В.В. Тетрадь с рисунками на полях

Глава вторая. Покойник в купе

Скорый поезд компании «Юнион Пасифик», влекомый небольшим, но могучим локомотивом «Геркулес», уверенно рассекал горные просторы штата Юта. Рвался в голубое небо черный дым из трубы, постукивали на стыках рельсов колеса. Третьим в сцепке шел вагон-ресторан, с левой стороны от него медленно проплывали мрачноватые отроги Скалистых гор, с правой застыло зябнущее под холодным дыханием зимы Большое соленое озеро. С тех пор, как в середине семидесятых была окончательно завершена Трансконтинентальная железная дорога, путь с западного побережья Северной Америки до восточного занимал – пусть и с пересадками – всего шесть дней.

– Всего шесть дней, – повторил косоглазый желтолицый джентльмен в темно-зеленом костюме-тройке, сидевший за дальним столиком и с некоторым недоверием глядевший на яблочный пирог, который принес ему официант и который сами американцы с гордостью звали американ-пай, видя в нем выражение самой сути отечественных кулинарных пристрастий. – А сколько это в верстах?

– Точно не помню, но, вероятно, что-то около пяти тысяч или чуть меньше, – отвечал его визави, высокий темноволосый, но начинающий уже седеть господин лет сорока, одетый в серый сюртук изящного кроя и того же цвета панталоны. Перед ним на столе стояло блюдо с жареным филе индейки и картофельное пюре.

– Пять тысяч верст за шесть дней – разве это быстро? – осведомился желтолицый, берясь, наконец, за вилку и нож, чтобы разделаться с пирогом.

– Как тебе сказать, Ганцзалин, – отвечал темноволосый, подцепляя на вилку кусочек индейки. – Смотря с чем сравнивать. Если с паровозом номер девятьсот девяносто девять, который в тысяча восемьсот девяносто третьем году на перегоне Батавия-Баффало разогнался до ста восьмидесяти верст в час, то скорость выходит почти черепашья. Но если взять телеги американских пионеров, которые ехали через страну месяцами, тогда скорость наша может считаться вполне приличной.

Желтолицый, названный Ганцзалином, скорчил недовольную рожу. Почему же нельзя и их поезд разогнать до такой же скорости? В этом случае вся дорога заняла бы – тут желтолицый произвел в уме быстрые вычисления – да, так вся дорога заняла бы гораздо меньше времени, а именно сутки с небольшим.

– Тому есть много причин, – отвечал его спутник, которого звали Нестор Васильевич Загорский. Этот примечательный во всех отношениях господин носил на себе титул коллежского советника и занимался по преимуществу тем, что исполнял разные деликатные поручения для министерства иностранных дел Российской империи. – Во-первых, одно дело разогнаться на коротком отрезке и совсем другое…

Тут он внезапно умолк и с интересом стал вглядываться в начало вагона-ресторана, двери которого только что открылись и впустили внутрь крупного господина лет, вероятно, шестидесяти, лысеющего и с внушительной седеющей бородой. На нем был костюм темно-синего цвета с серым жилетом и белоснежная сорочка, из кармана пиджака торчал уголок белого носового платка, на ногах красовались не ботинки, а высокие сапоги с мягкими голенищами. Весь вид и выражение лица бородатого джентльмена выражали необыкновенную значительность и уверенность в себе.

– Что такое? – полюбопытствовал Ганцзалин, который был помощником коллежского советника во всех его начинаниях. – Что вы там такое увидели?

И тоже повернулся в сторону двери.

– Не что, а кого, – уточнил Загорский. – И не верти головой, как курица – ей же Богу, это неприлично.

Ганцзалин пробурчал в ответ, что неприлично заходить со спины, но, поскольку уже успел разглядеть вошедшего и ничего интересного в нем не нашел, снова повернулся к Загорскому.

Бородатый же господин, которым так заинтересовался коллежский советник, тем временем дошел до середины вагона-ресторана и уселся за свободный столик, накрытый белоснежной скатертью, в центре которого стояла потемневшая от времени серебряная солонка.

– Знаешь ли, кто этот мощный старик? – негромко спросил Нестор Васильевич.

– Император Соединенных штатов Нортон Первый? – язвительно осведомился помощник.

Загорский покачал головой: нет, это никак не может быть император. Хотя бы потому, что самопровозглашенный император США и протектор Мексики Джошуа Абрахам Нортон отправился к своим американским праотцам еще в тысяча восемьсот восьмидесятом году.

– И как же он, бедняга, перекинулся? – неожиданно заинтересовался китаец.

– Как и положено фантазеру и авантюристу – упал и умер, – загадочно отвечал коллежский советник. – Или, может быть, наоборот – умер и только потом упал. Так или иначе, тот, кого мы видим, никак не может быть императором. Тем не менее, это фигура ничуть не менее интересная – это русский художник Верещагин.

Помощник на секунду задумался и сказал, что про художника Верещагина он уже что-то слышал. Загорский отвечал, что Верещагиных много, и очень вероятно, что он слышал про другого Верещагина – Василия Петровича, или даже Петра Петровича, на худой конец – Дмитрия Петровича. Но этот – совсем другой, это Василий Васильевич Верещагин, знаменитый баталист.

– Вспомнил! – вскинулся Ганцзалин. – Вспомнил Верещагина – холм из черепов, а над ним вороны парят.

Загорский кивнул: именно так, черепа и вороны. Картина называется «Апофеоз войны».

– Точно, – согласился китаец, – лучше не скажешь. Именно апофеоз и, вне всяких сомнений, войны. А что, интересно, русский художник делает в поезде, несущемся на полной скорости к восточному побережью США?

Нестор Васильевич посмотрел на помощника с неудовольствием. Если бы тот приучился, наконец, читать газеты, он бы знал, что у Верещагина в Америке проходит большое турне.

С этими словами он достал из внутреннего кармана и выложил на столик номер «Сан-Франциско кроникл».

– Итак, если бы ты вел себя цивилизованно и читал газеты, ты бы знал, что Верещагин сейчас ездит по Америке, выставляя свои картины, – продолжал Загорский. – И заметь, всюду его принимают как родного.

– Это потому, что нас, русских, все боятся, – с удовольствием заметил Ганцзалин, и желтая его и косая физиономия загорелась патриотическим вдохновением.

– Во-первых, никто нас не боится, – нахмурился коллежский советник. – Во-вторых, это от любви до ненависти один шаг, а от ненависти до любви – дистанция огромного размера. Вот поэтому не нужно добиваться, чтобы тебя боялись, сделай лучше так, чтобы тебя любили. Верещагина любят, он нравится американцам. Это молодая нация, их привлекает размах, искренность, биение жизни. Всего этого у Верещагина с избытком.

– А вы с ним знакомы? – спросил китаец.

Господин задумался на секунду и покачал головой: лично – нет. Во-первых, Верещагин москвич, а они с Ганцзалином живут в Петербурге. Кроме того, господин Верещагин очень любит путешествовать по художественным надобностям, сам же Загорский тоже путешествует, но уже по службе. Так что если бы они и познакомились, это скорее вышло бы где-нибудь за границей, в Европе или Азии, а не в России. Однако же не случилось…

Загорский умолк и прищурил глаз, словно желая разглядеть художника получше.

– Любопытно, очень любопытно, – сказал он негромко.

– Что любопытно? – немедленно переспросил помощник.

Нестор Васильевич помедлил и отвечал, что, судя по виду, господин Верещагин, помимо профессии живописца владеет по меньшей мере еще парой профессий.

– Он похож на военного моряка, – продолжал коллежский советник, – но это как раз не диво. В России все почти дворянские отпрыски учатся в кадетских корпусах. Интереснее другое. Как мне кажется, некоторые мелочи выдают в нем нашего коллегу…

– Детектива? – спросил помощник.

Загорский покачал головой.

– Дипломата? – не унимался китаец.

Нестор Васильевич глянул на него с досадой.

– Есть люди, которым идет наивность, но ты к ним не относишься, – сказал он. – Это раз. И второе, не старайся выглядеть глупее, чем ты есть на самом деле. В твоем случае это совершенно лишнее.

– Хотите сказать, он разведчик? – понизив голос, перебил его Ганцзалин.

При этих словах Верещагин поднял глаза от тарелки и бросил на Загорского быстрый взгляд, словно бы расслышал, о чем идет разговор. Нестор Васильевич едва успел отвести глаза и сделать безразличную физиономию.

– Я хочу сказать, что пора уже воздать должное обеду, а то он простынет окончательно, – проговорил Нестор Васильевич, и они с помощником, не сговариваясь, взялись за вилки.

Верещагин на удивление быстро справился со своим обедом и, поднявшись, деловито направился к выходу из вагона-ресторана. Загорский проводил его взглядом и тоже встал из-за стола.

– Уходим? – бросив последний взгляд на недоеденный десерт, помощник сделал попытку подняться, но господин неожиданно положил ему на плечо тяжелую руку и удержал на месте.

– Останься и расплатись по счету, – сказал он повелительно.

– А вы куда?

– Пойду, познакомлюсь с одним из самых ярких художников нашего времени, – отвечал коллежский советник. – Где нынче и знакомиться двум русским людям, как не за границей?

С этими словами он двинулся между столиков к дверям, за которыми только что исчез Верещагин.

Спустя несколько секунд коллежский советник покинул вагон-ресторан. В конце вагонного коридора мелькнул синий костюм художника и пропал в тамбуре. Нестор Васильевич слегка прибавил шагу. Не прошло и десяти секунд, как он уже входил в тамбур. Но стоило ему сделать пару шагов, как сзади его кто-то обхватил с нечеловеческой силой и надавил чем-то ужасно твердым прямо на горло. Твердым предметом при ближайшем рассмотрении оказалась крепкая гибкая трость. Будь коллежский советник чуть менее расторопным, эта самая трость раздавила бы ему кадык, однако он успел подставить под нее ладони.

– What are you? – прохрипел за его спиной невидимый враг. – What are you doing here? Speak or die![2]

– Я русский дипломат Нестор Загорский, – отвечал коллежский советник по-русски, продолжая ладонью удерживать опасную трость. – Я для вас совершенно не опасен. И прошу, Василий Васильевич, не давите так сильно, вы мне трахею сломаете!

– Дипломат? – давление трости слегка ослабло, но не исчезло совсем, Верещагин перешел на русский. – Какого лешего вы за мной следите? Я заметил вашу хитрую физиономию еще в ресторане.

– Во-первых, физиономия моя нисколько не хитрая, а вполне благонамеренная, – отвечал Загорский. – Во-вторых, я вовсе не слежу за вами. Однако я заметил человека, который действительно за вами следил. Он показался мне подозрительным, и я… Да перестаньте же вы давить!

С этими словами Нестор Васильевич изящным пируэтом выкрутился из могучих рук Верещагина и теперь сам придавил художника его же собственной тростью так, что тот оказался прижатым к стене и стоял теперь на цыпочках, не в силах свободно вздохнуть.

– Хорош дипломат, – задыхаясь, проговорил Верещагин, – силища, как у медведя! Вы врете, я вам не верю! Отпустите меня, или я подниму тут такой шум, что сбежится весь поезд…

Не успел он закончить фразу, как из соседнего вагона донесся ужасный женский вопль. Кричали так, как будто кого-то убивают. Не сговариваясь, Загорский и Верещагин бросились на крик.

Спустя мгновение глазам их представилось странное зрелище. Немолодая дама в голубом платье кричала и билась в истерике, не в силах оторвать глаз от открытой двери купе, в котором, очевидно, явилось ей нечто ужасное.

Первым возле купе оказался Загорский, за ним, пыхтя, поспевал Верещагин. Белая скатерть, занавески на окнах, на столике в вазе – искусственные васильки: двухместное купе выглядело почти идиллически, если не считать распростертого на левой полке окровавленного молодого человека. Он лежал, запрокинув голову, аккуратно постриженные черные волосы его растрепались, голубые глаза мертво глядели в потолок, белая сорочка липко темнела от крови.

– Вот черт, – ошеломленно проговорил Верещагин, – черт меня подери совсем!

– Вы его знаете? – Загорский бросил на художника быстрый взгляд.

Однако Верещагин ответить не успел. Набежали ахающие и охающие пассажиры, явился высокий суетливый проводник, потом начальник поезда с рачьими глазами, которыми он беспокойно поводил по сторонам. Даме в голубом дали успокоительного, а всех охающих и любопытствующих оттеснили подальше. Послышался скрипучий визг тормозов, поезд замедлил ход, но не остановился совсем, и спустя минуту колеса снова бодро отсчитывали стыки между рельсами.

Воспользовавшись возникшей сутолокой, Нестор Васильевич взялся за проводника. Проще всего было предположить, что несчастного молодого человека убил его сосед по купе. Однако после короткой беседы со служителем поездного дела выяснилось, что убитый ехал в двухместном купе один.

Нестор Васильевич слегка нахмурился: следовало считать это совпадением или…

– Да какое там совпадение, – замахал руками проводник, – этот мистер выкупил в купе оба места.

– Любопытно, – кивнул коллежский советник и перешел к даме в голубом.

Та, все еще вздрагивая и шмыгая носом, поведала симпатичному высокому джентльмену, что в купе покойного она заглянула случайно, просто ошиблась дверью. Она открыла дверь, а там…

И она снова затряслась и залилась испуганными слезами.

– Значит, до сего дня вы никогда этого человека не видели? – осведомился Загорский.

Дама в голубом заморгала глазами, открыла рот и замерла, так ничего и не сказав. Нестор Васильевич сделал стойку.

– Так знаете вы его или нет? – повторил он с нажимом, видя, что дама впала в какую-то прострацию.

– Откуда же мне знать, знаю я его или нет? – придя в себя, плаксивым голосом отвечала дама в голубом. – Я ведь даже лица его не разглядела, я чуть сознание не потеряла, когда увидела этот нож и эту кровь у него на груди.

Загорский попросил ее взглянуть на покойного, но та отказалась наотрез.

– Хорошо, – кивнул коллежский советник, – в таком случае я расскажу вам, как он выглядит, а вы постарайтесь вспомнить, знаком ли вам этот человек.

Нестор Васильевич, обладавший почти фотографической памятью, буквально срисовал лицо покойного за те несколько секунд, что смотрел на него и теперь чрезвычайно подробно описал его внешность, не упустив даже маленькой родинки на левой щеке. После чего дама в голубом уверенно отвечала, что раньше этого господина она не видела.

Загорский хотел спросить что-то еще, но тут кто-то забарабанил по его плечу пальцами. Удивленный такой фамильярностью коллежский советник обернулся с самым ледяным выражением лица. Однако холодность его на этот раз пропала втуне – за спиной его маячила деловитая физиономия Ганцзалина.

– Господину нужна помощь? – осведомился китаец.

– Пожалуй, – после секундной паузы кивнул Нестор Васильевич. – Пробегись-ка по вагонам и поищи мне черноволосого бородатого брюнета лет тридцати с серыми глазами.

– У брюнетов не бывает серых глаз, – сообщил помощник.

– Бывает, но редко, – отвечал Загорский. – Очень вероятно, что на самом деле он перекрасился. Человек он молодой и вряд ли таким образом закрашивал седину. Хотелось бы знать, чего ради он поменял масть?

– Вы поэтому просите его поискать? – несколько ехидно осведомился Ганцзалин.

– Нет, не поэтому. А потому, что он, сидя в вагоне-ресторане, наблюдал за Верещагиным, – сурово отвечал Нестор Васильевич.

Китаец понятливо кивнул. Господин думает, что сероглазый брюнет – и есть убийца?

Господин, однако, отвечал, что сероглазый не может быть убийцей. Судя по некоторым признакам, молодого человека убили минут за десять до того, как его обнаружила дама в голубом. А сероглазый больше получаса сидел с ними в вагоне-ресторане. Он явно следил за Верещагиным и хорошо бы понять, почему.

– Кстати, а где Верещагин?

Загорский оглянулся по сторонам: толпа, загромождавшая коридор, уже схлынула, но его нового знакомца нигде не было видно.

– Новое дело – сбежавший художник, – процедил Нестор Васильевич. – Ладно, изобразительным искусством я займусь сам, а ты – за сероглазым бородачом.

И они разошлись в разные стороны. Впрочем, долго искать живописца не пришлось, он задумчиво курил в ближайшем тамбуре.

– Итак, покойник был вам знаком, – сказал коллежский советник без всяких предисловий, и интонация его была самая утвердительная.

Верещагин хмуро кивнул и неприязненно покосился на какого-то молодого хлыща в желтом жилете поверх белой сорочки, который нахально протискивался мимо них, переходя из одного вагона в другой.

– Здесь слишком оживленно, – задумчиво заметил Нестор Васильевич, посмотрев вслед хлыщу. – Предлагаю продолжить разговор в моем купе, там мы сможем поговорить без свидетелей.

Так они и сделали. Ганцзалин еще рыскал по поезду в поисках загадочного сероглазого бородача, так что они оказались в купе совершенно одни. С минуту, наверное, дипломат и художник молчали. Коллежский советник смотрел на Верещагина, тот глядел в окно, на мягко катившиеся мимо Скалистые горы, при одном взгляде на которые становилось зябко. Верещагин, прежде бодрый и энергичный, сидел, как-то странно задумавшись.

– Итак? – произнес Нестор Васильевич, решив, очевидно, что пауза затянулась.

– Скажите мне откровенно, господин Загорский, вы шпион? – художник смотрел коллежскому советнику прямо в лицо.

Тот даже крякнул – настолько неожиданным оказался вопрос. Однако что-то отвечать было, безусловно, необходимо.

– Я – дипломат, – терпеливо и раздельно, как будто говорил с ребенком, сказал Нестор Васильевич.

– И все?

– Все, – после небольшой паузы отвечал Загорский.

Верещагин вздохнул. В таком случае, он едва ли может быть откровенен с господином Загорским. Загорский холодно улыбнулся. Как прикажете это понимать? С русским дипломатом он не может быть откровенен, а с русским разведчиком – да? С какой стати вообще господин Верещагин решил, что он, Загорский, может быть шпионом?

– В вагоне-ресторане вы наблюдали за мной, а я наблюдал за вами, – отвечал живописец. – У меня наметанный глаз художника, я вижу то, чего не видят обычные люди.

– И вы разглядели во мне шпиона? – Загорский пожал плечами.

– Если быть совсем точным – разведчика, – отвечал Верещагин. – И вы подтвердили мои подозрения, когда увязались за мной.

– Василий Васильевич, я же говорил, мне показался подозрительным один человек, который следил за вами…

Внезапно Загорский осекся. Теперь уже Верещагин позволил себе улыбнуться, хотя и несколько невесело.

– И после этого вы будете утверждать, что вы не разведчик? – сказал он. – Какое дело обычному человеку, с которым мы даже незнакомы, до того, следят за мной или нет? Сказав же, что вы дипломат, вы окончательно укрепили мои подозрения. Я знаю, что работники дипломатических миссий нередко совмещают свою основную работу с разведкой…

– Реже, чем вам кажется, но пусть так, – кивнул Нестор Васильевич. – Однако позвольте и вам задать деликатный вопрос. Вы едва не задушили меня в тамбуре. Откуда вдруг такие сильные чувства?

Секунду помедлив, Верещагин отвечал, что у него были на то серьезные основания.

– Какие именно? – немедленно поинтересовался Загорский.

Тут Верещагин молчал несколько дольше, но потом все-таки сказал, что он попросту испугался.

Загорский улыбнулся: кажется, настал, наконец, момент для откровенности. Нет сомнений, что столь опытный человек, как Василий Васильевич, не будет пугаться собственной тени. Значит, опасность ему угрожает серьезная. Что, в свою очередь, означает, что он нуждается в помощи и защите, причем защите немедленной. Итак, чего он боится, и кто таков этот несчастный молодой человек, которого зарезали, как овцу, посреди бела дня в собственном купе?

Верещагин молчал. В купе воцарилось такое напряжение, что, казалось, будто сам воздух вокруг них сочится электричеством.