- -
- 100%
- +
Пролог
Я стояла внизу, в холодном мраморном холле нашего слишком большого дома, и мои пальцы судорожно сжимали его телефон. Экран пылал в ладони, как раскаленный уголь. Это было новое фото – Катя, его ассистентка, с ее смешливыми глазами и идеально уложенными волосами, которые теперь растрепаны… на его подушке. И лицо, она смотрела прямо в объектив с таким торжествующим, интимным взглядом, что у меня перехватило дыхание. Не тайная любовница из какого-то далекого, отвлеченного мира. Нет. Она жила там же, где и он. Дышала тем же офисным воздухом, касалась тех же бумаг, улыбалась ему через стол на совещаниях, где я, Надя, была лишь «его женой», упоминанием в разговоре.
Это был не просто удар. Это было осознание целого пласта лжи, в котором я тонула, даже не подозревая. Воздух вокруг стал густым и липким, как сироп. Мне нужно было… мне нужно было двигаться. Ноги, словно сделанные из чугуна, понесли меня по лестнице на второй этаж. Каждая ступенька отдавалась глухим стуком в висках. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди, и с каждым шагом в груди нарастала давящая, леденящая боль.
Я уже почти подбежала к его кабинету, когда услышала голоса, приглушенные, но отчетливые. Шелковый, ядовитый контральто — Тамара Петровна, его мама, архитектор всего в его жизни и в моей, как выяснилось.
Я замерла у двери, став невидимкой, сгустком боли и ужаса.
«…после заключения доктора Зайцева о её нестабильности и свидетельских показаниях о её изменах, она ничего не получит. Особенно, если «свидетель» будет неподкупен».
Слова вонзились в мозг, как ледяные иглы. Доктор Зайцев? Мой терапевт, которому я доверяла свои слезы и страхи? Свидетельства об изменах? От кого? Сергей? Мой давний друг, почти как брат? О Боже… Нет. Это невозможно. Это же…
И тогда ответил голос Даниила, моего мужа, тот самый, что час назад целовал меня в лоб, говоря «не скучай» теперь он звучал спокойно, деловито, холодно.
«Сергей сделает всё, что я скажу. У меня есть на него рычаги».
В этих словах не было ни капли сожаления. Ни тени сомнения. Только чистый, отточенный расчет. Они не просто предавали меня, они стирали мою жизнь, меня , собирались превратить в сумасшедшую, распутную истеричку в глазах суда и всего нашего мира. Они выстраивали стены из лжи, чтобы запереть меня в аду, из которого не было выхода, и при этом еще и обобрать до нитки.
Весь мир вдруг рухнул, обнажив страшную, уродливую изнанку. Тот дом, который я считала своим, оказался клеткой. Человек, которого я любила, — тюремщиком. А будущее, которое мерещилось мне впереди, — холодной, смертельной пропастью.
Ледяной ужас.
Он не просто сковал меня — он выжег все внутри. Оставил только пустоту, звон в ушах и леденящее, абсолютное понимание: я здесь одна. И эта битва, о которой я даже не подозревала, уже идет. И они планируют меня уничтожить.
Глава 1
Звук хрустальных бокалов, слившийся в унисонный звон, на секунду заглушил даже музыку в моей голове. Я стояла в тени тяжёлой портьеры и смотрела, как двести человек в едином порыве поднимаются со своих мест. Свет хрустальной люстры дробился на тысячу радужных зайчиков и падал прямо на них — на новую идеальную пару. Невеста плакала, жемчуга на её платье мерцали в такт рыданиям. Жених, сжимая её руки, произносил слова о вечности.
Меня чуть не вырвало.
Не от шампанского — я не притрагивалась к алкоголю весь вечер. Даже не от запаха двухсот букетов, смешавшихся в один удушающий сладкий фон. А от этой липкой, медовой интонации в его голосе. От этого сытого блеска в глазах гостей. От всей этой фальшивой, безупречно поставленной мной же сказки.
– Первый тост через три минуты, шампанское на подносах, Марк, проверь температуру в зале, — мой собственный голос прозвучал в рации тихо и бесцветно.
Отклик пришёл мгновенно:
– Всё под контролем.
Всё, как я и планировала всю подготовку этой свадьбы. Контроль — единственное, что не давало мне развалиться на части прямо здесь, на паркете стоимостью годовой аренды моей первой квартиры.
Я отвернулась от сияющей пары. В огромном зеркале в позолоченной раме поймала своё отражение: строгая женщина в тёмно-синем костюме, безупречный пучок, лицо — профессиональная маска спокойствия. Только глаза выдали. Они смотрели пусто и устало, будто видели этот спектакль уже в тысячный раз. Что, в общем-то, было правдой.
Пять лет назад я сама стояла под таким же светом. И слушала такие же клятвы. Их произносил Даниил. И тогда его голос звучал… иначе. Или мне просто очень хотелось в это верить?
Вечер тек, как отлаженный механизм. Речи, смех, первый танец под надрывную скрипку. Я двигалась по периметру, решая проблемы, которые даже не успевали стать проблемами. У бабушки жениха головокружение — вот стул, вот вода. Пятно на фраке — вот волшебный спрей. Я была тенью, призраком, создающим для других иллюзию безупречного праздника.
Ровно в десять, как и было прописано в смете, в небе над усадьбой взорвались белые пионы из огня. Все ахнули и повалили на террасу. Я осталась в опустевшем зал. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей, навалилась на плечи тяжёлым, бархатным покрывалом. Я подошла к столу с подарками. Среди горы коробок наша карточка — От семьи Старцевых— сбивалась с общего строя своей холодной лаконичностью. И цифрой, от которой у нормального человека перехватило бы дыхание. Семья. Звучало как название фирмы.
В кармане жакета завибрировал телефон. Даниил.
“Задерживаюсь. Сложная операция. Не жди к ужину. Привезу сюрприз. Целую.”
Я прочитала, выдохнула и заблокировала экран. «Сложная операция». В последнее время они учащались. «Сюрприз». Раньше это слово заставляло сердце биться чаще. Теперь — лишь лёгкую настороженность. Сюрприз — это всегда нечто неподконтрольное. А я за пять лет научилась ценить только контроль.
Когда разъехался последний лимузин, я скинула каблуки и босиком прошла по холодному мрамору к своей машине. Город в предрассветной дымке был пуст и безразличен. Как и я.
Ключ повернулся в замке бесшумно. В прихожей горел свет. Даниил сидел в моём любимом кресле у панорамного окна, за которым Москва-река медленно серела перед рассветом. На столике перед ним лежала длинная коробка, обёрнутая в шелковистую бумагу цвета морской волны.
— Я же писала, не жди, — мой голос прозвучал сипло от усталости и ночного воздуха.
— Не мог. Ждал твоей реакции, — он обернулся. Даже в четыре утра, в простых тренировочных штанах и футболке, он выглядел так, будто только что сошёл со съёмочной площадки. Его улыбка была идеальной, отточенной. — Идёт тебе эта бледность. Добавляет драматизма.
Он протянул коробку. Я развернула бумагу. В чёрном бархатном футляре лежали часы. Те самые, которые я месяц назад мельком показала в журнале, пробормотав: «Смелый дизайн». Они стоили как моя первая машина.
— Спасибо, — сказала я и тут же поймала себя на мысли, что прозвучало это не как благодарность, а как констатация. Как «получено».
— Для моей королевы — только лучшее, — он подошёл, взял мой подбородок пальцами. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моему лицу. — Но цвет лица надо подкорректировать. Съездим на море. И, знаешь… скулам не хватает чуть большего объёма. Я как раз осваиваю новую технику, очень деликатную.
Он говорил это так же легко, как я час назад обсуждала с флористом оттенок пионов. Он не видел жену. Он видел объект. Вечный, требующий доработок проект под названием «Надежда Старцева».
Он поцеловал меня. Его поцелуй был влажным, техничным, лишённым того хаотичного тепла, что был в самом начале. Когда он отпустил меня, в его глазах я прочитала не страсть. А удовлетворение мастера, любующегося удачно проведённой процедурой.
— Иди спать, дорогая. У тебя завтра, наверное, снова адский день, — он потрепал меня по волосам, как собаку, и направился в кабинет, уже уткнувшись в телефон.
Я осталась стоять посреди нашей безупречной гостиной, со смелыми геометрическими часами в дрожащей руке. Тишина пентхауса, такого огромного и пустого, давила на барабанные перепонки. Я подошла к окну, к тому месту, где только что сидел он, и прижалась лбом к ледяному стеклу.
Внизу текла чёрная, безразличная река. Идеальный фасад моего мира. И за ним — тишина, от которой тошнило куда сильнее, чем от всех свадебных клятв на свете
Глава 2: Ядовитые иголки
Встреча с Викой была назначена на семь вечера в новом паназиатском ресторане с репутацией «места, где всё ещё можно увидеть людей». Вика обожала такие места — не из-за еды, а из-за фона. Её блог о «жизни в кайф в кадре» требовал постоянной, слегка похабной эстетики успеха.
Я пришла на десять минут раньше, надеясь выпить сангрию в одиночестве и прийти в себя после вчерашнего. Не вышло. Вика уже сидела за столиком у самой витрины, щедро залитой светом софитов, и снимала сторис. На ней был ярко-розовый пиджак, из-под которого виднелось чёрное кружево, и дерзкие серьги-кисточки. Рядом на стуле покоилась сумочка, чья стоимость равнялась месячной зарплате лучшего менеджера.
— Надюш! — её голос, звонкий и чуть гнусавый, пролетел над приглушёнными разговорами зала. Она помахала рукой, демонстрируя свежий маникюр фуксиевого цвета. — Сюда! Я уже взяла тебе мохито, знаю, что ты после вчерашнего как выжатый лимон.
Я подошла, натянув на лицо улыбку. Поцеловались в щёки, пахнущие её дорогим, удушающим парфюмом с нотами жасмина и кожи.
— Ты выглядишь… профессионально, — оценивающе оглядела она мой бежевый твидовый костюм. — Как директор элитного морга. Расслабься, мы же не на переговорах.
— У меня после «морга» ещё две встречи, — парировала я, садясь.
— Всегда дела, дела, — вздохнула Вика, тут же хватая телефон, чтобы снять тартар из тунца, который только что принёс официант. — Без этого, конечно, никак. Но Даня-то тебя содержит? Зачем пахать как ломовая лошадь? Хотя… — она прищурилась, делая кадр сверху, — может, он и не содержит? А ты скромничаешь?
Яд был подан изящно, с улыбкой. Классическая Вика.
— Я сама себя содержу, Вик. Это приятно. Даниил, конечно, помогает, но…
— Но квартиру он купил, — тут же вставила она, откладывая телефон. — Пентхаус с видом. Машину тебе последнюю он же подарил? Часы вчера, кстати, видела в сторис у Риты, они безумные! Так что, можно и расслабиться. Зажить наконец для себя. Или… для продолжения рода.
Она произнесла это последнее словосочетание с такой сладкой, театральной интонацией, что у меня по спине пробежали мурашки. Я взяла бокал с мохито. Лёд уже растаял, напиток был водянистым и кислым.
— Не торопи события, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко.
— Какое там тороплю! — Вика фыркнула, отламывая кусочек хлеба. — Тебе тридцать два. Даньке — сорок один. Биологические часы, сестрёнка, они тикают громче будильника в понедельник утром. А уж его часики… — она многозначительно подняла брови, — их стрелки уже на пике карьеры замерли. Гены такие надо передавать, пока инкубационный материал не испортился. Он же идеальный отец будет: умный, красивый, обеспеченный. Что ты ждёшь-то?
Каждый вопрос был словно тонкая, отточенная игла. Она вонзала их не со зла, ей казалось, что она «проявляет заботу» в своей уникальной, циничной манере. Но от этих уколов внутри меня собирался холодный, тяжёлый ком. Он мешал дышать.
— Не всё так просто, Вик. С работой, с его графиком…
— Брось! — она махнула рукой, и её кисточки затрепетали. — Ты же королева организации. Запланируешь зачатие в ежедневник между подписанием контракта и выбором канапе. А Даня… Ну, что ему стоит? Пластику груди какой-нибудь инфлюенсерше сделать, а тебе ребёнка заделать. Дело-то на полчаса, если без романтики.
Она засмеялась своему же чёрному юмору. Я силилась улыбаться. Тошнило.
— Он не торопится, — наконец выдохнула я, глядя на мутный лёд в бокале. — Говорит, хочет пожить для себя. Что мы ещё не готовы.
Вика замерла на секунду, её бровь поползла вверх. В её глазах вспыхнул азарт охотника, учуявшего слабину.
— О-го-го. «Не готовы». Это новое. А свадьбу на двести человек он был готов закатить? А квартиру в ипотеку на двадцать лет — готов был брать? Это, прости, пахнет отмазкой, милая. Или… — она наклонилась через стол, понизив голос до конспиративного шёпота, который, однако, был отлично слышен за соседним столиком, — или он свой «инкубационный материал» уже куда-то передал? Такое сейчас модно — вторые семьи. Особенно у таких, как он: сорокалетний, состоявшийся, с комплексом бога. Хочет продлить род, но без обязательств в виде вечно уставшей жены с животом.
— Вика, хватит, — моё терпение лопнуло. Голос прозвучал резче, чем я планировала. — Не лезь не в своё дело.
Она откинулась на спинку стула, делая обиженное лицо, но в глазах всё так же плясали искорки.
— Ладно, ладно, не буду. Просто за тебя переживаю. Вижу идеальную картинку, а за ней… — она развела руками, — пустота какая-то. Детей нет, ты вечно в работе, он вечно в операционной. Романтика где? Спонтанность? Вы как два безупречных манекена в витрине дорогого магазина. Красиво, но неживо.
Она попала в самую точку. В яблочко. Этот холодный комок в груди разросся, сдавил горло. Она видела. Видела то, что я сама отчаянно старалась не замечать.
— Мы просто взрослые люди, у которых есть цели, — механически произнесла я заученную мантру. — Не у всех жизнь — это сплошная спонтанность и сторис.
— Ну да, ну да, — Вика снова взялась за телефон, поняв, что на сегодня доза «правды-матка» введена. — Кстати, а что за подарок он тебе вчера приволок? Кроме часов? Ты не сфоткала.
— Больше ничего, — сказала я.
— Странно, — бросила она, не отрываясь от экрана. — Мне показалось, я видела, как он вчера днём заходил в «Эклипс». Они там бриллиантовые серьги с сапфирами классные делают. Я думала, тебе.
В ушах зазвенело. «Эклипс». Моё сердце бешено заколотилось, но лицо, надеюсь, осталось невозмутимым.
— Наверное, для клиентки. Или для мамы, — проговорила я, и мой голос прозвучал откуда-то издалека.
— Для Тамары Петровны? — Вика фыркнула. — Да он ей на восьмое марта гелиевый шарик дарит, чтобы не обязывать. Не верю.
Она отложила телефон и посмотрела на меня долгим, suddenly серьёзным взглядом.
— Надь. Ты же умная. Просто глаза открой. Иногда идеальная картинка существует, чтобы скрыть трещину в стене. А трещины имеют свойство расти.
Обед продолжался ещё час, но я не помнила вкуса еды. Ядовитые иголки её слов впились в меня и остались там, медленно отравляя сомнением. Холодный ком в груди теперь имел форму и название. Он назывался страх. Страх, что циничная Вика, со своим чёрным-пречёрным юмором, видит мою жизнь лучше, чем я сама.
Глава 3: Первая трещина
Утро после ужина с Викой началось с тупой, давящей боли в висках. Отоспаться не удалось — в десять у меня была встреча с новыми клиентами, желавшими обручиться в зимнем саду с живыми колибри. Я пила кофе и пыталась прогнать призраков, вызванных Викиными словами.
Даниила уже не было. На барной стойке лежала записка на фирменном бланке его клиники: «Уехал рано, сложная операция. Не забудь про ужин с мамой в пятницу. Привези ей те конфеты, что она любит. Ц.». «Ц.» — означало «целую». Даже в любви он был краток и деловит.
Мне нужно было сменить пальто — сегодняшнее было слишком строгое для встречи с будущими молодоженами требовалось что-то мягче, комфортнее. Я прошла в свою гардеробную, размером с нашу первую с Даней студию, и открыла шкаф.
Его вещи висели в идеальном порядке: костюмы, пальто, несколько курток. Я потянулась за его тёмно-серым пальто от Zegna — в нём он был в прошлую пятницу на благотворительном аукционе. Хотела перевесить его чуть дальше, чтобы достать своё бежевое.
Пальто было тяжёлым, добротным. Когда я сняла его с вешалки, из внутреннего кармана что-то выскользнуло и, легонько шурша, упало на ковёр.
Я наклонилась. Это был не просто скомканный билет или чек из кофейни. Это была длинная, узкая кассовая лента на плотной бумаге. Чек. Сверху логотип: «Eclipse».
Время замедлилось. Руки похолодели. Я медленно развернула бумажку.
«Eclipse». Чек об оплате.
Дата: 17 октября (позавчера)
Товар: Кольцо обручальное, белое золото, центральный камень сапфир 1.5 ct, окантовка бриллиантами.
**Сумма: **************
Сумма была такая, что я машинально перечитала её трижды. Не для меня. Это точно не для меня.
Мой стиль — лаконичность. Геометрия. Чёрное золото, платина, простые формы. Сапфиры? Нет. И уж тем более не «обручальное кольцо». У меня было своё, простое платиновое обручальное, которое я снимала только во время работы.
В голове зазвучал голос Вики: «Я думала, тебе». И его же, вчерашний, игривый: «Или он свой "инкубационный материал" уже куда-то передал?»
Паника, острая и тошнотворная, поднялась от самого желудка к горлу. Я схватила телефон. Пальцы дрожали, я дважды промахнулась, набирая его номер.
Он ответил не сразу. На фоне слышались приглушённые голоса, звук шагов по линолеуму.
— Надя? Что-то случилось? — его голос был ровным, профессиональным, с лёгкой ноткой нетерпения. Он был на работе. Я отвлекала.
— Я… я нашла чек, — выпалила я, не в силах подобрать слова. — В твоём пальто. Из «Эклипса».
Молчание. Оно длилось всего три секунды, но показалось вечностью.
— И? — наконец произнёс он. В его тоне не было ни удивления, ни тревоги. Было… раздражение.
— Даниил, это чек на кольцо. На обручальное кольцо с сапфиром. За сумму… — мой голос срывался.
Он тяжело вздохнул. Этот вздох я знала — вздох уставшего взрослого, вынужденного объяснять очевидное капризному ребёнку.
— Наденька, — сказал он, и в голосе появились знакомые, маслянистые нотки терпения. — Это подарок. Для Анны Викторовны, матери нашего главного спонсора. У неё юбилей свадьбы, и её старое кольцо безнадёжно устарело. Меня попросили, как человека с безупречным вкусом, помочь с выбором. Я купил, отдал, дело закрыто. Чек должен был выбросить, видимо, забыл.
Он говорил так гладко, так логично. Это было возможно. Даже вероятно. Он часто делал такие вещи — использовал свои связи и вкус для подарков влиятельным людям. Но…
— Почему именно обручальное? — тихо спросила я. — И почему ты не сказал?
— Потому что это не твоё дело, прости, — его голос стал твёрже. — Это часть работы, о которой я не обязан отчитываться. А что касается «почему обручальное» — у женщины юбилей свадьбы, как ты думаешь, что ей дарят? Серьги? Это было бы дурным тоном. — Он снова помолчал, и когда заговорил снова, в его интонации появилась та самая, леденящая душу нота разочарования. — Но меня больше волнует другое, Надя. Когда ты перестанешь обыскивать мои карманы? Проверять телефон, наверное, тоже уже научилась? Ты стала… такой подозрительной. Такой недоверчивой. Это очень утомляет.
Удар был точен и беспощаден. Он переводил стрелки с его таинственного чека на моё «неадекватное» поведение. И это работало. Чувство вины, острое и жгучее, тут же затопило первоначальную панику.
— Я не обыскивала… — слабо попыталась я оправдаться. — Оно просто выпало…
— Неважно, как, — перебил он, и теперь в голосе звучала усталость. — Важно, что ты опять ищешь какую-то тайну там, где её нет. Может, Вика опять нашептала? Её цинизм тебе не на пользу, дорогая. Она видит грязь везде, потому что сама в ней барахтается. Мы с тобой не такие.
«Мы с тобой». Эти слова всегда действовали на меня магически. Они создавали союз, крепость против всего мира. Сейчас они прозвучали как упрёк.
— Прости, — прошептала я, сжимая в ладони злополучный чек. Бумага стала мокрой от влаги кожи. — Я… я просто испугалась.
— Я понимаю, — сказал он, и голос его снова смягчился, став почти отеческим. — Но пора бы уже доверять мне. Хотя бы чуть-чуть. У нас всё хорошо, Надя. Прекрасно. Не выдумывай проблем. Ладно?
— Ладно.
— Отлично. У меня пациент. Вечером увидимся. И выбрось этот чек, наконец.
Он положил трубку.
Я долго стояла посреди гардеробной, держа в руках смятый клочок бумаги. Его объяснение было идеальным. Логичным. Оно снимало все вопросы. Оно должно было успокоить.
Но почему же тогда холодный ком страха в груди не растаял, а лишь сжался, превратившись в твёрдый, болезненный лёд? Почему слова «Ты стала такой подозрительной» отозвались во мне не раскаянием, а новой, щемящей тревогой?
Я разгладила чек и медленно, очень медленно, поднесла его к свету. На обороте, едва заметные, были крошечные цифры, написанные от руки. Не цена. Что-то вроде кода или… номера? «R512».
Я закрыла глаза, с силой сжав бумагу в кулаке. Потом разжала пальцы. Не выбросила. Отнесла в спальню и засунула на самое дно своей шкатулки для бижутерии, под бархатную подкладку. Просто так. На всякий случай.
Это была первая трещина. Тонкая, почти невидимая. Но я уже знала — трещины имеют свойство расти. А главное — я уже не могла сделать вид, что не вижу её.
Глава 4: Газлайтинг
Даниил вернулся поздно. Я уже была в пижаме, сидела в гостиной с ноутбуком, делая вид, что работаю над сметой для колибри. На самом деле я пялилась в одну точку, мысленно перематывая наш утренний разговор и этот проклятый чек с кодом «R512».
Ключ повернулся в замке тихо. Я не обернулась, притворяясь погружённой в таблицы. Слышала, как он снимает обувь, вешает пальто, пауза в прихожей. Потом шаги по паркету.
Он вошёл в гостиную. В руках у него был огромный, диковинный букет: бордовые пионы, почти чёрные розы, ветки эвкалипта. И конверт.
Я подняла на него глаза, стараясь сохранить нейтральное выражение.
— Привет, — сказала он. Его лицо было усталым, но не злым. Скорее... озабоченным. Он подошёл и поставил букет на кофейный стол. Запах пионов, густой и сладкий, мгновенно заполнил пространство. — Прости за утро. Был на взводе, операция действительно сложная.
— Всё в порядке, — автоматически ответила я.
— Нет, не в порядке, — он сел на диван напротив, не пытаясь обнять или коснуться. Принял позу для серьёзного разговора. — Я подумал весь день. Мне неприятно, что между нами возникает такое недоверие. И, видимо, я сам виноват.
Я не ожидала этого. Я ждала новой порции упрёков, холодности. Но не самокритики.
— В чём? — осторожно спросила я.
— В том, что слишком много внимания уделяю работе. Забываю, что тебе нужны не только подарки и красивые слова, а... моё присутствие. Моё участие. — Он потёр переносицу, жест крайней усталости и искренности. — Я вижу, как ты устаёшь. Вижу эту... пустоту. И вместо того, чтобы заполнить её собой, я отгораживаюсь делами. А потом обижаюсь, когда ты начинаешь искать причины моего отсутствия в чём-то другом. Это нечестно с моей стороны.
Каждое слово било точно в цель. В мои тайные, невысказанные страхи об одиночестве. В мою усталость от этого бесконечного перфекционизма. Он видел. Оказывается, видел.
— Даня... — голос дрогнул.
— Вот, — он взял конверт и протянул мне. — Попытка загладить вину. Не полная, конечно. Но начало.
Я открыла конверт. Внутри — распечатанные электронные билеты. Москва – Мали. Бизнес-класс. Отель на воде. Даты — через три недели. На две недели.
— Мальдивы? — прошептала я. Мы обсуждали это когда-то давно, в первые годы, но всё время что-то мешало.
— Да. Настоящий отдых. Только море, ты и я. Никаких телефонов, клиентов, операций. Я всё отменил и предупредил. Мы давно не отдыхали просто так, для себя. Не как «семья Старцевых», а как Надя и Даня. Пора вспомнить, кто мы есть на самом деле.
Он смотрел на меня с таким теплом, с такой надеждой в глазах, что мои подозрения начали казаться мне самой чудовищной неблагодарностью. Он купил кольцо для старушки-спонсорши. Он устал от работы. Он винит себя в нашей отдалённости. И теперь он бросает всё, чтобы спасти нас, спасти меня от этой «пустоты».
А я? Я обыскиваю его карманы, храню обрывки чеков, слушаю язвительные намёки сестры. Кто здесь ненормальный?
— Это... невероятно, — сказала я, и слёзы сами подступили к глазам. От облегчения, от стыда, от внезапно нахлынувшей надежды. — Спасибо.
— Не благодари, — он наконец пересел ко мне, обнял за плечи. Его рука была тёплой, тяжёлой. — Это я должен благодарить тебя за терпение. Я знаю, я нелёгкий человек. Перфекционист. Зациклен на работе. Но я хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Лучше всех. — Он поцеловал меня в висок. — Ты же веришь мне?
Этот вопрос повис в воздухе, налитый сладким запахом пионов. Это был не вопрос. Это была ловушка. И проверка.
— Верю, — выдохнула я, прижимаясь к нему. — Конечно, верю.