- -
- 100%
- +
Я никогда не верила в предчувствия.
Ну, то есть как не верила?! Конечно, бывало такое, что засосет под ложечкой, а через час новость плохая или хорошая, всякое случалось. Но чтобы вот так, чтобы сердце из груди выпрыгивало за минуту до того, как жизнь разделится на «до» и «после»? Нет.
В тот вечер всё было обыкновенно.
Даже слишком обыкновенно, будто кто-то нарочно раскатал передо мной идеально ровную дорожку, чтобы потом вдруг раз! и скинуть в пропасть.
Вероника сидела за кухонным столом, свесив ноги с высокого стула, и старательно вырисовывала фломастерами очередной шедевр. Я уже знала эту манеру: сначала язык высовывается от усердия, потом кончик носа пачкается в синем, а в конце следует торжественное: «Мама, смотри! Это мы гуляем с папой!»
Сегодня мы с папой гуляли особенно красиво , судя по рисунку, у папы выросли оранжевые волосы и третья рука, но я благоразумно промолчала.
— Никусь, убери фломастеры, сейчас ужинать будем, — я толкла картофельное пюре, поглядывая на часы.
Даня задерживался. В последнее время это случалось часто , работа, встречи, переговоры. Свекровь, Ольга Ивановна, при каждой встрече многозначительно роняла: «Бизнесмену нужна опора, а не вечно пахнущая красками жена». Я за восемь лет научилась не слышать.
За окном смеркалось. Наш маленький городок зажигал редкие фонари, за ними угадывались силуэты соседних домов, таких же тихих, таких же сонных. Город, где все всех знают, где семья Пановых местная аристократия, где я навсегда останусь «той самой простушкой, что охмурила Данечку».
Пюре получилось воздушным. Котлеты шкворчали на сковородке. Ника напевала песенку из мультика, и в этом было столько спокойствия, столько уюта, что я на секунду зажмурилась от счастья.
Думала вот оно, моё, моя семья, мой дом.
Шаги в коридоре я услышала сразу , тяжёлые, быстрые, не как обычно. Даня никогда не ходил так
— Папа! — Ника соскочила со стула и побежала к двери.
Я выключила плиту, вытирая руки о фартук, и улыбнулась. Сейчас он войдёт, подхватит дочку на руки, закружит по кухне, а потом поцелует меня в щеку и скажет, что устал как собака.
Дверь распахнулась.
Даня вошёл, даже не взглянув на тянущую к нему руки Нику. Лицо серое, чужое, глаза пустые, стеклянные.
— Дань? — я шагнула к нему. – Ты чего? Что случилось?
Он молчал. Смотрел сквозь меня. Потом медленно, очень медленно вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо конверт и бросил его на стол.
Конверт упал прямо в Никин рисунок, размазав оранжевого папу.
— Что это? — голос дрогнул. Я уже знала, чувствовала нутром, каждой клеткой – это что-то непоправимое.
— Прочитай, – Даня сказал это так тихо, что я едва расслышала.
Ника замерла у его ног, растерянно переводя взгляд с отца на меня. Она ещё не понимала, но уже чувствовала , дети всегда чувствуют.
Я развернула бумагу. Официальный бланк. Печать. Ряд цифр, значений, процентов. Мой мозг отказывался складывать их в слова. Я перечитывала одну строчку раз за разом, но смысл ускользал, рассыпался, как ртуть.
«Исключение отцовства — 98,9%».
— Я… я не понимаю, — подняла я глаза на Даню. – Что это?
— Это тест ДНК, Марина. — Он выплюнул моё имя, как ругательство. — Нашего с Никой тест.
Тишина. Такая густая, что уши закладывает.
— Какой тест? — прошептала я. — Зачем? Даня, зачем ты…
— Зачем? — Он вдруг закричал. Закричал так, что Ника вздрогнула и заплакала. — Зачем я хочу знать, чей ребёнок растёт в моём доме?! Зачем я хочу понять, почему ты нищая, безродная художница вышла за меня, а? Думала, пристроишься потеплее?
— Даня, прекрати! — я кинулась к нему, схватила за руку. — При ребёнке! Ты что?
Он отдёрнулся, будто я была прокажённой. Будто мои прикосновения жгли.
— Не смей трогать меня, — процедил сквозь зубы. — Ты… ты восемь лет врала мне в лицо, что любишь. Пять лет я растил чужого выблядка!
Ника зашлась в плаче. Она стояла посреди кухни, маленькая, беззащитная, и её плечики тряслись от рыданий. А я смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот Даня, который клялся мне в любви под проливным дождём? Где тот, кто сказал родителям: «Она будет моей женой, нравится вам или нет»?
— Ника не чужой выблядок, — я старалась говорить ровно, хотя внутри всё разрывалось на части. — Она твоя дочь. Твоя! Я никогда, слышишь, никогда ни с кем…
— Заткнись! — Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Не надо мне тут про верность! У меня на руках доказательства, а ты… ты просто хочешь прикрыть свою гнилую натуру.
Я попятилась, наткнулась спиной на холодильник. Холодный металл впился в поясницу, привёл в чувство.
— Кто тебе дал этот тест? — спросила я вдруг. — Ты сам… сам пошёл и сделал?
На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Но только на секунду.
— Отец дал, — отрезал Даня. — Он позаботился о том, чтобы я наконец прозрел в отличие от меня, дурака.
Андрей Сергеевич. Свёкор. Человек, который восемь лет назад совал мне деньги, чтобы я оставила его сына в покое. Который при каждой встрече смотрел сквозь меня. Который хотел видеть рядом с Даней Риту , дочку своих друзей, «подходящую партию».
— Он мог подделать, – выдохнула я. – Даня, подумай! Он всегда меня ненавидел, он…
— Да заткнись ты! — рявкнул он так, что я вжала голову в плечи. – Ты сейчас будешь на моего отца стрелки переводить?! Он всю жизнь для меня все делал, а ты… ты просто тварь, которая влезла в нашу семью!
Ника закричала в голос. Громко, отчаянно, как кричат дети. Она не понимала, что происходит , но крики родителей ее пугали. Я рванула к ней, прижала к себе, заслонила собой.
— Не смей кричать на дочь, – сказала я тихо, но так, что он замер. — Не смей.
— Она не моя дочь, — отрезал Даня, но голос чуть дрогнул.
Я смотрела на него сквозь пелену слёз и не верила, что это происходит. Час назад я готовила ужин и мечтала о выходных, а сейчас стою посреди кухни, прижимая к себе рыдающую Нику, а мой муж смотрит на меня как на врага.
— Даня, пожалуйста, — я шагнула к нему, протягивая свободную руку. — Давай поговорим спокойно. Ты меня знаешь восемь лет. Неужели ты думаешь, что я способна…
Он перехватил мою руку на полпути, сжал до боли и отшвырнул.
— Я думаю только о том, — прошипел он, приблизив лицо к моему, — что ты лживая дрянь. Что ты восемь лет пользовалась мной. Что ты родила от кого-то и подсунула мне. И что завтра же я подаю на развод.
Слова падали на меня, как камни.
— А сейчас, — он выпрямился, — чтобы духу вашего здесь не было. Собирайте вещи и убирайтесь.
— Даня… — прошептала я. — Куда? На улицу? С ребёнком? Ночью?
— Мне плевать, — отрезал он. — Вокзал, родственники, скамейка в парке мне всё равно. Чтобы к утру я вас не видел.
Ника прижималась ко мне, зарываясь лицом в мой свитер, и её маленькое тельце сотрясала дрожь. Я гладила её по голове, и во мне что-то медленно, но верно умирало.
Любовь? Надежда? Иллюзия, что мы семья?
— Ты пожалеешь, — сказала я тихо. — Когда-нибудь ты очень пожалеешь об этом.
Даня зло усмехнулся.
— Это ты уже пожалела, когда раздвигала ноги перед кем-то другим.
Я зажмурилась, эту выпад я почувствовала физически , хотя он не бил. Это было хуже любой пощёчины.
— Мамочка, — всхлипнула Ника.
Я открыла глаза, посмотрела на дочь, на её белые, как у меня, волосы, на её испуганные синие глаза.
— Все хорошо, малыш, — соврала я. — Просто… просто мы немного переедем. Хорошо?
Ника шмыгнула носом и кивнула. Она привыкла мне верить.
Я подняла глаза на Даню. Он стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Ждал, когда мы уйдём.
— Можно хотя бы переночевать? В детской? — спросила я без надежды.
— Нет.
— Собрать вещи?
— Вещи заберёте завтра, когда меня не будет. Соседям позвоню, чтобы проследили, — он кивнул в сторону двери. — А сейчас вон.
Я медленно отстранила от себя Нику, взяла её за руку. Подошла к вешалке, сняла наши куртки. Одела сначала дочку, потом себя. Дрожащими руками застегнула молнию.
Потом подошла к столу, взяла свой старенький рюкзак. Туда полетели документы, кошелёк, паспорт, телефон и , на автомате , папка с эскизами, которые я собиралась отправить в галерею. Ту самую, в областном центре. Ответа я ещё не получила, но папку берегла.
— Это что? — Даня кивнул на папку.
— Моё, — ответила я коротко.
Он хмыкнул, но промолчал.
В коридор вышли молча. Ника цеплялась за мою руку, не глядя на отца. У двери я обернулась.
— Прощай, Даня.
Он стоял, вжав голову в плечи, и смотрел в пол.
Я открыла дверь, в лицо ударил холодный октябрьский воздух. За порогом было темно, пусто и сыро. Фонарь у подъезда мигал, выхватывая из темноты лужи и облетевшие листья.
Мы вышли. Дверь за нами захлопнулась , я слышала, как Даня захлопнул её изнутри.
Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Мама, — спросила Ника, когда мы спускались по лестнице, — а папа нас любит?
Я остановилась. Присела перед ней на корточки, взяла её холодные ладошки в свои.
— Не знаю, доченька, — честно ответила я. — Но мы друг друга любим это главное. Правда?
Ника кивнула и уткнулась носом мне в плечо.
А я смотрела в темноту за дверью подъезда и думала: куда? У меня есть только дальняя мамина сестра. Как туда добраться? На что жить?
И главное , как объяснить пятилетнему ребёнку, почему её папа только что вышвырнул нас на улицу?
Слёзы наконец хлынули. Горькие, солёные, обжигающие. Я плакала беззвучно, чтобы не напугать Нику, и слёзы капали на её светлые волосы, а она гладила меня по щеке и шептала:
— Не плачь, мамочка. Мы справимся. Мы же вместе.
Мы справимся.
Я подхватила её на руки, вышла в ночь и закрыла за собой тяжёлую дверь подъезда.
ГЛАВА 2. А ВЕДЬ ТОЛЬКО СЕГОДНЯ УТРОМ
“А ведь только сегодня утром я была счастлива.”
Эта мысль билась в голове, пока я брела с Никой на руках по тёмным улицам городка. Холодный ветер бросал в лицо пригоршни мелкого дождя, фонари раскачивались над головой, тени плясали на мокром асфальте безумный танец.
Сегодня утром.
Я проснулась оттого, что Даня поцеловал меня в висок.
— Спи, — шепнул он, хотя я уже открыла глаза. — Рано ещё.
— Который час? — сонно пробормотала я, ловя его руку и прижимаясь щекой к тёплой ладони.
— Полседьмого. У меня встречи с утра.
Даня уже был одет в костюм, при галстуке, пахло от него дорогим парфюмом и свежестью. Другой человек. Человек из другого мира, где правят цифры, сделки и отцовское одобрение.
— А поцеловать? — я улыбнулась, протягивая к нему руки.
Он наклонился, быстро, по-деловому чмокнул меня в губы , совсем не так, как когда-то, но я не придала значения, мало ли — спешка, работа. Восемь лет брака, привыкли.
— Люблю , – сказала я.
— Ага.
Дверь хлопнула. Я полежала ещё минуту, глядя в потолок, и улыбнулась своим мыслям.
Сегодня должен прийти ответ из галереи.
Я отправила туда фотографии своих работ месяц назад. Тайком, никому не сказала ни Дане, ни тем более свекрови. Знала, что они скажут. Даня: «Марин, ну зачем тебе это? У тебя же семья, ребёнок». Ольга Ивановна: «Опять дурью маешься, вместо того чтобы домом заниматься».
Поэтому я молчала.
Но внутри меня жила потребность рисовать. Жила и требовала выхода. Я рисовала, когда Ника засыпала, когда Даня задерживался на работе, когда город за окном погружался в темноту. Я рисовала и чувствовала, что дышу.
А вдруг? Вдруг там, в большом городе, кто-то посмотрит иначе? Вдруг мои «мазни» кому-то нужны?
Я встала, накинула халат и, стараясь не шуметь, прошлёпала босыми ногами в свою мастерскую.
Так мы называли маленькую комнату в конце коридора. Когда-то там была кладовка, но Даня разрешил мне её забрать. «Рисуй, если тебе так надо», — сказал он тогда, и я была счастлива. Своё пространство, свой угол.
Там стоял мольберт, стеллаж с красками, старенькое кресло, на котором я любила сидеть и смотреть на свои работы. И там, на подоконнике, рядом с ящиком с кистями, лежал недописанный этюд — портрет спящей Вероники.
Я подошла к нему, взяла в руки. Ника спала накануне, раскинув светлые волосы по подушке, и была такой беззащитной, такой чистой, что я не могла не взять кисть.
— Ты моё солнышко, — шепнула я, проводя пальцем по краске.
Нужно было дописать сегодня. Если придёт отказ , хоть это меня согреет.
Я работала около часа. Краски ложились легко, кисть слушалась, и я даже напевала что-то себе под нос. Солнце поднималось за окном, золотило верхушки деревьев, и мир казался добрым и возможным.
— Ма-а-ам! — раздалось из детской. — Ты где?
— Иду, солнышко!
Я убрала кисти, накрыла этюд тряпицей и пошла на зов дочери.
Ника сидела в кровати, растрёпанная, сонная, но уже улыбающаяся.
— Мне снилось, что мы летали на большом ките, — сообщила она, потягиваясь. — Кит был синий, а на спине у него домик. И мы там жили!
— Здорово, — я присела на край кровати, обняла её. — А я сегодня папу рисовать буду, большого и сильного.
— Папу? — Ника нахмурилась. — А почему папу?
— Потому что он у нас самый лучший, — сказала я автоматически.
В тот момент я так и думала.
Завтрак пролетел быстро. Каша, бутерброды, вечные Никины «почему».
— Мам, почему небо голубое?
— Потому что…
— Мам, почему траву косят?
— Чтобы красиво было…
— Мам, а бабушка Оля придёт сегодня?
Я замерла с чайником в руке.
— Не знаю, малыш. А что?
— Не хочу, чтобы она приходила, — надула губки Ника. — Она на тебя всегда ругается. И на меня странно смотрит.
— Никусь, это бабушка. Бабушек надо любить.
— За что? — совершенно серьёзно спросил ребёнок.
Я не нашлась, что ответить.
В дверь позвонили ровно в десять. Я ещё убирала посуду после завтрака, Ника смотрела мультики в гостиной. Звонок был настойчивый, длинный, будто кто-то давил на кнопку и не отпускал.
— Иду, иду!
Я открыла дверь и увидела Ольгу Ивановну.
Свекровь стояла на пороге , как всегда подтянутая, холёная, с идеальной укладкой и в пальто, которое стоило как мои краски на полгода вперёд. Она окинула меня взглядом с головы до ног, я была в халате, с собранными волосами в хвост и без макияжа , и брезгливо поджала губы.
— Ещё не одета? — спросила она, входя без приглашения и сбрасывая пальто мне в руки. — Данечка на работе с семи утра, а ты всё прохлаждаешься.
— Доброе утро, Ольга Ивановна, — сказала я, вешая пальто. — Проходите. Ника поела.
— Надеюсь, не чем попало? — свекровь прошествовала в гостиную, цокая каблуками по паркету. — Эти ваши полуфабрикаты… Ребёнку нужны нормальные продукты, а не химия.
Я промолчала, спорить бесполезно.
Ника при виде бабушки подобралась, перестала улыбаться и вжалась в диван.
— Здравствуй, Вероника, — холодно сказала Ольга Ивановна. — Что смотришь?
— «Смешариков», — тихо ответила девочка.
— Лучше бы книжку почитала. В пять лет уже пора буквы знать, а не на мультиках виснуть.
— Она знает буквы, — не выдержала я. — Мы занимаемся каждый вечер.
Ольга Ивановна обернулась ко мне, окинула ещё одним уничтожающим взглядом.
— Занимаетесь? Ты? — усмехнулась она. — Чем ты можешь заниматься, интересно? Кроме своих мазней.
— Бабушка, не ругай маму! — вдруг выкрикнула Ника. — Мама красиво рисует!
Я замерла. Ольга Ивановна медленно повернулась к внучке.
— А ты не встревай, когда взрослые разговаривают, — отчеканила она. — Иди в свою комнату.
Ника смотрела на неё испуганно, но с места не двигалась.
— Никусь, иди, — мягко сказала я. — Я сейчас приду.
Девочка нехотя слезла с дивана и вышла, но в дверях обернулась и показала бабушке язык. Я сделала вид, что не заметила. Ольга Ивановна, кажется, тоже.
— Нервы у неё ни к чёрту, — заметила свекровь, когда Ника скрылась. — Вся в тебя. Истеричка будет.
— Она не истеричка, — тихо сказала я. — Она просто ребёнок, который защищает маму.
Ольга Ивановна фыркнула и направилась на кухню. Я пошла за ней, чувствуя, как привычная тяжесть разливается по телу. Каждый визит свекрови был как пытка. Каждый раз я выходила из этих разговоров выжатая, как лимон.
На кухне она принялась инспектировать. Открыла холодильник — брезгливо поморщилась. Провела пальцем по подоконнику — посмотрела на палец, будто ожидала увидеть там грязь.
— Беспорядок у тебя, — заключила она. — Вечно всё разбросано.
Я оглядела кухню. На столе лежала Никина раскраска и фломастеры, на сушилке пара тарелок. Всё.
— Ольга Ивановна, у нас убрано, — сказала я. — Честное слово.
— Ну да, ну да, — протянула она. — Ты же у нас художница, тебе не до быта. Даня мне рассказывал, что ты по ночам рисуешь. Спать нормально не можешь?
— Я рисую, когда вдохновение, — ответила я, сжимая кулаки. — Даня не против.
— Даня у тебя добрый, — отрезала свекровь. — Слишком добрый. Я ему всегда говорила: выбери девушку из приличной семьи, как Рита. А он — вот, выбрал.
— Ольга Ивановна, — я старалась говорить ровно, — мы восемь лет женаты. У нас ребёнок. Может, хватит?
Свекровь посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
Глава 3 Бабушка Оля
— Хватит будет тогда, когда я пойму, что мой сын счастлив, — сказала она. — А пока я вижу, что он тащит на себе семью, а ты только и делаешь, что мажешь красками и тратишь его деньги.
— Я трачу свои деньги, — возразила я. — Я работаю.
— Работаешь? — Ольга Ивановна рассмеялась. — Тем, что продала три картины знакомым за копейки? Это ты называешь работой? Вот Рита в банке, у неё карьера, у неё перспективы. А ты… — она махнула рукой. — Ладно, где Вероника? Я хочу с ней поговорить.
— Она в своей комнате, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Но прошу вас, не давите на неё. Она маленькая.
— Я без тебя знаю, как общаться с внучкой, — отрезала Ольга Ивановна и вышла из кухни.
Я осталась стоять у окна, сжимая в руках тряпку для пыли. Слёзы душили, но я не позволяла им пролиться. Не при ней.
Минут через пять я услышала из детской Никин голос:
— Неправда! Моя мама самая хорошая!
Я выскочила в коридор и влетела в комнату дочери.
Ника стояла посреди комнаты, сжав кулачки, и смотрела на бабку испепеляющим взглядом. Ольга Ивановна стояла над ней, и в глазах у неё было что-то… странное. Холодное.
— Что случилось? — спросила я, подходя к Нике и заслоняя её собой.
— Да ничего, — усмехнулась свекровь. — Спросила у девочки, почему она на папу не похожа. Интересно же.
— Что? — я почувствовала, как кровь отливает от лица. — Вы… вы не смеете…
— Я не смею? — Ольга Ивановна вскинула бровь. — Милая моя, я бабушка этого ребёнка. Я имею право знать, почему Вероника — вылитая ты, а в нашу семью — ни капли. Даже цвет волос твой, белобрысый. У Пановых все тёмные.
— Это генетика, — выдавила я. — Светлые волосы — рецессивный признак, могло передаться через поколение. Бабушка Дани тоже была светлая.
— Ой, не надо мне тут про бабушек, — отмахнулась свекровь. — Я своими глазами вижу. Девочка — копия ты. А на моего сына — ноль.
Ника вдруг разревелась. Громко, взахлёб, утыкаясь лицом мне в живот.
— Мамочка, почему бабушка так говорит? Я не нравлюсь папе?
— Нравишься, — я присела, обняла её. — Очень нравишься. Папа тебя любит.
— А почему тогда она говорит, что я не похожа?
Я подняла глаза на свекровь. В них было столько ненависти, что я сама испугалась.
— Вам лучше уйти, — сказала я тихо. — Прямо сейчас.
Ольга Ивановна хмыкнула, поправила причёску.
— И уйду. Но запомни, Марина, я за своим сыном слежу. И если что-то узнаю… — она многозначительно замолчала.
— Узнаете что? — я встала, всё ещё прижимая к себе Нику. — Что я верная жена и хорошая мать? Это вы и так знаете, просто признавать не хотите.
Свекровь посмотрела на меня с презрением, развернулась и вышла через минуту хлопнув дверь.
Я стояла посреди комнаты, гладила Нику по голове и чувствовала, как дрожат руки. Маленькая провинция, где у Пановых власть. Где они могут говорить что угодно про кого угодно. И где мне никогда не стать своей.
— Мам, — всхлипнула Ника, — а почему бабушка меня не любит?
— Она любит, — соврала я. — Просто… по-своему.
— А папа нас любит?
— Конечно, — я поцеловала её в макушку. — Очень любит.
Днем, когда Ника уснула, я зашла в мастерскую. Этюд с её портретом стоял на мольберте, почти готовый. Я долго смотрела на него, потом взяла телефон.
Одно непрочитанное сообщение.
От Павла, галериста.
«Марина, здравствуйте! Ваши работы произвели впечатление. Есть разговор, наберите меня завтра с утра, если удобно».
Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать от радости. Получилось! Заметили! Впечатлились!
Я прыгала по мастерской, как девчонка, и шептала в пустоту: «Спасибо, спасибо, спасибо».
Это было…
А сейчас же я брела по ночному городу с ребёнком на руках, Ника засыпала у меня на плече, уставшая от слёз.
Тётя Клава. Дальняя родственница, про которую мама когда-то говорила: «Если что , обращайся, она не откажет». Я никогда не думала, что это «если что» наступит. Но оно наступило. Вонзилось в жизнь, как нож.
Я огляделась. Тетя Клава должна жить где-то тут. Я вспоминала, как была однажды у нее еще с мамой.
Я достала телефон. Связь ловила еле-еле, но номер нашёлся.
— Клавдия Степановна? — спросила я, когда на том конце ответил сонный голос. — Это Марина, дочка Анны Петровны. Простите, что поздно, но мне очень нужна помощь…
— Мариночка? — голос тёти Клавы удивительно быстро стал бодрым. — Что случилось, деточка?
Я открыла рот и… не смогла сказать ни слова.
Слёзы душили. Ком стоял в горле. Я стояла посреди пустой улицы, под раскачивающимся фонарём, и беззвучно плакала в трубку.
— Ты где? — строго спросила тётя Клава. — Диктуй адрес. Я за тобой выйду, я тут недалеко живу, на окраине. Диктуй, кому говорю!
Я назвала улицу, и связь прервалась.
Минут через пятнадцать я увидела её. Невысокую полную женщину в старой дублёнке и сапогах на босу ногу, с фонариком в руке.
— Господи, Мариночка, — всплеснула она руками, увидев меня с ребёнком. — Да на кой же ты так вырядилась? Замёрзла вся! А это кто? Внучка Анечки?
— Ника, — прошептала я. — Дочка моя. Спит.
— А ну давай её сюда, — тётя Клава ловко подхватила спящую Нику на руки, будто всю жизнь только и делала, что носила детей. — Пошли, пошли, не стой на ветру. Ноги-то идут?
— Идут, — соврала я.
Ноги не шли, они были ватными, но я пошла.
Потому что надо было идти.
Потому что, кроме меня, у Ники никого не было.
Потому что, кроме неё, у меня тоже никого не было.
И это, наверное, единственное, что держало меня сейчас на ногах.
ГЛАВА 4. МУЖЧИНА В КОСТЮМЕ
Даня.
То же утро.
Утром я проснулся с чувством, что всё идеально..
Странное, надо сказать, ощущение для человека, который последние полгода только и делал, что гасил конфликты между женой и матерью, улаживал вопросы на работе и пытался не сдохнуть от усталости. Но в то утро , мне казалось, что мир стоит на своих местах.
Я лежал в кровати, смотрел, как Марина спит, поджав колени, по-детски подложив ладошку под щёку, и думал: «Хорошо».
Волосы у неё разметались по подушке светлыми прядями, ресницы чуть вздрагивали во сне. Красивая. Даже без косметики, даже уставшая после ночных рисований красивая. Я потянулся поцеловать её в висок и почувствовал знакомый запах краски, чуть-чуть скипидара и что-то такое тёплое, домашнее, только её.
— Спи, — шепнул я, когда она заворочалась. — Рано ещё.
— Который час? — сонно спросила она, ловя мою руку и прижимаясь щекой к ладони.
Её кожа была тёплой и мягкой. Я задержался на секунду, позволяя себе эту слабость, потом убрал руку.
— Полседьмого. У меня встречи с утра.
Я встал, стараясь не шуметь, прошёл в ванную. Горячая вода привела в чувство, смыла остатки сна. Из зеркала на меня смотрел мужчина в самом расцвете сил – тридцать три, своё дело, хорошая машина, квартира в центре. Есть жена, есть дочка. Всё как у людей.
Даже лучше, чем у людей. У людей, бывает, жёны пилят, требуют, устраивают скандалы, а Марина тихая, покладистая. Никогда не возражает, не спорит, даже когда мать её откровенно гнобит. Терпит. Молчит. Я иногда думал может, ей всё равно? Может, она вообще ничего не чувствует?