Тьма Египетская. Том 3

Глава 1

Тутанхамон стоял у самого края ручья, в той части сада, куда редко заходили взрослые. Здесь даже слуги появлялись только по утрам – поправить камни, убрать упавшие листья, проверить, не застоялась ли вода. А в остальное время можно было стоять и смотреть сколько угодно.

Ему было шесть лет, но выглядел он на пять. Худой, узкоплечий, с бледной кожей, которая никогда не видела настоящего солнца – только мягкий свет, пробивающийся сквозь навесы из тростника. На нём был короткий льняной схенти, подвязанный поясом из мягкой кожи, и тонкая накидка на плечах – утром всегда было прохладно. Никаких украшений, кроме маленького амулета на шее – скарабей из синего фаянса, подвешенный на льняной нитке. Обычная одежда для ребёнка из царского дома: простая, но из хорошей ткани, без излишеств, которые положены взрослым.

Он смотрел на лягушку.

Она сидела на мелком месте, там, где вода почти не двигалась, и бултыхала задними лапами, пытаясь зарыться в ил. Лягушка была обычная для этих мест – зелёная, с тёмными пятнами на спине, с выпуклыми глазами, которые смотрели сразу во все стороны. Такие жили в каждом пруду, в каждом канале, выползали после разлива и оглашали окрестности таким громким кваканьем, что закладывало уши. Но здесь, в саду, их было мало – слуги вылавливали, чтобы не пугали царицу.

– Сестра, смотри, что я нашёл, – сказал он, даже не оборачиваясь.

Она подбежала быстро. Всегда быстро. Анхесенамон было восемь лет, и она носилась по дворцу так, будто за ней кто-то гнался. Чуть позади, стараясь не отставать, семенила Хенут – такая же быстрая, но чуть более осторожная, привыкшая держаться на шаг позади своей госпожи.

На Анхесенамон было простое льняное платье до колен, подхваченное под грудью широкой лентой. Волосы – чёрные, прямые, ещё не заплетённые во взрослые причёски – рассыпались по плечам. На шее – такой же амулет, как у брата, только чуть больше. На ногах – сандалии из мягкой кожи, но она уже скинула их, чтобы бежать быстрее, и теперь стояла босиком на тёплых камнях.

Хенут, дочь начальника ремесленных палат Небетауи, была одета скромнее – платье из более грубого льна, без ленты, просто перехваченное верёвкой. Но держалась она так, будто это не имело значения. Два года назад, когда её отца отправили в ссылку, а семью лишили всего, её привели во дворец и отдали в услужение маленькой принцессе. Сначала она просто выполняла, что велят. Потом, незаметно для себя, начала ждать тех моментов, когда можно будет побыть рядом, посмотреть, как Анхесенамон смеётся, как бегает, как командует. А потом и сама Анхесенамон привыкла к этой молчаливой девочке, которая всегда рядом, всегда готова подхватить, если что-то упадёт, или просто помолчать, когда не хочется говорить.

– Где? – выдохнула Анхесенамон, подбегая.

Он показал пальцем.

Она вытянула шею, вглядываясь в воду. Лягушка замерла, почуяв опасность, и только глаза её вращались, следя за приближающейся тенью. Секунду Анхесенамон смотрела, прищурившись, а потом, не раздумывая ни мгновения, сунула руки в воду.

Всплеск. Лягушка дёрнулась, но было поздно – маленькие, но цепкие пальцы уже сжимали её скользкое тело. Анхесенамон выпрямилась, держа добычу перед собой, и лицо её расплылось в торжествующей улыбке.

– Смотри! – она протянула лягушку брату.

Тот попятился.

Лягушка дёргалась, пытаясь вырваться, её холодные лапы царапали воздух, и Тутанхамону показалось, что она сейчас выпрыгнет прямо ему в лицо. Он сделал ещё шаг назад, споткнулся о камень и чуть не упал.

Анхесенамон рассмеялась. Звонко, заливисто, как умеют смеяться только дети, которым всё нипочём. И, не глядя, кинула лягушку Хенут.

Та даже не вздрогнула. Ловко, будто всю жизнь только этим и занималась, поймала лягушку в воздухе. Замерла на секунду, держа её в ладонях, а потом аккуратно, двумя пальцами, перехватила поудобнее. Лягушка затихла, будто поняла, что с этой связываться бесполезно.

Анхесенамон всё ещё смеялась, но Тутанхамон не слышал смеха. В ушах стоял только стук собственного сердца. Он смотрел на сестру, на её весёлое лицо, на Хенут, которая спокойно держала лягушку, и чувствовал, как внутри поднимается что-то горькое, тяжёлое, почти незнакомое.

Он трус.

Он испугался маленькой зелёной лягушки. Испугался перед сестрой, перед служанкой, перед самим собой. Они такие смелые, такие ловкие, а он – он просто стоит и смотрит, и глаза уже начинают щипать от слёз, которые он изо всех сил пытается сдержать.

Анхесенамон перестала смеяться.

Она увидела это раньше, чем он успел отвернуться. Увидела, как дрожат губы, как сжимаются кулаки, как по щеке медленно ползёт первая, предательская слеза.

Она шагнула к нему.

– Ты чего? – голос её стал тихим, почти нежным. – Тут же ничего страшного нет. Смотри, она маленькая. – Она кивнула Хенут, и та поднесла лягушку поближе. – Видишь? Она боится больше, чем ты.

Но он не смотрел. Он смотрел в землю, и плечи его вздрагивали.

Анхесенамон обняла его.

Крепко, по-взрослому, прижав к себе его худенькое тело. Одной рукой гладила по голове, по коротко стриженным волосам, другой придерживала за спину.

– Ничего, – шептала она. – Ничего страшного. Ты просто ещё маленький. Я тоже боялась, когда была маленькая. А теперь не боюсь. И ты перестанешь. Обязательно перестанешь.

Он уткнулся лицом ей в плечо и замер. Лягушка тем временем, почуяв, что про неё забыли, резво выпрыгнула из рук Хенут и с плеском скрылась в ручье.

Хенут только плечами пожала – и села на корточки у воды, глядя, как расходятся круги.

Тутанхамон в полудрёме ещё видел её лицо. Сестра улыбалась ему – той особенной улыбкой, какой она улыбалась только в детстве, когда они были маленькими и ещё не знали, что такое долг, династия и трон. Она стояла в саду, протягивала к нему руки, и он чувствовал тепло, которое шло от неё, как от маленького солнца.

Жена, поправил он себя.

И тут же, как всегда, пришла горечь.

Он любил её. Сильно, по-настоящему, той любовью, какая бывает только между детьми, выросшими вместе. Она была старше, сильнее, смелее – и всегда защищала его. От чужих насмешек, от строгих взглядов жрецов, от собственных страхов. Когда другие дети знати обзывали его слабаком, она находила обидчика и таскала за волосы так, что тот неделю ходил с шишкой. Когда учителя начинали сомневаться, потянет ли он науку, она садилась рядом и зубрила с ним дотемна, хотя её никто не просил.

А потом их поженили.

Это был не его выбор. Не её. Просто старый порядок, которому тысячи лет: царская кровь должна оставаться чистой. Брат и сестра, сын и дочь фараона – так было всегда, так будет всегда. Никто не спрашивал, хотят ли они. Просто сказали: отныне вы муж и жена.

Она приняла это. Как принимала всё – молча, с достоинством, не жалуясь. Но он видел. Видел, как гаснет свет в её глазах, когда жрецы говорят о долге. Видел, как она сжимает кулаки, когда придворные начинают шептаться о наследнике. Видел, как она улыбается ему – и в этой улыбке уже нет того тепла, что было раньше. Только усталость и бесконечная, выматывающая нежность к брату, который стал её мужем по чужой воле.

А потом были дети. Два раза. И два раза она хоронила их, не успев даже назвать имена.

Он знал, что она не винит его. Она вообще никого не винила – такова воля богов, говорила она, такова судьба. Но он винил себя. Каждую ночь, засыпая, он думал: это из-за меня. Из-за моей слабой крови, из-за того, что я родился таким. Если бы я был сильнее, если бы во мне было больше жизни, они бы выжили. И она бы не плакала по ночам, думая, что никто не слышит.

Он любил её. Не как жену – как сестру. Как ту единственную, кто всегда был рядом, кто верил в него, когда никто не верил. И от этого чувство вины становилось только сильнее. Потому что он ничем не мог ей помочь. Потому что он сам был причиной её несчастий.

Тутанхамон открыл глаза.

И ничего не увидел.

Перед глазами была только мутная, серая пелена – ни света, ни теней, ни очертаний. Он моргнул, надеясь, что это пройдёт. Не прошло. Попытался протереть глаза, но руки не слушались. Он почти не чувствовал их – только где-то далеко, на самой границе восприятия, пульсировала тупая, тянущая боль.

Он хотел крикнуть. Позвать служанку, ту молоденькую девушку, которую приставили к его дверям несколько дней назад. Кажется, её звали Мерит. Он запомнил это имя случайно – старшая служанка Таис, важная, из знатного рода, говорила с ней таким тоном, будто та была пустым местом. «Мерит, принеси воды». «Мерит, убери это». И Мерит бесшумно, быстро, без слов делала, что велят.

– Мерит, – попытался позвать он.

Изо рта не вырвалось ни звука. Только тихий, сиплый выдох, которого никто бы не услышал даже за дверью.

Сердце заколотилось быстрее. Что случилось? Почему он ничего не видит? Почему не может пошевелиться?

И тут память вернулась – резко, как удар копьём.

Охота.

Он так хотел проявить себя. Показать, что чего-то стоит. Что он не просто мальчик на троне, за которого всё решают другие. Колесничий предлагал уступить поводья, но он отмахнулся – я сам, я справлюсь. Лошади понесли, он не сумел их удержать. Камень на дороге. Удар.

Последнее, что он помнил – собственное тело, летящее навстречу груде камней, и крик колесничего где-то далеко, за спиной.

А потом темнота.

И вот – темнота снова. Только теперь он в ней, живой, но словно замурованный. Видит, но не видит. Чувствует, но не может двинуться.

Страх накатил липкой, холодной волной.

До сознания Тутанхамона стали доноситься звуки. Сначала просто шум – как ветер в ушах, как далёкий прибой, как кровь, пульсирующая в висках. Потом шум начал складываться во что-то иное.

Голос. Мужской. Резкий, отрывистый, с возбуждёнными нотками.

Слова были чужими, но почему-то понятными. Они проникали в разум и там, будто сами собой, превращались в образы.

– …вот это новость. Самый старый пациент нашего центра начал проявлять активность?

Тутанхамон почувствовал, как чьи-то пальцы приподняли его веко. Серая мгла перед глазами осталась, но внезапно в ней зажёгся яркий свет. Он резанул по глазам, заставив зрачок инстинктивно сузиться.

– Интересно. Его зрачки реагируют на свет. Очень странно. За столько лет там должно было всё атрофироваться. Зрачок должен реагировать только спустя несколько недель, и то в лучшем случае.

Женский голос, высокий, взволнованный:

– Инна, говоришь, у него пальцы дрожали? Как будто он хотел пошевелить рукой?

– Да. Я когда протирала, заметила.

Тутанхамон вслушивался, пытаясь понять. Слова были чужие, но каждое из них, падая в сознание, оставляло за собой понятный образ. Пациент – больной. Центр – дом лекарей, только большой, огромный, и лечат здесь не жрецы, а врачи. Как Сенмут. Только лучше. Намного лучше.

Откуда он это знал? Он не понимал.

Мужской голос снова заговорил:

– Этот пациент… Дмитрий Бузыч… тут был ещё до моего прихода на работу. Я тогда в девятом классе учился. Так… попробуем.

Пауза. Шаги. Шорох одежды.

– Дмитрий, вы меня слышите? Если слышите, откройте глаза или попробуйте пошевелить пальцами.

Дмитрий.

Это имя прозвучало в голове Тутанхамона отчётливо, как удар гонга. Так его зовут здесь. Здесь? А где – здесь?

И вдруг – образ. Яркий, чужой, но невероятно реальный. Большой город. Огромные каменные дома, уходящие в небо. Дороги, по которым мчатся повозки без лошадей. Толпы людей в странной одежде. Огни. Шум. Запахи, которых он никогда не чувствовал.

Он инстинктивно попытался схватиться за голову. Руки не слушались, но пальцы дёрнулись – он почувствовал это движение, слабое, едва уловимое, но своё.

– Пётр Павлович! Вы видели? Он пошевелил пальцами!

Женский голос сорвался на радостный визг.

– Да, видел. Дмитрий, а теперь ещё раз. Два раза попробуйте пошевелить пальцами.

Тутанхамон послушался. Сжал кулак – точнее, попытался сжать. Пальцы дрогнули раз. И ещё раз.

– Пётр Павлович, опять! Два раза! Он вас слышит и понимает!

Мужчина хмыкнул. В этом звуке смешались удивление, недоверие и что-то похожее на профессиональный азарт.

– Мда. Надо звать Аркадия Ивановича. И главврачу сообщить. Это ж надо – двадцать лет в коме, непонятно как вообще жил, вегетативное состояние с минимальными признаками жизни, а тут – раз! – и очнулся. Да ещё и так. Зрачки реагируют, движения есть, волю подаёт. Такого в литературе не опишешь.

Тутанхамон лежал, вслушиваясь в эти странные, чужие, но такие понятные слова, и пытался понять только одно.

Где он?

Тутанхамон открыл глаза.

Серая пелена всё ещё была перед ним, но теперь она начала меняться. С краёв, медленно, как будто кто-то стирал пыль со стены, проступали очертания. Сначала совсем размытые, потом чуть чётче, потом ещё.

Через несколько секунд зрение вернулось.

Он лежал в светлой, маленькой комнате. Стены – мягкого зелёного цвета, почти как молодые листья. Потолок – белый, ровный, без единой трещины. Вокруг него, в изголовье и по бокам, стояли какие-то устройства – гладкие, блестящие, с мигающими огоньками и тонкими трубками, которые тянулись к его телу. Он чувствовал их – холодный пластик на коже, лёгкое давление там, где иглы входили в вены.

Справа от него стояла женщина. На ней был зелёный костюм – штаны и что-то вроде рубашки с короткими рукавами. На голове – светло-зелёный чепчик, из-под которого выбивались светлые волосы. Она смотрела не на него, а на мужчину, стоящего слева.

Мужчина был лет тридцати пяти, одет так же. Они о чём-то тихо говорили, и в их голосах слышалось то же возбуждение, что и раньше.

Женщина повернула голову и встретилась с ним взглядом.

На секунду она замерла. Потом, не отрывая глаз от Тутанхамона, тронула мужчину за руку.

– Пётр… смотри. Он на нас смотрит.

Мужчина резко обернулся. Его лицо, только что озабоченное, вытянулось от удивления.

Тутанхамон переводил взгляд с одного на другого. Медленно, неуверенно, но – осознанно. Он видел их.

– Невероятно, – выдохнул врач. – Дмитрий, вы видите нас? Как зрение? Различаете предметы?

Тутанхамон попытался ответить.

Из горла вырвался сначала просто хрип – сухой, царапающий, будто внутри всё заросло пылью. Потом, с огромным усилием, слова начали складываться.

– Вижу… – прошелестел он едва слышно. – Немного неясно… но вижу.

Женщина ахнула и прижала ладони к груди. Врач шагнул ближе, вглядываясь в его лицо.

– Дмитрий, это потрясающе. Вы понимаете, где вы? Помните, что случилось?

Тутанхамон смотрел на них. На эти странные одежды, на ровный белый свет, льющийся откуда-то с потолка, на блестящие трубки и мигающие огоньки. В голове было пусто и одновременно тесно от образов, которые он не мог объяснить.

Он открыл рот. Снова хрип, снова боль в пересохшем горле.

– Где я? – спросил он.

Пауза. Врач переглянулся с женщиной.

– Вы в больнице, Дмитрий. В Казани. Вы были в коме… двадцать лет.

Тутанхамон моргнул. Двадцать лет. Слова ложились в сознание тяжёлыми камнями, но смысл ускользал.

– Кто я? – спросил он.

В комнате стало тихо. Женщина смотрела на него с жалостью и надеждой. Врач – с профессиональным интересом, за которым пряталось что-то большее.

– Вы… – начал он осторожно. – Дмитрий Бузыч. У вас было тяжёлое отравление в две тысячи пятом году. Сейчас две тысячи двадцать пятый. Вы пролежали здесь двадцать лет. Вы ничего не помните?

Тутанхамон смотрел на них и молчал.

Двадцать лет. Казань. Дмитрий Бузыч.

Имена были чужими. Слова были чужими. Но почему-то он их понимал.

Почему-то он знал, что это – правда.

– Всё спутано, – прошептал Тутанхамон. Голос всё ещё был чужим, хриплым, едва пробивающимся сквозь пересохшее горло. – Я помню охоту… как я падал с колесницы… потом тишина.

Врач замер. На его лице появилось странное выражение – смесь удивления и лёгкого замешательства.

– Колесницы? – переспросил он. – Я ничего такого не знаю. В истории вашей болезни, которую у нас в отделении знают все врачи, об этом ничего нет. Да и охота… – он покачал головой. – Не помню таких забав в то время.

Он помолчал, будто смакуя неожиданное слово.

– Охота на колесницах… – повторил он медленно. – Эпично, наверное.

Тутанхамон смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. Но тут молодая женщина – девушка, понял он, глядя на неё внимательнее, лет двадцати с небольшим, интерн, снова всплыло в голове странное, но понятное слово, – достала из кармана своего зелёного костюма какой-то чёрный прямоугольный предмет.

Она чуть отстранилась от кровати, вытянула руку с этим предметом в сторону от себя, наклонила голову к Тутанхамону и изобразила улыбку. Секунду смотрела пристально на тонкую коробочку, потом нажала пальцем – раздался отчётливый щелчок.

– Инна! – врач посмотрел на неё с осуждением. – Ну что это такое?

– Да просто это же капец как офигенно, Пётр… Павлович! – девушка сияла. – Выложу в телеге.

– Нельзя, Инна. Совсем сдурела? Тебя потом пациент засудит.

Он говорил с ней как с маленькой девочкой, которой нужно объяснить очевидные вещи. Инна обиженно надула губки, но потом, будто о чём-то догадавшись, снова расцвела в широкой улыбке и повернулась к Тутанхамону.

– Дмитрий, а можно я нашу с вами фотку выложу у себя? Это же капец как круто! Все мои одногруппники обзавидуются! Я принимала участие в феномене!

Тутанхамон смотрел на неё, на эту странную девушку в зелёной одежде, с её чёрной коробочкой и непонятными словами. Телега? Фотка? Феномен?

Он не понимал, о чём она говорит. Но почему-то понимал, что она не желает ему зла. Просто… странная. Очень странная. Как и всё вокруг.

Врач тяжело вздохнул, потёр переносицу и посмотрел на мониторы, мигающие разноцветными кривыми.

– Инна, иди лучше Аркадия Ивановича позови. И главврачу сообщи, пусть спустится. А то сама потом будешь объяснять, почему у тебя селфи с пациентом в соцсетях раньше, чем официальное заключение.

Инна вздохнула, убрала чёрную коробочку в карман и, бросив на Тутанхамона ещё один сияющий взгляд, выпорхнула из палаты.

Тутанхамон проводил её взглядом и снова посмотрел на врача.

Тот стоял, задумчиво глядя на него, и в его глазах читалось что-то, чего Тутанхамон не мог понять. Не страх. Не жалость. Скорее, жгучее профессиональное любопытство.

– Дмитрий, я понимаю, что вы сейчас чувствуете, – начал врач. Голос его звучал мягче, чем раньше, без той профессиональной отстранённости, которая была в начале. – Такие новости сложно принять. Вы полжизни провели на больничной койке…

Он замолчал, подбирая слова, и вдруг его лицо исказилось виноватой гримасой.

– И я извиняюсь, что так вам всё выложил. Это было непрофессионально с моей стороны. Простите меня. Просто это так неожиданно…

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь собраться с мыслями.

– Вы здесь лежите уже двадцать лет. Без систем жизнеобеспечения – дышите сами, питание, понятно, через зонд. Гастростома у вас, ещё с первых лет. Но тем не менее, все ваши функции были в норме. Даже полной атрофии мышц не происходило.

Тутанхамон слушал, пытаясь понять смысл слов, которые сыпались на него, как камни. Гастростома? Атрофия? Звучало страшно, но врач говорил об этом так, будто это было обычным делом.

– Обычно такие пациенты… – продолжал тот. – Через год, максимум два, даже при постоянных процедурах – пассивная гимнастика, электростимуляция мышц, регулярные переворачивания, чтобы пролежней не было, массаж, физиотерапия – мышцы всё равно атрофируются. Тело усыхает. А у вас…

Он посмотрел на Тутанхамона с каким-то новым выражением – смесь удивления и почти благоговейного трепета.

– А ваше тело… на вид вам не больше двадцати пяти. Это просто загадка. И при этом – почти полное отсутствие мозговой активности всё это время. Если бы мы были в Европе, боюсь, вас бы давно уже… – он запнулся, – …усыпили. Так сказать.

Тутанхамон не понял последнего слова, но интонация подсказала: ничего хорошего в этом не было.

– Но у нас не так, – быстро добавил врач. – Нельзя. Даже по просьбе родственников.

Он помолчал и вдруг улыбнулся – тепло, по-человечески.

– Но это к вам не относится. Ваши родители тут каждую неделю приходят. На целый день. Сидят с вами, разговаривают. Вот они обрадуются-то.

Он покачал головой, будто не веря собственным словам.

– Нужно срочно сообщить. Это чудо, Дмитрий. Самое настоящее чудо.

Он посмотрел на Тутанхамона долгим, внимательным взглядом.

– Ещё раз простите за излишние эмоции. Просто… двадцать лет. Вы даже не представляете, что это значит для нас, для врачей, для ваших родных. Для всей медицины.

Тутанхамон смотрел на него и молчал.

Родители. Каждую неделю. Сидят с ним.

У него были родители. Здесь, в этом странном мире, у него были родители.

И они ждали его двадцать лет.

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова встало лицо сестры. Анхесенамон. Её улыбка. Её руки, гладящие его по голове в том далёком детстве.

А потом образ растаял, и осталась только белая стена и тихий голос врача, который куда-то звонил, взволнованно и сбивчиво объясняя, что случилось невозможное.

Глава 2

Весь день проходил в постоянных посещениях. Люди в таких же светло-зелёных одеяниях, как у Инны и Петра Павловича, сменяли друг друга. Они заходили, тихо переговаривались, бросали на него быстрые взгляды, делали какие-то пометки в планшетах и уходили. Тутанхамон, или – он уже начинал привыкать к этому странному, чужому имени – Дмитрий, лежал и наблюдал. Ему это напоминало прием у вельможи, когда просители толпятся в приёмной, ожидая аудиенции. Только здесь просителями были врачи, а предметом прошения – он сам.

Потом пришла целая процессия. Несколько человек в белых накидках поверх обычной одежды, в белых шапочках на головах. Один из них, шедший впереди, явно был главным.

Тутанхамон сразу обратил на него внимание. Мужчина выглядел очень старым – пожалуй, даже старше, чем жрецы, которых он помнил из детства. Ему было далеко за семдесят, может, даже больше. Но в отличие от дряхлых старцев, которых Тутанхамон видел в Египте, этот человек держался с удивительной прямотой и достоинством.

Его лицо, покрытое сетью глубоких морщин, было спокойным и сосредоточенным. Седая, коротко стриженная борода обрамляла волевой подбородок. Высокий лоб, умные, внимательные глаза, в которых читалась не просто усталость, а привычка принимать решения, от которых зависят жизни. Он двигался неторопливо, но в каждом его жесте чувствовалась властная, спокойная уверенность человека, который за свою жизнь видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. Таким мог быть верховный жрец или старый военачальник – если бы не эти странные белые одежды.

Пётр Павлович, врач, которого Тутанхамон запомнил первым, постоянно находился рядом. Он то и дело подходил к главному, показывал какие-то записи, тыкал пальцем в бумаги, и говорил, говорил, говорил. Говорил он быстро, энергично, с жаром, и было видно, что он искренне гордится тем, что произошло.

Тутанхамон слышал обрывки фраз: «спонтанное пробуждение», «полное отсутствие деградации мышц», «реакция зрачков», «когнитивные функции». Пришедшие слушали, удивлённо вскидывали брови, переглядывались.

А когда Пётр Павлович, видимо, в какой-то момент сообщил им возраст пациента – почти сорок три года – эффект превзошёл все ожидания. Даже главный, с его невозмутимым лицом, чуть приподнял бровь и посмотрел на Тутанхамона с новым, острым интересом. Остальные и вовсе не скрывали изумления. Они смотрели на него, на этого юношу с лицом двадцатипятилетнего, и, казалось, не верили своим глазам.