое он так надеялся, не наступило. Мать малыша схватила сына на руки и понесла домой, утешая и приговаривая какие-то глупости.

И сейчас, во взрослом возрасте, когда он слышит нежности от других, одна его часть хочет принять их на свой счет и раствориться в эйфории, получив дозу одобрения и ласки. Другая же всячески отвергает, желает причинить собеседнику боль.

Второй мечтает создать что-то великое, огромное, чтобы его заметили. Ему нужно не просто много денег, но и всеобщее одобрение. Он пытается открыть в себе сверх способности и грезит о невероятном масштабе. Однако при первом же препятствии ломается, не выдерживает критику и рутину. Ему хочется крепких и искренних отношений, в которых его понимают, принимают и любят, но сам же разрушает зарождающуюся близость, потому что не может быть рядом с тем, кто в его понимании «лучше его».

Он живет своими проекциями, в окружении кривых зеркал. Его мир враждебен, люди его обманывают, недооценивают и хотят причинить боль. Он ужасно боится одиночества, хотя всю жизнь живет в парадигме «один против всех». Маленький четырехлетний воин, который хочет лишь одного: чтобы его заметили и взяли на ручки.

Второй проводит время с доступными девицами, но быстро теряет к ним интерес. Достаточно застрявшего укропа в зубах или смазанной губной помады, чтобы испортить ему весь вечер. Он мечтает о других женщинах. О властных, сильных, богатых, ярких и недоступных. Он ими восхищается и ненавидит одновременно. Он мечтает подавить, поглотить, завоевать, а еще лучше - сломать, высосать, забрать у такой все и превратить ее в свою игрушку.

И если Второй хочет исцелить свою травму, то ему будет сложнее других. Ему будет тяжело посмотреть в свою уязвимость, потому что она завалена стыдом. А это чувство жалит Второго безжалостно.