Тени сознания

Аори вздрогнула так, что даже без особенности Ян понял – она знает. И с трудом удержался, чтобы не сломать тонкую шею.

– Так-так-так, – пробормотал он, чувствуя, как непослушная злая улыбка оттягивает уголки губ. – Как его снять?

Особенность наотмашь хлестнула чужое тело, вынуждая отвечать.

– Не знаю…

– Врать мне – это такая глупость, – процедил Ян сквозь сжатые зубы. – Ты обнажена больше, чем если б я тебя освежевал.

– Не знаю! Я не спросила…

– Кого?

– Волка, который мне снится.

Аори всхлипнула.

– Какой бред. Что он вообще сказал?

– Что Главе Тройнов не дадут умереть.

– А ведь ты этого хочешь.

Граф немного отодвинулся, коснулся ее груди.

– Я чувствую, как ты радуешься, глубоко-глубоко внутри. Но он прав, твой волк. Я не умру. Мы проведем вместе много дней и ночей, я научу тебя чувственности и покорности. Думаешь, я схожу с ума, когда ты рядом? Нет. Я приказываю привести тебя, когда собрался немного обезуметь. Решил. Запланировал.

Аори задрожала, вскинула голову, уперлась руками в его плечи, пытаясь вырваться. Улыбнувшись, Ян разжал объятия.

– Но я умру, как все они?

– Не все. Зачем мне убивать сломленных и покорных?

– И не было ни одной, кого ты просто пожалел?

Вместо ответа граф резко, нешироко замахнулся. Щеку Аори обожгла пощечина, чуть не дотянувшая до полноценного удара. Девушка громко вскрикнула, невольно вскинула руки в защитном жесте.

– Жалость? Ничтожная глупость, наследство идиотов!

Она стояла, закрывая лицо тонкими пальцами. Секунды тянулись одна за другой, время стало бесконечным. Любой лишний жест, звук, даже вдох разобьют хрупкое равновесие.

И Аори замерла, почти не дыша, и думая лишь об одном – хоть бы этот жалкий покой продлился еще немного.

Еще чуть. Еще… Еще.

Ян наклонил голову и медленно провел рукой по волосам, исподлобья рассматривая пленницу.

Время разбилось, осыпалось крошевом секунд.

– Не надо бояться.

Он задумался о чем-то, задержав ладонь на затылке. Пришел в себя мгновением спустя и медленно двинулся вглубь зала, без малейших опасений оставив Аори за спиной. Граф рассматривал скульптуры, касался их так же, как когда-то – женских тел. Легонько ласкал кончиками пальцев, пробуждая воспоминания, здоровался и одновременно прощался.

И говорил.

Низкий, властный голос проникал внутрь, как бы Аори ни хотелось спрятаться за щитом показного равнодушия. И она слушала, подчинялась ритму слов, тембру и напору.

– Многие просили о жалости, молили о пощаде. Но все, что они могли мне предложить, я и так брал. Что ты, Аори, можешь мне предложить? Ничего. Молчишь, понимаешь, что я сделаю с тобой, что захочу, и так, как захочу. Что, проклятие? Такого со мной еще не случалось, а я люблю новое. И я хочу знать твои секреты. Хочу получить отзыв. Хочу, чтобы ты стала одной из немногих, кто ответил мне, поднялся вровень, преодолел и ненадолго подчинил. Твоя ненависть – такая сладкая, и я хочу получить остальное.

Внутри тела Аори мерно раскачивался невидимый маятник. Сердце билось с заданной им частотой, обрывки мыслей порхали туда-сюда, лишенные начала, конца и какого-либо смысла. Она опустила руки, так медленно и плавно, словно стояла на дне моря, окруженная лишенной течения водой.

– Откройся и прими меня, – Ян вернулся незаметно, тихо, подошел со спины и коснулся застежки платья. – И ты сможешь возродиться. Превратиться в женщину, которой тебе суждено стать. Забудь, что было до, не думай о том, что будет после. Есть только этот миг. Есть ты и я.

Ткань легко соскользнула с плеч, стоило графу разжать пальцы, и упала на пол. Аори не пошевелилась, когда чужие ладони коснулись тела. Тонкие волоски на коже встали дыбом от холода.

– Пусть не останется ничего лишнего. Я вижу, что тебя тревожит. Чужие мнения, в которых звучит твое имя. Десятки людей смотрят и оценивают, и ты не знаешь, что они решат. Ты пытаешься стать лучше, ты каждый день бросаешься из стороны в сторону, пытаешься угадать, как сделать так, чтобы тебя полюбили. И ты надеешься, что после этого вновь сможешь стать собой. Жить так, как захочешь, но отныне все, что ты сделаешь, – будет правильно. Тобой будут восхищаться, тебя будут ставить в пример. Ты будешь лучше других, и всегда найдутся эти другие, для сравнения. Нет… Не ты – лучше. Они – хуже. Не такие красивые, удачливые. Их будут любить меньше.

Граф коснулся губами ее шеи, легко и нежно.

– Ты одинока. Ты еще не научилась быть собой, жить для себя. Я не могу подарить тебе мир, я могу лишь показать эту дорогу. Быть собой – это преодолеть страхи и опасения, не думать, что скажут, когда мы рука об руку выйдем из нашего Дома. Быть собой – это перестать себя жалеть. Принять тот новый мир, в котором ты оказалась, и овладеть им. Ты можешь это сделать, Аори?

Его пальцы бережно ласкали спину, руки, грудь. Ласково и несмело, словно тоже спрашивали ответа.

Сможет ли она преодолеть?

Сможет переломить в себе стыд и отчаяние, боязнь чужого осуждения?

Сможет отдаться своим желаниям?

Ведь сможет?

Аори медленно повернулась в его объятиях, опустила ресницы и потянулась вверх, чуть приподнимаясь на носочках. Ян наклонился навстречу, и губы девушки кольнуло щетиной.

Его поцелуй залил тело жаром. Все мышцы сжались в сладком предвкушении, превратили тело в одну натянутую струну, в воплощенное бесстыжее желание.

Маятник в голове стих, исчез на середине удара и оставил после себя отзвук мерзкого волколачьего смешка. Он прокрутился внутри, будто нож в рваной ране, разбросал ошметки взрезанных нервов.

Едва не закричав от отвращения, Аори отпихнула графа. Слепо ударила раз, другой. Кулак не получалось сжать как следует – не хватало сил.

Новая пощечина не остановила, Аори хотела получать чужие удары снова и снова, захлебываясь ненавистью и отвращением. Пусть бьет, еще сильнее, еще больнее, пусть сам превратит ее в бесчувственный кусок плоти, как не раз бывало в прошлой жизни на тренировках. Не думать! Не помнить!

Ее отшвырнули к стене, Аори с размаху ударилась о нее спиной и затылком, застонала, чувствуя, как подгибаются ноги. Но не упала – граф прижал ее всем телом. Деревянный узор отделки болезненно впился в кожу, оставляя широкие ссадины.

– Что ж, хорошо! Хорошо. Ты сама этого захотела!

Ярость рвалась наружу, и он в сердцах сорвал запоры и скрепы, позволил особенности полностью овладеть его пленницей. Изнасиловать ее душу так, как он насиловал тело.

Сознание Аори упорхнуло, оставив разум в полном одиночестве. Он решил, что боль исчезнет, если покориться, и тело послушно расслабилось.

Каждая черточка на лице разгладилась, оно превратилось в беспечную маску. Даже глаза потемнели, утратили желтый оттенок, стали грязно-карими, обычными. Лишились своего особенного огня.

Спохватившись, Ян отпустил Аори. Она осталась стоять, спокойная и равнодушная, и позволила бы сделать с собой все, что угодно.

– Демоны раздери, таки сломал, – разочарованно пробормотал он. – Ну ничего, у нас будет время все вернуть.

И снова влепил девчонке пощечину. От злости за то, что она заставила его сделать.

Высокое здание устроилось на берегу реки, словно пришвартовавшийся к причалу парусник. Десятки острых стеклянных граней сплетались между собой и, отражая лучи повисшего в высшей точке небосвода солнца, разбрасывали вокруг блики, яркие, резкие, будто огромный световой круг накрошил ломтями нож кого-то всесильного.

Филармония Анатьина. Мирх без лишней скромности дал собственное имя удивительному творению – пожалуй, самому смелому, необычному и гармоничному, что появилось на Астрали после ухода Маккинов. Здесь давали не только концерты, но ему нравилось слово «филармония», и она стала называться так. Хоть цирком назови, не посмели бы перечить.

Главные двери открывались в полдень, а в полночь новых посетителей уже не впускали. Кого попало не пускали вообще никогда – лишь тех, кто мог оплатить весьма недешевое членство, кто мог по достоинству оценить классическую оперу и современную постановку, экспериментальный балет и акустический концерт. Архитекторы создали два роскошных зала, и в них воплощались самые смелые идеи, выступали лучшие актеры, танцоры и певцы. Денег не жалели, вновь и вновь потрясая воображение искушенных зрителей.

Город внутри города. В ресторанах прислуживали официанты в идеально белых рубашках, картинные галереи предлагали получше рассмотреть полотна столетней давности. Некоторые позволяли приобрести в аукционном зале – каждый вечер здесь звучали суммы, за которые можно купить небольшой город. Впрочем, с молотка уходили и они.

Единственное, привычное гостям, но чего Мирх не допустил в своем царстве роскоши, – азартные игры. Никаких рулеток или карточных столов. Покой и гармония. Для азарта и отчаянной погони за удачей есть иные места, пополняющие карман куда существеннее филармонии. Но вот она дарила то, что он не мог купить ни за какие деньги – причастность к миру родов и изменяющих, миру, в котором ему не случилось появиться на свет.

А теперь он мог позволить им прикоснуться к изысканным удовольствиям… А мог и не позволить.

Мирха неизменно забавляло это понимание.

Сегодня он был лиричен. Не доехав до филармонии несколько кварталов, приказал водителю остановить длинный черный лимузин напротив входа в цветочный павильон. Сам, не дожидаясь референта, открыл дверь, выставил наружу носы лакированных ботинок. Посидел немного, наполняясь духом оживленной улицы, ее пылью, грохотом и спешкой, и вылез наружу.

Почти все цветы оказались не первой свежести, но, пересмотрев пахучие охапки, он забрал одну с собой, прямо в украшенном аляповатыми рисунками ведре. Его пришлось нести на вытянутых руках, чтобы не испачкать белоснежную рубашку. Тугие бутоны роз раскачивались вслед за длинными колючими стеблями, закрывая обзор, и Мирх едва не снес молодое деревце в центре газона. Несколько длинных пушистых сережек свалились вниз, скрутились в бублики, словно огромные гусеницы.

Скорчив виноватое лицо, он прошел по траве и забрался внутрь лимузина. В этот раз референт оказался расторопнее. Под ногами розы не уместились, и Мирх без раздумий разместил букет на кожаном сидении, на всякий случай придерживая на поворотах. Машина двигалась плавно, практически не наклоняясь, но, если можно гарантировать нужный результат минимальными усилиями, лениться стоит разве что принципиально. А какие могут быть принципы перед цветами?

Тащить ведро в филармонию довелось помощнику – начальник увидел у входа знакомых, нацепил на лицо радостную улыбку и неторопливо направился к ним. Поприветствовать, дежурно спросить о делах и заодно напомнить о вечернем аукционе. Из хранилищ жрецов, по слухам, пропал уникальный витраж, разобранный на отдельные фрагменты на время реставрации. И, конечно, он никакого отношения не имеет к коробкам с цветным стеклом, которые станут сегодня главным лотом.

Рзимы – а их среди друзей и клиентов Мирха была добрая половина – охотно рассмеялись. Мужчина – открыто, сверкая белозубой улыбкой, его спутница, тощая блондинка, – куда тише, прикрывая ротик ладонью. Она проводила взглядом референта, взбирающегося по широким ступеням с громоздкой ношей в руках.

– Кого сегодня осчастливят?

– В первую очередь – меня, – Мирх кивнул на один из экранов-афиш. – Ликсирэ, наконец, согласилась дать концерт.

– Сколько же ты ее упрашивал? – поинтересовался Рзим.

– Дай посчитать… Добрых два года.

– Она и вправду изменяющая? – в глазах блондинки зажглось нешуточное любопытство.

– Конечно. Она попала в Арканиум в зрелом возрасте, так и не достигла особых успехов… Скорее всего, потому, что не захотела предать истинную страсть. Но рояль под ее пальцами звучит совершенно волшебно, не так, как у других пианисток. И дело явно не в одном таланте.

– А в чем?

– Узнаете – расскажете, – Мирх тонко улыбнулся.

Блондинка хихикнула, стрельнула в него игривым взором и уцепилась за локоть кавалера. Тот задумался о чем-то своем, рассматривая афишу. Даже на картинке Ликсирэ будто светилась. Ни одной резкой черты – мягкие, плавные линии тела, подчеркнутые тяжелыми складками платья, вьющиеся каштановые локоны, идеальный угол приподнятых рук.

– Говорят, она просто чувствует тех, для кого играет, – спохватившись, Рзим отвел взгляд прежде, чем личико его спутницы стало совсем недовольным.

– Глупости какие, – она все-таки надула губы. – Это ж не Тройны.

– Не Тройны, но изменяющие воспринимают мир по-особому. А мы – часть этого мира.

– Очень мудрое замечание, – кивнул Мирх. – Именно поэтому не стоит опаздывать к началу.

Вместе они поднялись по ступеням и, подарив друг другу вежливые улыбки, разошлись в разные стороны. Гости направились в общие ложи, Мирх – в личную. Телохранители, так и не замеченные Рзимами, заняли положенные им места снаружи, а он с удовлетворенным вздохом расположился на нешироком диване.

– Я гений, – пробормотал Мирх. – Демонов гений.

В любом классическом театре сцене отводилась одна из сторон зала. С потолка свисала люстра, сверкающая тысячами хрустальных подвесок. Строгим симметричным полукругом располагались ложи, украшенные завитушками и позолотой. И, конечно, роскоши добавлял обязательный красный бархат сидений.

Мирх наплевал на каноны.

Неправильной формы сцену со всех сторон окружали вытянутые балконы. Будто гнезда ласточек на скале, они лепились к стенам в кажущемся беспорядке – но, стоило присмотреться, становился понятен сложный ритм, связывающий воедино три измерения. Ширина балкона, глубина, высота его расположения – все подчинялось гению архитектора, создавая совершенную бионическую композицию.

Линии сплетались подобно ячейкам сот, или, скорее, тканям кости. У нее же зал позаимствовал основной цвет – бело-желтый, мягкий и элегантный. Никакого пошлого декора, чистота и функциональность. На общем фоне выделялись ряды серо-голубых сидений.

Зал освещали тысячи точечных ламп. Прожекторы ждали положенного часа в незаметных нишах – когда начнется действо, они зальют сцену светом, превратят ее в волшебное место, единственное реальное в мире полутьмы и неясности.

Одна-единственная ложа завершала структуру, будто замковый камень, место сложения векторов, огонь на вершине маяка, острие спиральной раковины. Ее владелец слышал самые чистые звуки, видел лица, мог, будто дирижер, повелевать этим залом.

Но он был скромен, и лишь сдержанно улыбался, рассматривая свое королевство.

Свет медленно угас, разговоры, и без того негромкие, стихли. Освещенным оставался только небольшой круг в самом центре сцены, едва вмещающий массивный черный рояль с поднятой крышкой.

Одновременно с этим дверь за спиной Мирха приоткрылась. Прищурившись, он поднял ладонь, предостерегая гостя от возможного разговора.

Не сейчас.

Ликсирэ появилась в круге света абсолютно бесшумно, будто дух, а не живая женщина. Длинное черное платье без рукавов плотно охватывало грудь и талию, позволяя оценить красоту черт невысокой изменяющей. Ниже бедер подол спадал тяжелыми складками до самого пола.

Она остановилась у рояля, коснулась боковины. Внимательно посмотрела в затаивший дыхание зал, будто могла видеть во тьме. Мирх вздрогнул, когда Ликсирэ подняла глаза, точно встретившись с ним взглядом.

Поправив каштановый локон, она неторопливо обошла инструмент и, придерживая подол, опустилась на сидение. Самыми кончиками пальцев тронула клавиши, пробежалась по ним беззвучно.

Ликсирэ опустила ресницы. Тонкие руки замерли над клавиатурой, выжидая, и вместе с ней в томительном ожидании замерли слушатели, не решаясь даже шевельнуться.

Тишину разбил звук, низкий, тугой и тягучий, будто не рояль его издал, а виолончель застонала под смычком. Он длился несколько долгих секунд, а потом ему на смену пришла череда других, тревожных, сумбурных. Они слились, как бушующее море, как чье-то мучение и страх, но сквозь них уже пробирались ноты надежды. Сначала слабые, неуверенные, они становились сильнее, перебарывали прежнюю мелодию, навязывали ей собственное звучание и, в итоге, окончательно растворили.

– «Рождение», – прошептал Мирх и откинулся на спинку дивана.

Он ненадолго позволил себе расслабиться. Погрузился в сладкие волны, отдающие пульсацией в каждой клеточке тела. И сам не заметил, в какой момент напряженно выпрямился, сцепил руки изо всех сил, пытаясь противостоять хаотическому началу. И не смог, уступил сокрушительной силе, покорился ее власти. А потом она сама его отпустила, дала небольшую передышку для того, чтобы вскоре вновь схватить за горло.

Чужая жизнь, подчиняясь Ликсирэ, превращалась в память. Мирх сам проживал эти годы за короткие минуты, он родился, вырос и покинул дом, он сполна расплатился за наивность и веру в людей, он любил и был любим, предавал и был прощен. Он отчаянно боялся, но не отступал, он учился чести, долгу и справедливости. Он находил в себе силы встать тогда, когда любое движение теряло смысл, и помогал подняться другим. Он смеялся и плакал, искренне, ярко и чисто, отдавая себя беспощадному миру.

– Боги, что же она делает, – прошептал Мирх, не открывая глаз. – Я бы подарил ей этот рояль, да он и так ей принадлежит. Единственный, кто ее достоин. Идеальная пара.

Мелодия ускорилась, взлетела – и рассыпалась коротким, нервным стаккато, оборвалась на тонкой звенящей ноте в момент наибольшего напряжения. Мирх схватил ртом воздух.

Да, только так все и могло прерваться. Не завершиться, нет! Лишь оборваться, трагически и внезапно. Оставить вопросы, сомнения… и возможность самому осознать, кем он мог стать – и больше не станет.

Первые робкие аплодисменты сменились громом оваций. Нахмурившись, он коснулся сенсора, и панели повернулись, приглушая звуки. Затем Мирх нервно выдохнул и взмахнул рукой, приглашая гостя присаживаться. Тот, недвижимо и невозмутимо ожидавший, сделал два широких шага и опустился на диван. Хмыкнув, хозяин ложи подхватил со стеклянного столика заранее приготовленные бокалы.

Этого мужчину он когда-то искренне уважал. Более того – восхищался. Один из тех, кто добился всего благодаря уму и напористости, а не чьей-то протекции или, демоны раздери, сверхсиле. Один из немногих, кто его ни о чем не просил.

Тот, кто стал бы другом и партнером, если бы сумел отказать.

Но – вот незадача – не сумел. Решил служить.

– Ликсирэ впервые согласилась выступить за пределами Королевской оперы. И та же мелодия звучит совершенно иначе. Я поражен. Просто поражен.

С искренней улыбкой он протянул бокал гостю. Тот охотно его принял, чуть приподнял, приветствуя и благодаря, и сделал небольшой глоток. Выразительно приподнял брови, оценив напиток по достоинству, и провел рукой по коротким взъерошенным волосам.

– Ну так, может, стоило назначить встречу позже?

Голос, высокий и резкий, таил в себе нотки сварливого недовольства.

– Увы, – вздохнул Мирх, возвращаясь в привычное насмешливо-отстраненное расположение духа. – Птички напели, что сегодня вечером Родов может прибавиться. Если это случится, мне понадобится твоя помощь.

– Опять?

– Ты ведь хорошо знаешь Джоя. Не только его приемы и секреты, но и его самого.

– Я сразу говорил, что он не остановится. Мы его подстегнули.

Гость закинул руку на спинку дивана, принялся задумчиво постукивать длинными сильными пальцами.

– Почему не настоял, а разблокировал замки? Неужели я бы не послушал своего друга?

Он пожал плечами, демонстрируя недоумение. Мол, что за вопросы?

– Ты попросил, я сделал.

Мирх мысленно фыркнул в ответ на это «попросил».

– Кьес, Кьес… Когда мои мальчики громили кабинет, ты стоял с выражением вселенской скорби на лице. Могу ли я тебе доверять?

– Давай обойдемся без проверок?

– А давай. Ты слишком глубоко увяз, чтобы делать глупости.

– Что ты хочешь?

– У нас есть два варианта развития ситуации, – Мирх развел руки, изображая расходящиеся пути. – В первом, самом замечательном, Лейт сегодня останется дома, посмотрит кино и ляжет спать. И в дальнейшем не будет лезть в политику и прочие совершенно неподходящие дела.

– Маловероятно. Но, может, предупредить еще раз?

– Я подумаю. Во втором случае, который мы с тобой и рассмотрим, как основной, он отправится в Зимний храм.

– Тут тоже два варианта, – Кьес вновь отхлебнул из бокала, поперхнулся, и ему пришлось откашляться, чтобы продолжить. – Лейт может погибнуть при попытке овладеть силой Ори.

– Да-да. Но мы рассмотрим худший прогноз, в котором возрождается Старший род. И это – катастрофа. Мы столетиями боролись, чтобы освободиться от власти магов и родов, у нас это почти получилось. Мы даже научились убивать их за это время, да так, чтоб никто не понял. И вот теперь, когда у обычных людей появилась надежда, собирается вылезти новый Глава Старшего рода. Молодой, неопытный, только-только получивший силу, и при этом – самоуверенный и самостоятельный. Само-само-самый.

– Поверь, он быстро научится ей пользоваться.

– А я разве спорю? Придется тебе решить проблему сразу же, как она возникнет.

Кьес настороженно выпрямился. Грохот рукоплесканий уже сменился музыкой, и легкая, спокойная мелодия диссонировала с повисшим между ними напряжением.

– Я не буду его убивать.

– Не бойся, – рассмеялся Мирх и бросил вниз нетерпеливый взгляд, мечтая как можно скорее покончить со скучными делами и вновь отдаться изменяющей. – Ты мне еще нужен. Твоя задача – незаметно перенастроить его ведро на колесах.

– Машину?

– Именно! Задачка на сообразительность, – доверительно сообщил он. – Что у нас дано? Лейт – инвалид. Он использует конкретный автомобиль с кастрированным управлением, и, если что пойдет не так, не сможет вмешаться. Это большой плюс.

– Жирный минус – то, что он Джой, – в тон дополнил Кьес. – И способен почувствовать, что с механизмом что-то не то.

– «Что-то не то» случится на повороте на мост. Там как раз убрали ограждение для ремонта. Удобно, когда всего один выезд, правда?

– И как, демоны тебя дери, я могу успеть до вечера?

– Джой оставит машину возле Зимнего храма. Его не будет как минимум десять минут, а мы уж позаботимся, чтобы к ней незаметно подобраться. От тебя нужен один-единственный маленький приборчик, который сумеет… что?

– Я подготовлю контроллер управляющего контура, – сдался Кьес. – Он сработает и самоуничтожится. Кнопки, которыми Лейт пользуется, перестанут подавать сигналы. Такие сбои случаются, когда оборудование Арканиума конфликтует с нестандартным, а у него вся машина нестандартная. Но тот, кто будет устанавливать прибор, должен хоть немного разбираться в электронике.

– Человек будет опытный и надежный. Он даже не будет знать, с кем имеет дело – просто отодвинуть канализационный люк, просто установить контроллер на днище, которое окажется сверху… Все предельно просто.

– Его надо ввести в цепь в строго заданном месте, под сидениями задних пассажиров.

– Нарисуй схему.

– Нарисую. Но с одним условием.

Он сцепил зубы, нервно сжимая и разжимая кулак.

– Ну же, – подбодрил друг и положил ему руку на плечо. – Я весь внимание.

– Я его сам активирую.

– Ха!

Изумлению в глазах Мирха не было предела.

– Ты не понял. Активирую, если Лейт пройдет обряд.

Он решительно встал, оставив опустевший бокал на столике.

На губах Мирха заиграла тонкая улыбка.

– Согласен. Если мы не сможем раньше добраться до машины другими путями, жизнь мальчика будет в твоих руках.

Когда Кьес коснулся ручки двери, теплой, из шероховатого металла, в ложу вернулись звуки. Мелодия ударила его в спину, спросила – «Ну что же ты? Ну кто же ты?». Он поспешил выйти, отгородиться от этих вопросов, на которые и сам не мог ответить и, ссутулившись, побрел прочь.

Undervud. Это судьба.