Renovatio. Aeternus amor

Вставка. Разговор у границы тишины

На краю поляны Даниэль долго молчал, глядя на вершины, которые уже скрывал туман.

— Ты часто думаешь о смерти? — спросила я.

— Каждый день.

— И это не страшно?

— Страшно. Просто страх со временем перестаёт быть криком и становится фоном. Ты слышишь его постоянно и учишься различать другие звуки.

— А любовь? Она тоже становится фоном?

Он посмотрел на меня.

— Нет. Любовь не должна становиться фоном. Если становится, значит, мы перестали её замечать.

Я провела пальцами по мокрой коре дерева.

— Тогда почему люди так легко привыкают друг к другу?

— Потому что привыкают не к человеку. К его присутствию. Это разные вещи.

— А ты привык ко мне?

— Я пытался.

— И?

— Не получилось.

Я улыбнулась.

— Почему?

— Потому что ты каждый день другая.

— Это плохо?

— Это единственное, что удерживает меня от вечности.

Я не сразу поняла.

— Ты боишься вечности?

— Я боюсь вечности без смысла. Бессмертие само по себе ничего не стоит. Если завтра ничем не отличается от вчера, тысяча лет превращается в один длинный день.

— Значит, смысл — в переменах?

— Не только. В выборе. Ты можешь прожить сто лет и ни разу не выбрать себя. А можешь прожить один день так, будто он действительно твой.

Я посмотрела на него.

— А если выбор причиняет боль?

— Тогда он всё равно остаётся выбором. Боль не доказывает, что ты ошиблась. Иногда она доказывает обратное: тебе было что терять.

— А если потеряешь всё?

Даниэль протянул руку.

— Тогда остаётся возможность выбрать заново.

Его пальцы коснулись моих. Холодные, как ночь.

Но впервые этот холод не казался пустым.

Глава Пятая: Fatum

Мне снился сон. Такой, какие бывают только на границе между явью и забытьём — когда сознание ещё цепляется за реальность, но уже не может удержать её в руках, и она рассыпается, как песок сквозь пальцы.

Я стояла в школьном коридоре. Только это был не наш коридор. Он тянулся бесконечно, теряясь в полумраке, и стены его дышали. Я

видела, как они медленно вздымаются и опадают, будто школа была живым существом, а мы — все мы — лишь паразитами в её чреве. Лампы под потолком мигали, издавая тихое гудение, и в этом гудении слышалось что-то похожее на шёпот. Много голосов. Они говорили разом, и я не могла разобрать ни слова, но чувствовала, как эти слова скользят по коже, оставляя липкий след.

Я шла вперёд. Ноги двигались сами, как будто кто-то другой управлял ими. Двери классов проплывали мимо — знакомые номера, но за каждой дверью было что-то не то. Я заглянула в одну. Там сидели мои одноклассники. Двадцать один парень. Они сидели неподвижно, как манекены, и их лица были стёрты. Гладкие, безглазые, безротые. Только Изабелла сидела в углу и улыбалась — улыбкой, которая растягивалась слишком

широко, до самых ушей, и за этой улыбкой не было ничего.

Я пошла дальше.

Коридор вывел меня в столовую. Пустую. Только длинные столы и стулья, и в самом центре — Марк. Он сидел один, и перед ним лежал лист бумаги. Я подошла ближе. Это был список. Список пар на выпускной бал. Имя Марка стояло напротив имени Изабеллы. Я протянула руку, чтобы взять лист, но он рассыпался в прах, едва я коснулась его. Прах поднялся в воздух, закружился, и в этом вихре я увидела лица. Девочки из параллельного класса. Они смеялись. Они тыкали в меня пальцами.

«Никто тебя не пригласил. Никто и не пригласит. Ты странная. Ты холодная. Ты как смерть». Я хотела убежать, но ноги не слушались. Стены сомкнулись, и я оказалась в тёмном помещении. Библиотека. Полки

уходили вверх, теряясь в темноте, и с них свисали книги — не стояли, а именно свисали, как летучие мыши, обмотанные цепями. На полу была кровь. Я узнала этот запах — металлический, тёплый. Я посмотрела вниз. Мои руки были в крови. Я подняла глаза. Передо мной стоял Даниэль. Только он был другим. Его янтарные глаза стали чёрными — абсолютно, бездонно чёрными, и в этих глазах не было ни зрачков, ни радужки, только тьма. Его кожа была ещё бледнее, чем обычно, почти прозрачной, и сквозь неё проступали тонкие синие вены. Губы были окровавлены. Он улыбался — и я видела клыки. Длинные, острые, как у хищника.

— Ты боишься меня, — сказал он. Голос был не его. Слишком низкий, слишком глубокий, как будто говорил не он, а что-то, что жило внутри него.

— Нет, — ответила я, хотя это была ложь.

— Боишься, — повторил он и сделал шаг ко мне. — Все боятся. Все, кроме тебя. Ты не боишься. Ты завидуешь.

— Чему? — прошептала я.

— Тому, что я живой, — он улыбнулся, и его клыки блеснули в полумраке. — Я мёртвый, но я живой. А ты живая, но ты мёртвая. Разве это не смешно?

Он засмеялся. Смех отразился от стен, и стены ответили ему. Библиотека наполнилась смехом — десятки, сотни голосов смеялись вместе с ним, и в этом смехе не было радости. Только голод. Только пустота.

— Я не мёртвая, — сказала я. Но голос мой дрогнул.

— Посмотри на себя, — он поднял руку, и в воздухе передо мной появилось зеркало. Я увидела себя — бледную, с серо-голубыми

глазами, в которых застыла вечная осень. Кожа почти прозрачная. Губы синеватые. Я выглядела как труп, который забыли похоронить.

— Это не я, — прошептала я.

— Это ты, — сказал Даниэль. — Ты всегда была такой. Ты просто не замечала. Ты ходишь среди живых, но ты не одна из них. Ты холодная. Ты пустая. Ты — как я. Только я выбрал тьму, а ты выбрала страх.

Он протянул руку. На его ладони лежала книга. Та самая, что я нашла в архиве — «Malleus Maleficarum». Она была открыта на странице, где говорилось о ведьмах. Но вместо текста там были имена. Моё имя. И имя Даниэлья. И ещё чьё-то — третье, которое я не могла разобрать.

— Что это? — спросила я.

— Это наша история, — ответил он. — Ты узнаешь её. Рано или поздно. Тебе бы жить

вечно.

— Нет. Я не хочу, — впервые в жизни я призналась, что не хочу жить. Раньше я об этом даже не думала.

Он коснулся моего лба холодными пальцами. И мир рассыпался.

Глава Шестая: Noctis Cor

Я открыла глаза. Потолок моей комнаты. Утро. Серый свет пробивался сквозь шторы. Колено ныло — привычная боль, почти успокаивающая. Я лежала неподвижно и смотрела в потолок, пытаясь понять, где заканчивается сон и начинается реальность.

Вампиры. Ведьмы. Кровь. Даниэль с чёрными глазами. Всё это смешалось в голове, как краски, которые кто-то неосторожно пролил на холст. Я не знала, что из этого было правдой, а что — лишь игрой моего воображения. Но одно я знала

точно: в этом сне Даниэль был живым. По-настоящему живым. Голодным, опасным, страшным — но живым. А я… Я была тенью. Призраком. Мёртвой среди живых.

Я села на кровати и посмотрела на свои руки. Бледные. Холодные. Я сжала их в кулаки и разжала. Кровь текла по венам — я чувствовала её пульсацию. Но было ли этого достаточно, чтобы считаться живой?

За окном начинался новый день. Суббота. Последний день перед выходными. А значит, сегодня я увижу его снова. И, может быть, получу ответы на вопросы, которые не решаюсь задать даже себе.

Я встала. Колено отозвалось болью. Я привыкла. Боль — это единственное, что напоминало мне, что я ещё здесь. Что я ещё существую.

Я подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Серо-голубые глаза. Бледная кожа. Тонкие кости, выпирающие под кожей. Я попыталась улыбнуться. Получилось плохо. Но я знала: сегодня мне придётся улыбаться много. Я пошла на кухню и заварила крепкий кофе. Тёмный, почти чёрный, без сахара — такой, чтобы горечь на языке перебивала горечь в душе. Я перелила его в термос, и тонкая струйка пара поднялась вверх, растворяясь в утренней прохладе. За окном ещё не рассвело. Небо было серым, как мокрый асфальт, и где-то на его краю, за горами, уже занималась заря — робкая, неуверенная, будто она сама не знала, хочет ли сегодня взойти.

Я взяла рюкзак, кинула туда тетрадь с сочинением, схватила термос и вышла из дома. Мама и сестра ещё спали. Их дыхание

было ровным, спокойным — дыхание людей, которые знают, что проснутся в мире, где всё на своих местах. Я завидовала им. Тихо, беззлобно, но завидовала.

Я пошла как обычно — лесной тропой. Моя сестра любила ходить через город: мимо магазинов, мимо витрин, мимо людей. Ей нравилось чувствовать пульс жизни, слышать голоса, видеть лица. А я выбирала лес. Здесь не было никого. Только деревья, которые стояли молча, как свидетели, и тропа, которая вилась между ними, как вена на бледной коже земли.

Лес осенью — это место, где время замедляется. Листья уже начали желтеть, но ещё не опали. Они висели на ветвях, как маленькие фонарики, и когда ветер касался их, они дрожали — тихо, едва слышно. Пахло

хвоей, мхом и чем-то ещё — тем особым запахом увядания, который невозможно спутать ни с чем. Я шла и слушала, как под ногами шуршит трава, покрытая росой. Мои кроссовки промокли, но я не чувствовала холода. Я вообще редко чувствовала холод — только знала, что он есть. Мои руки всегда были ледяными, и это было единственное, что напоминало мне о том, что я — живая. Или не совсем живая.

Я шла и думала о сне. О Даниэлье. О его словах.

«Ты живая, но ты мёртвая».

Он был прав. Я поняла это только сейчас, на этой тропе, среди молчаливых деревьев. Я потеряла желание жить уже давно — так давно, что даже не помнила, когда именно.

Может, в тот день, когда упала на соревнованиях и услышала, как хрустнуло колено. Может, когда увидела, как мой партнёр танцует с другой. Может, когда получила письмо с отказом. А может, ещё раньше — когда была маленькой девочкой и впервые поняла, что мир не такой, как в книгах.

Что такое желание жить? Это не просто биологический инстинкт. Это огонь, который горит внутри. Он согревает, когда холодно. Он освещает путь, когда темно. Он даёт силы вставать по утрам. У меня этого огня не было. Внутри меня была только пустота — холодная, гладкая, как камень. Я ходила, говорила, улыбалась — но всё это было лишь оболочкой. Как у Дориана Грея, чей портрет старел в тайной комнате, пока сам он оставался молодым и красивым. Только у

меня не было портрета. Только пустота.

Философы говорят, что смысл жизни в том, чтобы его искать. Что сам поиск — это и есть ответ. Но что делать, если ты ищешь всю жизнь и не находишь ничего? Если каждая дорога ведёт в тупик, каждая мечта рассыпается в прах, каждое усилие оказывается напрасным? Может, тогда стоит признать: смысла нет. И жить без него — тоже вариант. Просто дышать. Просто ходить. Просто существовать. Но разве это жизнь? Или это всего лишь отсрочка смерти?

Я думала о бренности бытия. О том, что всё проходит. Звёзды гаснут. Горы разрушаются. Реки высыхают. Империи падают. Люди умирают. Всё, что мы создаём, всё, что мы любим, всё, во что мы верим, — всё это исчезнет. Рано или поздно. Может, через

тысячу лет. Может, завтра. И тогда — какая разница? Какая разница, если финал всегда один?

Я дошла до обрыва. Здесь лес расступался, и открывался вид на долину. Теберда лежала внизу, окутанная туманом, и река блестела в первых лучах солнца, как серебряная нить. Горы стояли вокруг — величественные, безмолвные, вечные. Они были здесь до меня и будут после. Они видели, как рождаются и умирают поколения. Они видели всё. И им было всё равно.

Я подошла к краю. Земля обрывалась резко, уходя вниз, в пропасть, где клубился туман. Я посмотрела вниз. Там было темно. Тихо. Спокойно. Я подумала: а что, если шагнуть? Один шаг — и всё закончится. Никакой боли. Никакой пустоты. Никаких вопросов без

ответов. Просто тишина. Просто покой. Просто ничего.

Я задумалась: почему бы не полететь вниз? Мои исследования — бред, который никому не нужен. Моё существование — пустота, которую никто не замечает. Я — тень, призрак, ошибка природы. Я не живу. Я просто жду, когда всё закончится. Так почему бы не ускорить процесс?

Я сделала шаг. Край обрыва был так близко. Ещё один шаг — и я полечу. Ветер в лицо. Свобода. И тишина. Наконец-то тишина.

Я закрыла глаза. Сделала ещё шаг. Наверное, это конец.

Глава Седьмая: Memoria

Вот-вот я уже перенесла вес, чтобы упасть. Один шаг — и всё. Ветер в лицо. Свобода.

Тишина.

Но тут меня за руку кто-то схватил.

Пальцы сомкнулись на моём запястье — холодные, сильные, как сталь. Я открыла глаза. Мир качнулся, и я увидела его. Даниэль. Его янтарные глаза горели в утреннем свете, и в них было что-то, чего я раньше не видела. Не ярость. Не страх. Что-то глубже. Что-то, что заставило моё сердце — если оно ещё умело биться — пропустить удар.

— Ты с ума сошла?! — выпалил он. Голос был резким, как удар хлыста. — Что ты собралась делать?!

— Всё нормально, — сказала я, пытаясь высвободить руку. — Тебе показалось.

— Показалось?! — он сжал моё плечо, разворачивая меня к себе. — Я видел, как ты стояла на краю. Я видел, как ты шагнула. Не говори мне, что мне показалось.

Он выругался — тихо, сквозь зубы, на итальянском. Слова лились быстро, горячо, как лава. Я не понимала их, но чувствовала — в них была боль. Настоящая, живая боль. За меня.

Он выдохнул. Медленно, глубоко, как будто считал до десяти. Потом посмотрел на меня — уже спокойнее, но всё ещё тяжело.

— Об этом мы поговорим позже, — сказал он. — А сейчас — идём в школу.

Он взял мой рюкзак, крепко сжал мою руку и

повёл меня по тропе. Я не сопротивлялась. Впервые за долгое время мне не хотелось сопротивляться. Его рука была холодной, как моя, но в этой холодности было что-то надёжное. Что-то, что говорило: ты не одна. Я здесь.

Мы шли молча. Лес расступался перед нами, и первые лучи солнца пробивались сквозь ветви, золотя мокрую от росы траву. Где-то пела птица — одинокая, но настойчивая. Её голос звенел в тишине, как напоминание о том, что жизнь продолжается. Даже когда ты не хочешь этого.

Я думала о том, что произошло. О шаге, который я почти сделала. О том, что было бы, если бы он не появился. И о том, почему он появился. Случайность? Судьба? Или что-то большее — то, что я не могла понять, но

чувствовала кожей.

Мысли путались. Я вспомнила слова Камю: «Есть лишь одна по-настоящему серьёзная философская проблема — проблема самоубийства. Решить, стоит ли жизнь того, чтобы её прожить, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии». Я ответила на этот вопрос сегодня. Шагом в пустоту. Но кто-то ответил за меня. Кто-то решил, что стоит. И теперь я шла рядом с ним, держась за его руку, и не знала, благодарить мне его или ненавидеть.

Возле школы уже собралась огромная толпа детей. Утро субботы, но в школе был какой-то день открытых дверей или что-то в этом роде — я не помнила. Народу было больше, чем обычно. Все галдели, смеялись, обсуждали что-то. Обычная школьная жизнь.

Обычные дети. Обычные проблемы.

Даниэль повёл меня к группе моих и моей сестры одноклассников. Я слегка упиралась, капризничала — не хотела идти к ним. Я бы постояла в стороне, подождала, пока откроют двери. Но он был непреклонен. Его рука сжимала мою крепче, и в этом сжатии было что-то большее, чем просто желание вести меня. Это было обещание. Я не знала, какое, но чувствовала его.

Мы подошли к группе. Даниэль посмотрел на меня — убедившись, что я всё ещё с ним, что я не исчезла, не растворилась в утреннем тумане. Вокруг нас все начали перешёптываться. Голоса были тихими, но я слышала каждое слово. «Смотри, это же новенький». «А кто это с ним?» «Это же Стефани, странная девочка из