Тьма Египетская. Том 3

– Ничего, сынок. Главное, что ты с нами. Всё остальное – потом.

Отец подошёл ближе, положил руку ему на плечо. И в этом прикосновении было столько силы и нежности одновременно, что Тутанхамону показалось – ещё миг, и он сам расплачется.

Но он сдержался. Фараоны не плачут. Даже если их мир рухнул, а новые боги ещё не дали им новых правил.

Мать начала рассказывать. Говорила она тихо, но с какой-то особенной, тёплой интонацией, словно боялась, что он снова исчезнет, если говорить слишком громко.

– Мы всё так же работаем, Дим… – она запнулась, но продолжила. – Не думаем пока на пенсию. Это неправильно, наверное, но работа… она держит. Без неё мы бы, наверное, сошли с ума за эти годы.

Отец, стоявший у окна, согласно кивнул. В его молчании чувствовалась та же мысль.

Мать рассказывала, и из её слов постепенно складывалась картина совсем другой жизни. Отец, оказывается, стал главным инженером на крупном оборонном предприятии. Тутанхамон не понял названия, но из памяти Дмитрия всплыло что-то связанное с какими то турбинами, с цехами, с чертежами, над которыми отец любил сидеть по ночам.

Мать возглавляла тот самый НИИ, куда пришла работать сразу после института. "Представляешь, – сказала она с лёгкой, почти виноватой улыбкой, – я теперь главная начальница там, где когда-то меня учили всему. Странно, да?"

Потом она заговорила о доме. О новом, большом доме в Васильево – недалеко расположенном от Казани посёлке. Их дом стоял недалеко от воды, с собственным выходом к реке Сумка.

– Там эллинг, – добавил отец, впервые вступив в разговор. Голос у него был низкий, спокойный, с хрипотцой. – Катер у меня хороший, быстроходный. Вот поправишься – съездим, покажу. Рыбалка у нас знатная, щука есть, судак.

Он говорил об этом так, будто они уже договорились, будто сомнений в том, что сын поедет с ним, не было и быть не могло. И в этой уверенности было столько тепла, что Тутанхамону снова стало не по себе.

– И комната твоя там, – продолжила мать. – Мы её всё время держали… . Танюша иногда ночевала, когда из города приезжала, но в основном она пустая стояла. Ждала тебя.

Она замолчала, и в тишине было слышно только тихое гудение аппаратуры.

Потом они переглянулись. Какой-то особенный, долгий взгляд, полный значения.

– Дим, – сказала мать осторожно. – Ты знай… когда ты в кому попал, я уже беременная была. Совсем маленький срок, мы ещё никому не говорили. А потом…

Она запнулась, но отец положил руку ей на плечо, и она продолжила:

– В общем, у тебя есть сестра. Танечка. Девятнадцать лет уже.

Тутанхамон смотрел на них и не знал, что сказать. Сестра. У него была сестра. У того, другого, чьё тело он занимал, была младшая сестра.

Отец выглянул в коридор и негромко позвал:

– Танюша, заходи скорее.

Дверь приоткрылась, и в палату вошла девушка.

У Тутанхамона остановилось сердце.

На одно бесконечное мгновение ему показалось, что время сошло с ума, что он снова в Египте, в саду у ручья, что сейчас к нему подбежит Анхесенамон, схватит лягушку и будет смеяться, запрокинув голову.

– Анхесенамон… – внезапно вырвалось у него.

Девушка была похожа. Те же прямые, тёмные, до плеч волосы. Та же тонкая, почти алебастровая линия скул. Тот же разрез глаз – чуть продолговатый, восточный.

Но наваждение длилось лишь секунду.

Нет, это была не она. Волосы чуть светлее, мягче. Лицо не такое строгое, с более мягкими, славянскими чертами. Чуть заметная скуластость, выдающая татарские корни, полные, тёплые губы, ямочка на подбородке. Глаза – большие, карие, с искоркой, совсем не похожие на те, подведённые сурьмой, что снились ему ночами.

В ней было что-то от татарской княжны и что-то от русской красавицы – та самая волжская смесь, которая веками делала здешних женщин особенными.

Она улыбнулась – открыто, чуть смущённо, и в этой улыбке не было ни тени той холодной, царственной сдержанности, которую он помнил.

– Точно, мой брат, – сказала она, и голос её прозвучал мягко, с лёгкой хрипотцой. – Дядя Андрей рассказывал какой ты был и при первой же встрече назвал меня древнеегипетской царицей. Наверное, красавицей была, раз ты так удивился.

Она говорила легко, без тени обиды, скорее с любопытством. Родители замерли, переглянулись. В воздухе повисла странная, почти осязаемая пауза.

Тутанхамон молчал. Слишком много всего навалилось разом. Сестра. Это лицо. Это имя, сорвавшееся с губ помимо воли.

Анхесенамон… почему он произнёс это имя вслух? Почему сейчас, глядя на эту живую, настоящую девушку, он вспомнил ту, другую, оставшуюся за тысячелетия?

Мать чуть нахмурилась, отец кашлянул в кулак, но Таня, кажется, не придала значения. Она подошла ближе, присела на край кровати (родители ахнули: "Таня, ну что ты, ему же нельзя!"), но она только отмахнулась.

– Да ладно, он уже живой, смотрит на меня. Значит, можно.

Она взяла его руку в свою – тёплую, сухую, с длинными тонкими пальцами.

– Ну, здравствуй, брат. Долго же ты спал.

Тутанхамон смотрел на неё и чувствовал, как в груди снова разливается то странное, незнакомое тепло. То же, что было с тётей Зиной, с матерью, с отцом. Только теперь сильнее. Потому что в этой девушке, в этой незнакомке с волжскими глазами, ему чудилось что-то бесконечно родное. Что-то, чего он никогда не знал, но всегда хотел.

– Здравствуй, – ответил он наконец. Голос прозвучал хрипло, но отчётливо. – Здравствуй, сестра.

Неловкость быстро рассеялась. Мать, словно боясь, что сын снова исчезнет, принялась рассказывать. О сестре. О Тане.

– Она у нас умница, Дим, – говорила мать, поглядывая то на сына, то на дочь. – На втором курсе КФУ, представляешь? Казанский федеральный. Мировую историю изучает. Мечтает стать археологом – всё черепки древние ищет, в экспедиции собирается.

Тутанхамон слушал, и где-то в глубине сознания, в той самой параллельной памяти Дмитрия, всплывали обрывки знаний. КФУ – старый университет, ещё императорский. Казань – город, где учился, жил, мечтал тот, чьё тело он теперь занимал.

– Чтобы на дорогу время не тратить, мы сняли ей квартирку в центре, – продолжала мать. – На улице Баумана, рядом с пешеходной. Уютная, маленькая.

– Мам, ну зачем ты всё это… – попыталась вставить Таня, но мать только отмахнулась.

– А про замуж пока не думает. Ухажёров нет, во всяком случае, она нам не рассказывает.

– МАМА! – Таня всплеснула руками, и на её щеках проступил лёгкий румянец. – Ну зачем ты при нём-то? Он же только очнулся!

Они говорили, перебивали друг друга, смеялись. И в этой обыденной, почти домашней суете было столько жизни, столько тепла, что Тутанхамон чувствовал себя так, будто его накрыли мягким, тёплым одеялом.

Родители и Таня пробыли ещё около часа. Мать рассказывала про знакомых, про работу, про то, как они ждали этого дня. Отец вставлял короткие, но ёмкие замечания. Таня смеялась, шутила, иногда краснела.

А Тутанхамон… он слушал. Просто слушал, впитывая каждое слово, каждый жест, каждую улыбку. Для него, выросшего в мире холодных ритуалов и вечного этикета, эта семья была чем-то невероятным. Непостижимым. Прекрасным.

Таня всё это время сидела тихо, почти не вмешиваясь в разговор родителей. Она смотрела на брата и никак не могла отделаться от странного, щемящего чувства.

Она помнила его по тем редким моментам, когда заходила в эту палату. Раз в несколько месяцев, иногда реже – просто чтобы родители не переживали, что она совсем забыла о брате. Она заходила, смотрела на него, говорила что-то невнятное – и уходила. Ей было не по себе в этом месте, среди этих аппаратов, этого тихого гудения и запаха лекарств.

Тогда он выглядел иначе. Худой, почти прозрачный. Кожа обтягивала скулы так, что они казались острыми, как лезвия. Щёки впали, под глазами залегли глубокие тени. Он казался не живым, а скорее музейным экспонатом – законсервированным, застывшим во времени. Никто не выглядит на свой возраст, когда двадцать лет лежит без движения.

А сейчас…

Сейчас перед ней сидел совсем другой человек. Те же черты лица, но словно проявленные заново, резцом скульптора. Кожа перестала быть серой, налилась здоровым цветом. Исчезла болезненная худоба – плечи расправились, мышцы обозначились под тонкой тканью больничной одежды. Он будто накачался за эти несколько дней, хотя врачи говорили, что он только очнулся.

– Тань, ты чего молчишь? – спросила мать.

Таня мотнула головой, прогоняя наваждение.

– Да так… смотрю вот. Странно всё это.

Она перевела взгляд на отца, потом снова на брата.

– Ему же за сорок должно быть, да? А выглядит… ну не знаю. Как парни из моей группы, что ли. Здоровым выглядит. Сильным. Совсем не так, как раньше.

Она не договорила, но мысль была ясна. Этот человек, лежавший двадцать лет в коме, сейчас выглядел так, будто всё это время провёл в спортзале. И это было неправильно. Не по науке. Не по логике.

Но кто она такая, чтобы спорить с чудом?

Потом в палату заглянул Пётр Павлович. Посмотрел на Тутанхамона внимательно, оценивающе и мягко, но твёрдо сказал:

– Родные, я понимаю, как вы соскучились. Но пациенту нужен отдых. Ему ещё восстанавливаться и восстанавливаться. Давайте дадим ему отдохнуть.

Мать закивала, отец пожал руку сыну на прощание, и они начали собираться. У двери мать обернулась:

– Мы будем приходить каждый день, сынок. Каждый день. Скоро ты поправишься и вернешься домой.

А Таня задержалась на пороге. Подошла к кровати, сунула ему в руку что-то чёрное, гладкое, тонкое – почти такую же коробочку, как у Инны.

– Это смартфон, – быстро зашептала она. – Здесь контакты наши, я всё записала. Интернет включён. Если что – звони, пиши. Вот так включается, вот так блокировка, это зарядка, вот приложения…

Она показала несколько простых движений пальцем по экрану, улыбнулась и выскочила за дверь, оставив Тутанхамона одного.

Он долго смотрел на этот чёрный предмет в своей руке. Та же технология, что у Инны. Только теперь – его собственный.

Потом положил смартфон на тумбочку и закрыл глаза.

Нужно было прийти в себя.

Встреча с ними – с матерью, с отцом, с этой удивительной девушкой, его сестрой – выбила его из колеи сильнее, чем он мог представить. И дело было не только в эмоциях, не только в той странной, незнакомой теплоте, которую он чувствовал всё это время.

Дело было в памяти.

Воспоминания Дмитрия, которые существовали в его голове как отдельная, параллельная жизнь, вдруг стали не просто "знанием". Они стали связью. Он знал этих людей. Не так, как знают родных – но знал. Видел их молодыми на свадебных фотографиях. Слышал их голоса в воспоминаниях о детстве. Чувствовал их любовь, их заботу, их боль.

Они были чужими – и одновременно самыми близкими. Потому что Дмитрий, чьё тело он носил, носил в себе и их любовь.

А Таня… её не было в воспоминаниях. Она родилась уже после того, как Дмитрий впал в кому. Для него она была пустым местом. Но для Тутанхамона, впервые увидевшего её, она стала чем-то большим. Может быть, потому что в ней, в этой девушке с татарскими скулами и русской улыбкой, ему почудилась та, другая. Та, что осталась за три тысячи лет до этого дня.

Или потому что он вдруг понял: у него есть сестра. Настоящая, живая, которая смотрит на него с любовью и не подозревает, что внутри – совсем другой человек.

Тутанхамон долго лежал, глядя в потолок, и пытался осознать, что с ним происходит. Слишком много за один день. Слишком много.

Но где-то в глубине, под слоем усталости и смятения, росло странное, непривычное чувство.

Он не один в этом мире.

У него есть семья.

Потом пришло время обеда. Та же медсестра, тётя Зина, внесла поднос – и на нём снова стояла миска с прозрачным бульоном.

Тутанхамон вздохнул. Он уже знал, что спорить бесполезно.

Но перед тем как выйти, тётя Зина оглянулась на дверь, подмигнула ему и ловким движением поставила на поднос небольшую пол-литровую пластиковую баночку с яркой наклейкой. На ней было написано: «Творожный мусс с персиком».

– Твои родители много чего принесли, – сказала она шёпотом, хотя в палате никого не было. – Но почти всё нельзя. А вот это – можно. Не помешает желудку, а вкусно должно быть. Ешь давай.

И вышла, оставив Тутанхамона в лёгком недоумении.

Бульон был проглочен быстро – он уже научился не чувствовать его вкуса. А вот мусс… Тутанхамон открыл баночку, понюхал. Сладкий, фруктовый запах ударил в нос, и где-то в глубине сознания воспоминания Дмитрия подсказали: это вкусно. Очень вкусно.

Первая ложка – и он зажмурился. Нежная, прохладная, сладкая масса таяла на языке, оставляя послевкусие персика и чего-то молочного, знакомого, но забытого. В Египте не было такого. Там был мёд, были финики, был виноград. Но это… это было иным. Чужим. Прекрасным.

Он съел всё за минуту и облизал ложку.

Потом взгляд упал на чёрный прямоугольник, оставленный Таней. Смартфон.

Тутанхамон взял его в руки. Тонкий, гладкий, холодный. В памяти Дмитрия всплыли картинки: студенческие годы, начало двухтысячных. Телефоны тогда были совсем другими – толстые, с кнопками, с маленькими чёрно-белыми экранами, на которых можно было только звонить и писать короткие сообщения. Слово «смартфон» тогда только входило в обиход, и мало кто понимал, что это такое.

А эта вещь была из другого мира. Тонкая пластина, чёрная, блестящая, с огромным экраном, занимающим всю переднюю панель. На задней была изображена как будто надкушенная груша.

Он повертел его в руках, нащупал сбоку маленькую кнопку. Нажал.

Экран вспыхнул. Яркий, цветной, с идеально чёткими иконками. Тутанхамон чуть не выронил телефон от неожиданности. Свет был таким ровным, таким… неземным. В Египте не было такого света. Даже самые лучшие масляные лампы давали только дрожащий, коптящий огонёк.

Он смотрел на экран, и пальцы сами находили нужные движения. Знания Дмитрия подсказывали: вот так проводишь пальцем – экран перелистывается. Вот так нажимаешь на иконку – открывается приложение.

Это было странное чувство. Словно он знал, что делать, но не понимал, откуда знает.

Тутанхамон нажал на иконку, под которой было написано что-то на непонятном языке – «Short Seek». Экран изменился, появилось поле для ввода текста и маленький значок микрофона внизу.

Он зажал его пальцем и сказал, как его научила Таня, чуть запинаясь:

– Расскажи мне про историю Египта от времени Тутанхамона до этого дня.

Телефон подумал секунду, а потом из динамика полился голос – ровный, спокойный мужской голос, без единой запинки. Голос говорил на том же языке, что и врачи, что и Таня, – на русском. Но в нём не было жизни. Не было дыхания. Он был идеальным.

*– Тутанхамон, также известный как «мальчик-фараон», правил приблизительно с 1332 по 1323 год до нашей эры. После его смерти власть перешла к Эйе, а затем к Хоремхебу, военачальнику, который позже стал фараоном…*

Тутанхамон вздрогнул, услышав имя человека, которого знал лично. Хоремхеб… он помнил его. Сурового, молчаливого, всегда стоящего в тени. Он стал фараоном? Выходит, всё, что говорили жрецы о передаче власти, оказалось… сложнее, чем он думал.

Голос продолжал:

– После смерти Хоремхеба власть перешла к Рамсесу I, основателю XIX династии. Затем были Сети I, Рамсес II Великий, Мернептах… Египет постепенно терял влияние, пока в 525 году до нашей эры не был завоёван персами. Позже им правили греки из династии Птолемеев, последней из которых была Клеопатра VII…

Тутанхамон слушал, затаив дыхание. Империя, которую он знал, рушилась прямо на его глазах, в словах этого бездушного голоса. Персы, греки, римляне… всё это было чужое, далёкое, но теперь оно стало частью истории его страны.

– После арабского завоевания в VII веке Египет стал частью исламского мира. Здесь правили династии Омейядов, Аббасидов, Фатимидов, Айюбидов, мамлюков… В XVI веке его завоевала Османская империя. В XIX веке при Мухаммеде Али Египет начал модернизацию, но оставался под сильным влиянием европейских держав…

– А гробница? – выпалил Тутанхамон, перебивая голос. – Что с моей гробницей?

Голос замолк на секунду, словно задумавшись, а потом ответил:

– Гробница Тутанхамона (KV62) была обнаружена в 1922 году британским археологом Говардом Картером в Долине Царей. Это одна из немногих гробниц, дошедших до наших дней почти неразграбленной. Найденные в ней сокровища, включая знаменитую золотую маску, стали сенсацией. Сама мумия сейчас находится в гробнице в специальном стеклянном саркофаге, а многие артефакты – в Каирском музее. Туристы со всего мира приезжают посмотреть на них.

Тутанхамон откинулся на подушку. Туристы. Со всего мира. Смотрят на его вещи, на его тело, как на диковинку. Странное чувство – смесь боли, стыда и какого-то странного удовлетворения. О нём помнят. Его имя знают. Даже спустя три тысячи лет.

Он задавал ещё вопросы, и голос отвечал. Про пирамиды, про храмы, про то, как строили, как молились, как хоронили. Про то, что осталось, а что исчезло навсегда. Про Клеопатру и Цезаря, про арабов и крестоносцев, про Наполеона и британцев. Египет, его Египет, умирал и возрождался снова и снова, каждый раз другой, но всё ещё живой.

Время летело незаметно. Пришёл ужин – снова бульон, и снова тётя Зина подмигнула, поставив на поднос очередную баночку с муссом, на этот раз клубничным. Тутанхамон проглотил её, почти не жуя, и снова уткнулся в телефон.

Но самое удивительное было не в фактах. Самое удивительное было в том, кто ему эти факты сообщал.

Голос в телефоне был не человеком. Это Тутанхамон понял сразу. Но он говорил так, будто был живым. Будто понимал вопросы, улавливал интонации, мог шутить и даже… даже казаться удивлённым, когда вопрос был неожиданным.

В памяти Дмитрия всплыли воспоминания о том, что было двадцать лет назад. Тогда, в начале двухтысячных, интернет только начинал входить в жизнь. Компьютеры были медленными, связь – дорогой, а общение с ними ограничивалось нажатием кнопок и вводом команд. Никто не говорил с компьютерами. Компьютеры не отвечали голосом. А если и отвечали – то заученными, деревянными фразами, которые невозможно было спутать с человеческими.

А здесь…

Здесь с ним говорил дух. Не человек, но мыслящий, понимающий, почти живой. И это было страшно. И это было прекрасно.

Тутанхамон провёл за этим занятием почти всё время до сна. Он узнал, что мир изменился до неузнаваемости. Что люди летают по небу на железных птицах, что они побывали на Луне, что они могут говорить друг с другом через океаны мгновенно. Что есть страны, где никогда не было царей, а есть страны, где цари до сих пор правят, но уже как символы. Что его Египет теперь называется Арабской Республикой Египет, и там живут люди, которые молятся Аллаху, а не Амону-Ра.

И всё это рассказал ему дух в чёрной коробочке.

Тутанхамон выключил экран и положил телефон на тумбочку. В комнате было темно, только слабый свет с улицы пробивался сквозь занавески.

Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но перед глазами всё ещё стояли образы: пирамиды, которые он видел во сне, золотая маска, которую он никогда не носил, и миллионы туристов, проходящих мимо его тела.

Странная мысль пришла в голову: может быть, это и есть бессмертие? Не в сохранении тела, а в памяти людей? В том, что имя живёт через тысячелетия?

Он не знал ответа. Но твёрдо знал другое: завтра он продолжит разговор с этим духом. И послезавтра. И каждый день, пока не поймёт этот новый мир.

Мир, в котором ему предстояло жить.

Глава 4

Тутанхамон стоял посреди огромного зала и не чувствовал страха.

Это было первое, что он осознал – странное, почти неестественное спокойствие. Ни тревоги, ни растерянности, ни того липкого ужаса, который обычно сопровождает кошмары. Только ровное, ясное восприятие и лёгкое любопытство.

Он огляделся.

Помещение было огромным – метров пятьдесят в диаметре, не меньше. Стены уходили вверх плавным конусом, сужаясь к потолку, который терялся где-то на высоте примерно двадцати метров. Сам потолок светился мягким, ровным светом – не слепящим, не резким, а таким, какой бывает в пасмурный день, когда солнце спряталось за облаками, но всё равно светло.

Стены были… живыми. Тутанхамон не сразу подобрал это слово, но оно пришло само. Гладкая, тёплая на вид поверхность имела едва заметную волокнистую структуру, как у хорошо выделанной кожи, но только если присмотреться. Цвет – тёплый, медово-коричневый, с более тёмными прожилками, которые тянулись от пола к потолку, будто кровеносные сосуды гигантского существа. Местами из стен выступали небольшие полки – тоже словно выросшие, а не приставленные. На них лежали какие-то предметы, но разглядеть было сложно – слишком далеко.

В стенах зияли огромные проёмы – неправильной формы, но удивительно гармоничные, как будто так и задумано. Сквозь них лился солнечный свет – настоящий, живой, тёплый. Тутанхамон почувствовал его кожей – мягкое тепло, какое бывает ранним утром в Египте, когда солнце ещё не набрало силу. В проёмах угадывались очертания деревьев, зелени, каких-то далёких зданий – но всё было слишком размытым, чтобы понять детали.

Он опустил взгляд.

Пол был необычным. Матовый, светло-серый, он казался твёрдым, но когда Тутанхамон сделал шаг, нога чуть заметно утонула в его поверхности – как если бы ступал по плотному, упругому мху. Приятное ощущение. Совсем не похоже на холодный камень дворцовых полов.

Прямо перед ним, в центре зала, стоял стол.

Он рос из пола. Тутанхамон видел это совершенно отчётливо – никаких ножек, никаких стыков, просто плавный переход от серой поверхности к гладкой, чуть более тёмной древесине. Сам стол был удивительно лёгким на вид – тонкий, изящный, с идеально ровной столешницей, в которой угадывались те же волокнистые прожилки, что и в стенах. Вокруг стола росли кресла – такие же цельные, без швов, с высокими спинками и подлокотниками, которые как будто обнимали сидящего.

За одним из кресел сидел человек.

Пожилой мужчина смотрел прямо на Тутанхамона. Спокойно, внимательно, без тени той подобострастной почтительности, к которой фараон привык с детства. Но и без вызова. Просто смотрел – как смотрят на того, кого давно ждали.

Тутанхамон успел разглядеть его. Высокий лоб, изрезанный глубокими морщинами – не теми, что появляются от возраста, а теми, что оставляет мысль. Годы работы, годы размышлений, годы поисков. Окладистая седая борода, аккуратная, но не выхоленная – чувствовалось, что человек за ней следит, но без фанатизма. Глаза – живые, острые, цепкие, но с какой-то давней, устоявшейся грустью в глубине. Одет просто – в светлую, свободную одежду из тонкой ткани, которая ниспадала мягкими складками. Никаких украшений, никаких знаков отличия. Только взгляд – взгляд того, кто видел слишком много, чтобы чему-то удивляться.

Мужчина чуть заметно улыбнулся одними уголками губ и заговорил. Голос у него был негромкий, но отчётливый – с той особенной, спокойной уверенностью, которая не требует повышать тон.

– Владыка, – сказал он, и слово прозвучало естественно, будто он всю жизнь только так и обращался к фараонам. – Прошу тебя, пройди за стол. Мне есть что рассказать тебе.

Тутанхамон помедлил всего секунду. Странное спокойствие всё ещё не отпускало его, и он просто сделал то, что просили. Подошёл к столу, опустился в одно из кресел – и снова удивился: сиденье мягко приняло его тело, подстроилось под изгибы спины, будто было создано именно для него.

Несколько секунд они сидели молча. Мужчина смотрел на Тутанхамона, и в его взгляде не было ни торопливости, ни неловкости. Просто изучал – как учёный изучает древний свиток, надеясь прочесть между строк что-то важное.

Потом он заговорил.

– Фараон, ты сейчас спишь. Это сон. Но не обычный.

Он сделал паузу, будто давая словам улечься.

– В памяти того, чьё тело ты теперь носишь, есть понятие «симуляция». Виртуальная реальность. Мир, созданный внутри машин, где можно жить, учиться, видеть то, что невозможно увидеть в обычной жизни. Дмитрий много раз погружался в такие сны вместе со своими людьми. Там они изучали прошлое. Моё прошлое. Прошлое моего народа.