Тьма Египетская. Том 3

В короткие минуты, когда его оставляли одного, Тутанхамон лежал и размышлял. Это было странное, почти незнакомое ему состояние – спокойное, холодное размышление. В Египте он всегда был окружён людьми: слугами, жрецами, советниками, вечно суетящейся знатью. Здесь же, в этой маленькой комнате, он был один.

Палата была крошечной. Кровать, тумбочка, какие-то приборы на стенах. Окно выходило в стену соседнего здания. Ничего лишнего. Видимо, за столько лет он надоел мозолить глаза начальству, и врачи, поняв, что с ним ничего плохого внезапно не случится, перевели его сюда. Лет восемнадцать назад. Тутанхамон узнал об этом из обрывков разговоров персонала.

Он вспоминал. Вспоминал свою жизнь в Египте. Свою слабость, свои страхи, свою сестру. Но рядом с этими воспоминаниями, странным образом не вытесняя их, а существуя параллельно, жили другие. Воспоминания человека по имени Дмитрий Бузыч.

Это было удивительное ощущение – словно в голове лежала огромная, подробная книга, открытая всегда на нужной странице. Ему не нужно было вспоминать – он просто знал. Знал, что Дмитрий учился в КАИ – эти три буквы возникали в сознании вместе с образом высокого здания и толпы студентов. Знал, что за пару месяцев до защиты диплома, на какой-то пьянке с друзьями, он отравился поддельной водкой. Почти умер, но каким-то чудом выжил и двадцать лет пролежал без сознания. Знал имена: Андрей, Степан, Олег… Они всплывали из этой внутренней книги легко и естественно, словно он знал их всю жизнь.

Но они не становились его воспоминаниями. Не окрашивались его эмоциями. Они просто были – как свод законов, как знание о далёких землях, почерпнутое из свитков. Он мог заглянуть в них в любой момент и узнать всё, что нужно, но они не сливались с его собственным «я».

И это тоже было странно – он, Тутанхамон, думал о себе в третьем лице, спокойно и отстранённо, словно изучал древний манускрипт. В Египте он редко не позволял себе такую роскошь – думать. Там за него думали жрецы, советники, сестра. Здесь же, в тишине этой маленькой палаты, он вдруг обнаружил, что его разум, лишённый внешнего давления, работает сам. Работает холодно, ясно.

С детства он тянулся к знаниям. Физическая немощь, постоянные болезни, слабость – всё это делало его бесполезным на охоте, в военных играх, в тех забавах, которыми увлекались другие молодые вельможи. Он компенсировал это чтением. Свитки о богах, о древних царях, о чужих землях, о тайнах неба и звёзд – он проглатывал их десятками. Окружающие смотрели на это как на безобидную причуду. Что может быть безопаснее, чем мальчик, который тихо сидит в углу и читает? Он не выпячивал свои знания, не козырял ими, не пытался участвовать в диспутах старших жрецов. Он просто впитывал, накапливал, запоминал.

И теперь, лёжа здесь, в этом странном мире, он вдруг почувствовал, что этот накопленный груз знаний пригодился. Его разум, привыкший к систематизации, к поиску аналогий, к пониманию скрытых связей, начал работать сам.

Он попытался найти в своей египетской памяти хоть что-то, что могло бы объяснить его нынешнее состояние.

Вспомнились старые свитки о «Ка» и «Ба» – о двойнике человека и о его душе . Жрецы учили, что «Ка» может покидать тело, но обычно это происходило лишь после смерти. А «Ба» – птица с человеческой головой – улетала в небо. Но здесь было иначе. Он не умер. Его тело – тело Дмитрия – жило. А его собственное тело осталось там, в Египте. Что же произошло? Обмен «Ка»? Переселение души?

В голове всплыл древний текст из Книги мёртвых, который он когда-то читал в свитке, привезённом из Фив: «Я есть вчера, и я знаю завтра. Я есть возрождающийся вновь и вновь». Жрецы говорили, что это строки о самом Ра, о вечном возрождении солнца. Но сейчас эти слова звучали иначе. Они звучали как пророчество.

Он подумал об Осирисе, который был убит, а затем воскрешён своей сестрой-женой Исидой. О воскресении в загробном мире. О переходе из одного состояния в другое. Но он не умер. Или… умер? Тот Тутанхамон, который упал с колесницы, – жив ли он? Или его душа, его «Ка», каким-то образом переместилась сюда?

В мифологии не было ответа. Не было случая, чтобы душа человека вселилась в тело другого. Это выходило за пределы всего, чему учили жрецы.

И тогда он подумал о другом. О том, что он знает из воспоминаний Дмитрия. О науке, о физике, о клетках и молекулах. В этих воспоминаниях тоже не было ответа. Люди XXI века не умели перемещать души.

Значит, оставалось только одно: принять это как данность. Как чудо. Как необъяснимое событие, свидетелем которого ему довелось стать.

Странно, но эта мысль не испугала его. Наоборот, в ней было что-то успокаивающее. Если это чудо, значит, оно имеет цель. Значит, он здесь не случайно. Значит, его слабость, его никчёмность, его бесполезность в том мире, возможно, была лишь предисловием к чему-то другому. К чему-то, что должно случиться здесь.

Он посмотрел на свои руки. Руки молодого, сильного человека. Руки, которые никогда не держали меч, но которые, возможно, должны будут держать что-то другое.

За окном стемнело. Где-то в коридоре затихли шаги. Тутанхамон закрыл глаза и позволил себе раствориться в этой тишине. Завтра будет новый день. И, возможно, в этом дне он найдёт ответы.

На следующее утро первой в палату вошла Инна. Тутанхамон даже не повернул головы. Он лежал, глядя в потолок, и ждал. Слуга войдёт, сделает что должно и удалится.

Она вошла – суетливо, шумно, с пластиковым лотком, с этим своим вечным стремлением заполнить тишину словами. Он молчал. Не потому что не хотел говорить – потому что говорить первым было не его роль.

– Доброе утро, Дмитрий! Как спалось? Ничего не беспокоит?

Он чуть заметно повёл бровью. Дмитрий. Это имя всё ещё резало слух. Но он не поправлял. Здесь его звали так.

Инна взяла кровь. Он позволил. Протянул руку, не глядя на неё, словно делал одолжение. Когда она протянула таблетки и воду, он взял их, проглотил, не задавая вопросов. Лекарям виднее.

Уколы – быстрые, почти безболезненные – он перенёс с тем же отстранённым спокойствием. В Египте жрецы-лекари тоже делали ему уколы – правда, тогда это были тонкие костяные иглы с настойками трав. Технологии изменились, суть осталась.

Инна говорила. Говорила без умолку, и в её голосе не было ни тени того почтения, к которому он привык. Она обращалась к нему как к равному, как к интересному экземпляру, как к диковинке, которую хочется показать друзьям.

Он видел этот чёрный прямоугольник в её руках. Телефон. Камера. Из воспоминаний Дмитрия всплыли образы – студенческие годы, начало двухтысячных, первые модели с камерами. Толстые, неуклюжие. Эта была тонкой, изящной. Технологии ушли вперёд.

Она снимала его. Без разрешения. Без подобающего прошения.

В Египте за такое могли и прогнать плетьми. Здесь, видимо, это было в порядке вещей.

Инна всё говорила. Она хотела от него эмоций, хотела, чтобы он сказал что-то для её записи. Тутанхамон молчал. Не из страха, не из растерянности – из спокойного, ледяного осознания: он не обязан отчитываться перед слугой.

– Я устал, – сказал он ровно, когда она сделала паузу. – Оставь меня.

Он не просил. Он повелевал.

Инна замерла на мгновение, словно не веря, что разговор закончен так внезапно. Потом спрятала телефон, быстро проговорила про кнопку вызова и вышла.

Тутанхамон остался один. Хорошо. Тишина была ему в радость.

Через полчаса дверь снова открылась. Вошла женщина – полная, лет шестидесяти, в такой же зелёной одежде. Она несла поднос. В отличие от Инны, в ней не было суеты. Она двигалась тяжело, но уверенно, как человек, привыкший к долгой работе.

Поставила поднос на тумбочку, поправила одеяло. В её движениях чувствовалась та особая, почти материнская заботливость, которой Тутанхамон не знал. Царица-мать никогда не поправляла ему одеяло.

– Ну, здравствуйте, Дмитрий. Я тётя Зина, медсестра. Буду вас кормить, поить, обхаживать.

Она говорила просто, без подобострастия, но и без той развязности, с которой Инна пыталась разговаривать с ним. Она делала своё дело – и делала его хорошо.

– Вот, кушайте. Бульончик пока, лёгкий. Желудок у вас отдыхал, его будить надо, а не нагружать.

Тутанхамон молча взял ложку. Металлическая, лёгкая. Зачерпнул. Жидкость была почти безвкусной. Он выпил всё за несколько глотков, ожидая, что голод уймётся. Но стало только хуже. Зверский голод скрутил желудок, требуя настоящей пищи.

Тётя Зина ушла. Он остался один. Голод был невыносим.

Он нажал кнопку. Прошло несколько минут. Вошла тётя Зина.

– Что случилось?

– Я голоден, – сказал он. – Этого мало. Принеси еды. Настоящей.

Он сказал это так, как отдавал распоряжения во дворце. Спокойно, без сомнений, что будет исполнено.

Тётя Зина посмотрела на него. Не испуганно, не подобострастно – а с лёгким удивлением человека, который сто раз видел таких пациентов. И не таких.

– Миленький, нельзя, – сказала она твёрдо. – Желудок у вас двадцать лет спал. Если мы сейчас дадим нормальную еду, вы себе хуже сделаете.

Тутанхамон нахмурился. С ним так не разговаривали. Никогда.

– Я сказал – принеси еды.

В его голосе прорезалось то, что пугало слуг. Та самая ледяная, не терпящая возражений интонация, перед которой склонялись даже самые гордые управители во дворце.

Тётя Зина не склонилась.

Она поджала губы, упёрла руки в боки и посмотрела на него сверху вниз. Полная, пожилая женщина в зелёной униформе – и вдруг в ней проявилась такая сила, перед которой померкли бы все египетские вельможи.

– Слушай сюда, молодой человек, – сказала она. – Я тут тридцать пять лет работаю. Я таких, как ты, сотни через свои руки пропустила. И все поначалу быком бодались. А потом спасибо говорили. Врачи лучше знают, что тебе можно, а что нельзя. Ты тут не один умный.

Тутанхамон замер. На него никогда не повышали голос. Даже жрецы, даже сановники говорили с ним тихо, почтительно, даже когда пытались манипулировать. А эта женщина… она просто не понимала, кто перед ней.

Но вместе с возмущением в нём шевельнулось что-то другое. Что-то, чему он не мог найти названия. Может быть, уважение. К этой её твёрдости, к этой её непоколебимости. Она не боялась его. Вообще.

– Неделю-полторы на бульонах, – продолжала тётя Зина уже спокойнее. – Потом – протёртые супчики. Потом каши. А там и до нормальной еды дойдём. Всему своё время. А если будете бунтовать – позову Петра Павловича, он тебе быстро объяснит, кто тут главный.

Она помолчала и добавила уже мягче, почти ласково:

– Вы не думайте, что это наказание. Это лечение. Организм сам скажет спасибо, когда через месяц будете всё подряд есть и не мучиться.

Тутанхамон смотрел на неё и молчал. Он не знал, что сказать. Впервые в жизни его приказ не просто ослушались – его отчитали. Как мальчишку.

И странное дело – он не чувствовал гнева. Только растерянность. И что-то ещё… тепло? Эту женщину не волновало, кто он такой. Её волновало, чтобы ему стало лучше.

– Хорошо, – сказал он наконец тихо.

Тётя Зина удовлетворенно кивнула.

– Вот и умница. Терпите. Я сегодня поговорю с Петром Павловичем, может, разрешит бульон пять раз в день, вместо трёх. А пока – отдыхайте.

Она вышла.

Тутанхамон долго лежал, глядя в потолок. В голове было пусто и странно. Он – фараон. Живой бог на земле. Его слово было законом для миллионов. А здесь, в этой маленькой палате, полная женщина в зелёном просто сказала ему "нет". И он подчинился.

Потому что она была права.

Это открытие потрясло его больше, чем все чудеса нового мира. Оказывается, можно подчиняться не из страха, не из долга – а потому что тот, кто приказывает, действительно знает лучше. Потому что он заботится.

В Египте о нём заботились – но из обязанности, из ритуала, из страха перед гневом богов и властью фараона. Здесь же… здесь была просто тётя Зина, которой не было дела до его титулов. Ей было дело до него.

Какое-то время Тутанхамон лежал неподвижно, глядя в белый потолок, и думал о священных текстах. О "Книге мёртвых", о гимнах Ра, о тех строках, где говорилось о вечности, о путешествии души в Дуате, о сохранении тела для загробной жизни. Жрецы учили: тело должно остаться нетленным, иначе «Ка» не сможет в него вернуться, и человек исчезнет навеки. Для этого и делали мумии. Для этого бальзамировщики проводили семьдесят дней над телом фараона. Чтобы он жил вечно.

Странно, подумал он, я жив. А моё тело… что с ним стало там, в Египте?

И тут он сделал то, о чём потом пожалел. Он потянулся к воспоминаниям Дмитрия. Просто позвал их, как зовут слугу, – и они хлынули.

Это было не похоже на те спокойные, почтительные знания, которые он черпал раньше. Это был водопад. Нет, сель в горах – грязный, сметающий всё на своём пути поток образов, дат, имён, фактов, обрушившийся на его сознание без предупреждения, безжалостно и неудержимо.

Тутанхамон. Новое царство. XVIII династия. Правил приблизительно с 1332 по 1323 год до нашей эры. Умер в возрасте около 19 лет. Причина смерти не установлена точно: перелом ноги, осложнённый малярией, или несчастный случай на охоте, или убийство.

Он хватал ртом воздух, пытаясь остановить этот поток, но было поздно.

Гробница KV62 в Долине Царей. Обнаружена Говардом Картером в 1922 году. Одна из немногих почти не разграбленных гробниц. Более 5000 артефактов. Золотая маска – символ Древнего Египта.

– Нет… – прошептал он, но видения не останавливались.

Мумия находится в гробнице до сих пор? Нет, сейчас – в стеклянном саркофаге в Долине Царей. Туристы со всего мира смотрят на неё. Фотографируют. Тысячи людей каждый день проходят мимо его тела, разглядывают его, как экспонат.

И самое страшное:

Он не упокоился с миром. Его исследовали. Рентген. Компьютерная томография. Анализы ДНК. Учёные спорили о его родословной, о его болезнях, о том, кто были его родители. Тело, которое должно было остаться нетленным для вечной жизни, стало объектом научных исследований. Как кусок камня. Как останки животного.

Тутанхамон почувствовал, как мир вокруг него поплыл. Он не потерял сознание – нет, это было хуже. Сознание осталось, но оно утратило связь с телом. Он слышал своё дыхание – частое, поверхностное. Слышал, как колотится сердце где-то в горле. Но не чувствовал ни рук, ни ног. Только этот чудовищный, разрывающий грудь ужас.

Тело фараона – священное тело, которое должно было сохраниться для вечности, чтобы душа могла возвращаться, – выставили на обозрение. Как диковинку. Как музейный экспонат. Как убитого зверя, которого охотник принёс похвастаться.

Всё, во что он верил, всё, чему учили его жрецы, рухнуло в одно мгновение. Нет никакой вечности. Есть только стеклянный ящик и любопытные взгляды чужеземцев.

А Египет? Где теперь Египет?

Ответ пришёл сразу, безжалостный и окончательный.

Египет есть. Но это не его страна. Там правят другие люди, говорят на другом языке, молятся другим богам. От его мира остались только камни. Пирамиды, храмы, гробницы – всё это превратилось в туристические достопримечательности. Местные жители зарабатывают на продаже безделушек путешественникам. И никто, абсолютно никто не помнит, что когда-то фараон был живым богом на земле. Для них это просто красивая легенда, способ заработать.

Тутанхамон застонал. Звук вырвался из горла сам, без его воли – глухой, надрывный, почти животный.

Его страна исчезла. Его народ исчез. Его боги исчезли. Всё, что он знал, всё, чем он был, – превратилось в пыль. В буквальном смысле – в пыль, которую сдувает ветер с барханов, равнодушный к величию тех, кто когда-то здесь правил.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Он сидел, согнувшись, обхватив голову руками, и пытался переварить то, что узнал. Перед глазами всё плыло, в ушах стоял гул.

А потом, когда казалось, что хуже уже быть не может, в его сознание начали проникать другие мысли. Чужие, странные, но в то же время удивительно… успокаивающие.

Религии меняются. Боги уходят, приходят новые. Греки верили в Зевса, римляне – в Юпитера, викинги – в Одина, славяне – в Перуна. Где они теперь? Их сменили другие веры. Христианство, ислам, буддизм. А через тысячу лет, возможно, и они уступят место чему-то иному. Это не хорошо и не плохо. Это просто так устроен мир.

Империи рушатся. Египет пал. Рим пал. Византия пала. Монгольская империя рассыпалась в прах. Но люди остались. Они меняются, адаптируются, строят новое на руинах старого. Это не смерть – это трансформация.

Твоё тело… да, оно стало экспонатом. Но благодаря этому о тебе узнали миллионы. Твоё имя знает каждый человек в этом мире. Тутанхамон – символ целой эпохи. Разве это не бессмертие? Другое, не такое, как учили жрецы, но – бессмертие.

Ты жив. Ты здесь. Ты дышишь, думаешь, чувствуешь. Ты получил второй шанс. Не для того, чтобы оплакивать прошлое, а для того, чтобы построить что-то новое. Может быть, в этом и есть настоящая воля богов – не сохранять старое, а давать возможность создать новое.

Тутанхамон не знал, откуда приходят эти мысли. Может, это говорила в нём та часть Дмитрия, что была сильнее, чем он думал. Может, это его собственный разум, отчаянно цепляющийся за соломинку. Может, это действительно боги – новые, чужие, но тоже готовые помочь.

Он не знал.

Но постепенно дыхание выровнялось. Сердце перестало биться как бешеное. Руки и ноги снова стали ему подчиняться.

Он открыл глаза. Белый потолок был всё там же. Палата не изменилась. Изменился только он сам.

Тутанхамон медленно, очень медленно выдохнул.

– Хорошо, – прошептал он одними губами. – Хорошо.

Он не знал, хорошо ли это на самом деле. Но другого выбора у него не было.

Он жив. Он здесь. У него есть тело, есть разум, есть память – две памяти. И, кажется, есть цель. Какая – он пока не понимал. Но она обязательно появится. Потому что боги не дают второй шанс просто так.

Даже если эти боги – совсем не те, кому он молился в детстве.

Глава 3

На следующий день, после процедур и завтрака пришли они.

Дверь открылась медленно, и в палату вошли двое. Тутанхамон даже не успел подготовиться – он просто смотрел на них, и сердце его вдруг сжалось от странной, необъяснимой боли.

В голове, как вспышка, пронеслись образы из памяти Дмитрия. Молодые, смеющиеся лица. Они были студентами, когда он появился. Учились в том же КАИ, совмещали лекции, ночные кормления, вечные нехватки денег. А когда он попал в кому, все ещё были полны сил и здоровья

А теперь перед ним стояли пожилые люди. Лет за шестьдесят, поджарые, с умными, немного усталыми лицами.

Мать – ещё не старая, но время уже тронуло её. Лицо почти без морщин – видимо, кожа была такой от природы, – но глубокие следы переживаний залегли вокруг глаз. Глаза, которые столько лет, наверное, не просыхали от слёз. Светлые волосы, собранные в простой пучок, тронуты сединой, но не полностью – лишь отдельные пряди выдавали возраст.

Отец – абсолютно седой. Чисто выбритое лицо, острые скулы, прямой, внимательный взгляд человека, привыкшего к точным наукам и железной логике. Он держался прямо, стараясь сохранять спокойствие, но руки его – крупные, с длинными пальцами инженера – чуть заметно дрожали.

Мать не выдержала первой.

Она рванулась к кровати, забыв обо всём на свете – о приличиях, о возрасте, о том, что сын, возможно, ещё слаб. Она просто бросилась к нему, обхватила его голову руками, прижала к груди, и из неё вырвался тот самый звук, который невозможно подделать – смесь рыдания, смеха и бесконечного, выматывающего облегчения.

– Димочка… Димочка, родной мой… – голос её срывался, слова тонули в слезах. – Двадцать лет… двадцать лет, мальчик мой… Мы думали, ты никогда… мы уже и не надеялись…

Она говорила и говорила, гладя его по волосам, по лицу, по плечам, словно проверяя, настоящий ли он, не исчезнет ли, как мираж. Слёзы текли по её щекам, падали на его больничную одежду, но она не замечала.

Отец стоял в двух шагах, не решаясь подойти. Он смотрел на эту сцену, и его лицо, обычно спокойное, невозмутимое, вдруг дрогнуло. По щеке медленно, совсем по-стариковски, скатилась скупая, мужская слеза. Он не вытирал её – будто не замечал, будто имел право на эту слабость здесь и сейчас.

Тутанхамон замер.

Он не знал, что делать. Совсем.

Эти люди были абсолютно чужими для него. Он никогда не видел их раньше, не знал их голосов, не чувствовал их тепла. Они принадлежали другому – тому, чьё тело он теперь занимал.

Но в груди… в груди творилось что-то странное. Сердце сжималось так, будто хотело выпрыгнуть. Глаза защипало, и он с ужасом понял, что ещё немного – и сам не сдержит слёз.

Почему? Почему он, фараон, сын богов, владыка Двух Земель, так остро реагирует на этих чужих людей?

И тогда он понял.

В Египте у него не было этого. Не было матери, которая обнимала бы его вот так, не скрывая боли и радости. Не было отца, который смотрел бы с такой любовью, что не нужно слов. Были ритуалы, были обязанности, был долг. Но не было этого – простого, человеческого, бесконечно тёплого.

В его мире родители были фигурами из иерархии. Царица-мать появлялась редко, всегда в окружении жрецов, всегда занятая молитвами или государственными делами. Отец – фараон – был для него скорее символом, чем живым человеком. Тутанхамон помнил его строгим, далёким, почти нереальным.

А здесь… здесь была просто женщина, которая двадцать лет ждала своего сына. И мужчина, который не стыдился слёз.

Мать немного успокоилась. Всхлипывания стали тише, дыхание выровнялось. Отец молча протянул ей платок – обычный, белый, из плотной ткани. Она взяла его, промокнула глаза, высморкалась и только потом, словно впервые увидев, посмотрела на сына.

Долгий, внимательный, изучающий взгляд.

Они приходили сюда каждую неделю. Двадцать лет. Двадцать лет они садились рядом с этой кроватью, мыли его, брили, разговаривали с ним, читали ему книги, рассказывали новости. Они привыкли к этому лицу – спокойному, неподвижному, застывшему во времени. Оно стало частью их жизни, почти ритуалом.

Но сейчас, глядя на него живого, смотрящего в ответ, они словно впервые осознали то, на что раньше не обращали внимания. Он почти не изменился. Двадцать лет – а на вид ему всё те же двадцать с небольшим.

В её взгляде смешались боль, радость, недоверие и вдруг – любопытство учёного.

– Ты почти не изменился, – сказала она тихо. Голос её всё ещё дрожал, но в нём появились новые нотки. – Двадцать лет, а ты… ты выглядишь так же, как в тот день. Немногим старше. Мы приходили каждую неделю, мы видели тебя – но только сейчас, когда ты смотришь на нас… я поняла. Это… это из-за комы? Из-за того, что организм был во сне?

Она говорила, и в ней постепенно просыпался учёный. Та самая женщина, которая когда-то защитила диссертацию, которая работала в "закрытом" институте, которая знала, как устроены ракеты и почему они летают. Чудо не отменяло логики – оно требовало объяснения.

Тутанхамон молчал.

Он смотрел на неё, на этого человека, который был никем для него и одновременно – всем для того, другого. Он чувствовал тепло её рук, ещё касавшихся его плеч, и не знал, что сказать.

Встретился взглядом с отцом. Тот чуть заметно кивнул. В этом кивке было всё: понимание, принятие, благодарность за то, что сын жив. И ни слова упрёка, что он молчит.

Тутанхамон перевёл взгляд на мать. Она ждала. Её глаза, ещё влажные от слёз, смотрели с надеждой и любовью, которую невозможно подделать.

Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что он не он? Что их настоящий сын, возможно, умер в тот самый миг, когда он, Тутанхамон, очнулся в этом теле? Что всё, что они пережили, все эти двадцать лет ожидания – ради чужого человека?

Он не мог.

И поэтому просто молчал. Кивнул чуть заметно, глядя ей в глаза, и в этом кивке было то единственное, что он мог дать: "Я здесь. Я жив. Я не знаю, кто я теперь, но я здесь".

Мать, кажется, поняла. Или просто не хотела думать о сложном. Она снова притянула его к себе, поцеловала в макушку и прошептала: