Последние идеалисты. Книга I. Кассиан
- -
- 100%
- +
— Я могу проверить их на вас.
Селестина вскочила.
— На мне? Как… — Она задохнулась от возмущения. — Как Гальвани на лягушках?
Кассиан вернулся к столу и оперся о него кулаками.
— Лягушки Гальвани были мертвы, мадемуазель. А я хочу, чтобы вы остались живы. — он чеканил каждое слово, — Вы умная девушка. Но ваше упрямство в этом вопросе может вас убить.
Краска сбежала с ее лица.
— Урок окончен?
— Еще нет.
— А я говорю — окончен.
Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что со стеллажа полетела пыль.
Кассиан остался стоять, глядя на пустое кресло напротив.
Он выдохнул и провел ладонью по лицу.
— Отлично, — сказал он пустоте. — Просто отлично.
Арно взял перо и быстро написал в блокноте, стараясь справиться с дрожью в руках:
«Проявляет азарт в соревновательных форматах обучения. Вопрос о Даре вызывает резкое неприятие, как я и предполагал — связано с болезненным опытом в детстве. С ее слов Дар бесполезен,а единственное известное проявление было неконтролируемым, сопровождалось сильной болью и едва не привело к летальному исходу.
Рекомендуется крайняя осторожность в любых практических упражнениях».
Он помедлил, потом добавил:
«Отсутствие у меня Дара является очевидным препятствием в установлении доверия. Следует либо найти способ обойти эту тему, либо перевести в теоретическое русло, подкрепленное демонстрациями с использованием приборов на первых этапах».
Кассиан закрыл блокнот и посмотрел в окно. Злость клокотала под ребрами
— Невыносимая девка, — сказал он вслух и поднялся, чтобы идти за ней.
Сначала Арно заглянул в малую гостиную — пусто, только рыжий кот с неприязнью взглянул на него с кресла. На втором этаже он понял, что понятия не имеет, где находится комната Селестины, а пересекаться с хозяевами дома ему сейчас совершенно не хотелось.
Он остановился у окна на площадке, переводя дух. Отсюда был виден сад за домом. Среди яблонь что-то белело. Кассиан прищурился. К одному из стволов была приставлена лестница.
Он спустился через черный ход.
Сад был старым, запущенным, яблони росли криво, их ветви цеплялись друг за друга, создавая под ногами пятнистую тень. Где-то в глубине перекрикивались птицы.
Кассиан нашел беглянку почти сразу.
Селестина сидела на толстом суку старой яблони, прислонившись спиной к стволу. Она вытянула ноги в белых чулках. К стволу была приставлена хлипкая деревянная лестница, на которой не хватало перекладины. Рядом валялись туфли.
Кассиан подошел.
— Мадемуазель.
Селестина не ответила. Она сидела, запрокинув голову, и щурилась на солнце.
— Слезайте.
Молчание.
— Мадемуазель, я не намерен стоять здесь и ждать, пока вы надумаете…
— Ну так не стойте, — сказала она в крону, не повышая голоса.
Кассиан замер.
Ему захотелось развернуться и уйти, предварительно пнув старую лестницу. Собрать чемодан, сесть на первый поезд до Люмье. Пусть Академия присылает кого угодно. Пусть эта девка сама разбирается со своим чертовым Даром и своим скверным характером.
В голове живо предстал профессор Мальзерб, отчитывающий его за то, что не справился с избалованной девицей.
Кассиан сжал зубы до скрипа и сел на траву, прислонившись спиной к теплому стволу.
Наступила тишина.
Он смотрел на мелкую падалицу в траве, на черного жука, ползущего по корню, на свои туфли, уже серые от пыли. Только не наверх. Руки подрагивали. Злость на самого себя была старой и хорошо знакомой: за то, что согласился на эту поездку. За то, что сидел под яблоней и ждал, когда девушка соизволит с ним заговорить. За то, что без нее он застрянет — если не здесь, то в министерстве, на побегушках, в каморке среди пыльных бумаг.
Над головой покачивался край зеленой юбки. Кассиан уставился на него.
— Знаете, мадемуазель, я не хотел сюда ехать. И вы мне не нравитесь. Вы капризная, избалованная девица. Вы привыкли, что вам все сходит с рук.
Край юбки замер.
— Но вы — мой шанс. Поэтому я буду сидеть здесь, пока вы не решите слезть. Или пока не стемнеет. Мне некуда спешить.
Он сорвал травинку, покрутил ее в пальцах и сунул в рот.
— Можете пожаловаться дядюшке, и он выставит меня в тот же час. Я уеду и через день буду в Париже. А вы останетесь здесь, в заботливых объятиях родственников. Пока они живы. А потом? Будете перебирать вал на мельнице и ждать, когда за вами придут, как за вашим отцом?
Наверху коротко хрустнула ветка.
Кассиан выдохнул. Раздражение, накопившееся с той минуты, как он сошел на станции, наконец перестало сдавливать горло. Но про отца говорить не стоило.
Наверх он так и не посмотрел. Солнечный зайчик дрожал на его сложенных руках. Стебель мятлика был сладким, но во рту горчило. Тишина вязким маревом окутывала сад. Сверху не доносилось ни звука так долго, что Кассиан почти решил: плачет.
Листва зашелестела, рядом с ним упало мелкое яблоко, и раздался голос:
— Вы всегда такой приятный собеседник?
Кассиан усмехнулся — с облегчением, которого сам от себя не ждал.
— А вы всегда такая истеричная?
Она хмыкнула.
— И что вы можете мне предложить?
— Для начала — слезть с дерева и обуться.
— А потом?
Кассиан наконец запрокинул голову. Селестина свесила ноги с ветки и смотрела на него без прежней неприязни. Глаза у нее покраснели, но щеки остались сухими.
— Это зависит от вас. Если я увижу должное упорство и результаты, которые смогу представить совету Академии хотя бы как удовлетворительные, через три года вас примут на обучение в Париже. Реабилитируете вашу фамилию в глазах общественности, вернете свое наследие и будете вольны жить как пожелаете. У вас же наверняка есть мечты помимо сборки часов.
Селестина закатила глаза и почти свесилась с ветки.
— Обещаете?
Кассиан отбросил жеваный стебель и посмотрел на нее уже серьезно.
— Обещаю.
Селестина удовлетворенно кивнула и сползла по стволу вниз, цепляясь подолом за сучки. Кассиан поднялся, отряхивая брюки. Руку он ей не подал, позволив неловко спрыгнуть на траву. Девушка едва заметно скривилась, чуть не споткнувшись на выступающем корне и принялась обуваться.
Он подождал пока она зашнурует туфли и пошел в направлении дома.
— Белые орехи, — внезапно выпалила она.
— Что? — он недоуменно обернулся, встречаясь с ее медовыми глазами.
— Хочу попробовать белые орехи. Я читала о таких — снаружи волосатые, а внутри белые с молоком.
Кассиан остановился, разглядывая ее полное решимости лицо в обрамлении растрепанных волос и прикрыл ладонью глаза, едва сдерживая смех.
— Кокосы. Они называются кокосы.
— Да, я так и сказала, — невозмутимо отозвалась Селестина.
Он закатил глаза и продолжил путь не оборачиваясь, слушая ее легкие шаги за спиной.
***
Вечером того же дня, дождавшись, пока часы в гостиной пробьют девять, Селестина с облегченным вздохом отложила тетрадь. К завтрашним занятиям месье Арно задал ей написать эссе по последней прочитанной ею книге, видимо, желая отыграться за ее поведение. Затребовал не менее пяти листов. Селестина послушно кивала, ведь пообещала хотя бы создать видимость послушания на время уроков.
О том, что последней прочитанной ею книгой было наискучнейшее руководство землевладельца для машин и сельскохозяйственных инструментов, которое и вдохновило ее залезть на мельницу, она предусмотрительно умолчала.
Поставив точку девушка потянулась и размяла пальцы.
Солнце уже село, с улицы в комнату проникал прохладный ветерок, несущий неповторимые ароматы июньского вечера. На горизонте стремительно таяла алая полоса заката. Селестина накинула шаль и быстро спустилась на первый этаж, проскочив мимо кабинета дядюшки незамеченной.
Ее любимый кот — Марципан, услышав шаги хозяйки, приветственно мурлыкнул и последовал за ней к флигелю, где жила Кристина с двумя маленькими сынишками.
Дверь была открыта. Дети уже спали — Луи в своей кроватке, прижимая к груди тряпичную куклу, Серж на сундуке, раскинувшись звездочкой. На столе горела керосиновая лампа, отбрасывая теплый свет на груду детской одежды.
Кристина штопала, игла ходила в пальцах быстро и ровно.
— Ну что? — спросила она, не поднимая головы. — Как новый учитель?
— Сноб, — выдохнула Селестина, опускаясь на табуретку и подхватывая со стола рубашку Луи, — Корчит из себя не пойми что. Смотрит так, будто мы тут живем в помойной яме.
— Он столичный. Привык к высшему обществу.
— Он к нему и не приближался, — фыркнула Селестина. — У него булавка фальшивая. Я еще вчера заметила.
Кристина подняла голову.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. И представь, этот павлин еще нотации читает. «Мадемуазель, ваши знания поверхностны». «Мадемуазель, вы не разбираетесь в паровых цилиндрах». — Она передразнила сухой голос Кассиана придавая намеренную гнусавость, чем вызвала у Кристины улыбку, — Еще и довел, что пришлось на яблоне прятаться.
Кристина бросила на подругу обеспокоенный взгляд.
— Ну, может он не совсем павлин. И не совсем сноб.
— А кто?
— Человек. Может, тоже не выбирал, куда его посылать.
Селестина на мгновение замолчала, втыкая иглу в грубую ткань.
— Выбирал. Не хотел, страдал, но выбрал, — Селестина раздраженно дернула нить, едва ее не порвав, — Ему нужен мой Дар, — добавила она тише. — Сказал, что это главная причина, почему он здесь.
— А ты? — в голосе Кристины послышалось беспокойство. Селестина не хотела тревожить подругу, которая и так с утра до ночи в заботах, но держать все в себе было выше ее сил.
— Я сказала, что не хочу. Ну как сказала... Сорвалась и убежала. А потом он меня в саду нашел. Караулил под деревом, я чуть к ветке не приросла. Нахамил, — Селестина прикусила язычок, стараясь не ругаться.
Кристина отложила иглу, стремясь заглянуть ей в глаза.
— В каком смысле?
— В прямом. Не бери в голову, мы оба разозлились, — Селестина отмахнулась, — Главное, мы договорились. Я буду учить все, что связано с естественными науками, и пока не разберусь в них, мы к теме Дара не возвращаемся.
— Это разумно.
— Наверное. — Селестина вздохнула. — Он сказал, что без этого работать с Даром опасно. Что я должна сначала понять законы, чтобы не было…
— Как в тот раз. — закончила за нее подруга. Селестина кивнула, и отложила зашитую рубашку в сторону, вытаскивая из вещей бриджи Сержа. Вспоминать тот случай было мерзко и страшно. Кристина сама тогда едва не лишилась чувств, увидев как юная госпожа катается по земле, хватая ртом воздух и не имея возможности закричать, а потом две недели навещала ее у постели, меняла мокрые полотенца и слезно просила прощения.
Селестина тряхнула волосами, отгоняя неприятные воспоминания.
Последнее, чего ей хотелось бы — пытаться повторить это снова. И Кристина поняла ее чувства — за те три года, что она работала у де Ларош, девушки успели привязаться друг к другу как сестры.
Кристина внимательно посмотрела на нее.
— И что ты будешь делать?
— Учиться, — Селестина повела плечом. — Рано или поздно все равно пришлось бы попробовать. Дядя с тетей однажды умрут, поместье развалится и я буду перебирать шестерни на мельнице, пока меня не прикончит мой собственный Дар. Или пока за мной не придут.
— Он тебе это сказал? — в зеленых глазах Кристины блеснуло раздражение.
— Да, и самое гадкое, что он прав.
Кристина покачала головой. Взяла иглу снова, сделала несколько стежков.
— Он жесток, — заметила она.
— Мне так не показалось, — задумчиво отозвалась Селестина, ставя аккуратную заплатку, — Он скорее какой-то нервный… Но ему хотя бы хватило духу честно сказать что он думает
Кристина усмехнулась, явно не поверив.
— И что?
— Придется его терпеть. И ждать, когда он сдержит слово. — Селестина потянулась к другой рубашке. — Он обещал, что через три года, если я буду усердной, меня примут в Академию в Париже.
Кристина хотела что-то сказать, но передумала.
Тишина тянулась, но не давила. За окном стемнело окончательно. На свет лампы в открытое окно слетались мотыльки, от которых Селестина досадливо отмахивалась, едва не всадив иголку себе в глаз.
— Тити́, — позвала Кристина неожиданно.
— М?
— А он… ну, как тебе, как мужчина? — Кристина лукаво прищурилась, явно наслаждаясь непониманием на лице подруги.
— Кто? Арно?
— Ага.
— Сноб как сноб, — равнодушно ответила Селестина, пожав плечами
— А по-моему очень даже привлекательный, — Кристина отложила последнюю рубашку и опустила голову на сложенные руки, на лице у нее появилось озорное выражение.
Селестина смерила ее взглядом, каким доктора смотрят на душевнобольных.
— Что? — Кристина пожала плечами и прищурилась. — Я замужем была, кое-что в мужчинах понимаю. И ты тоже не слепая.
Селестина не знала как реагировать и не могла поверить что подруга говорила серьезно.
— Да, глаз у меня все еще два, но ничего привлекательного я в нем не заметила, — девушка вспомнила гневные вопли Поля, когда он притащил ее с мельницы, прямо под нос Арно.
— А я заметила, — Кристина вздохнула и начала перечислять с театральным придыханием, — высокий, статный, глаза такие пронзительные. Ты когда-нибудь видела такие глаза?
Селестина честно попыталась вспомнить цвет его глаз, но на ум ничего не приходило.
— Да у него вместо носа клюв. И глаза обычные, как у всех, — с легким раздражением ответила она. Цвет вспомнить так и не удалось, а вот пронзительная внимательность, с которой он следил, как она выводит формулы на бумаге, заставила кожу покрыться мурашками даже сейчас. Девушка вздрогнула, отгоняя это ощущение. Кристина же медленно покачала головой.
— Се-ерые, — протянула она нараспев, — прямо в сердце смотрят. А ресницы?
Селестина уже хотела спросить, не повредилась ли подруга умом, как она продолжила.
— Ты ресницы его видела? Как у коровы, — наигранно-мечтательно закатила она глаза.
Селестина моргнула, отложила готовую сорочку и под томным взглядом подруги не выдержала и засмеялась, так, что дремавший Луи обеспокоенно поднял голову, готовый расплакаться в любой момент, но увидел как его мама и мадемуазель Тити́ заливаются звонким смехом, успокоился и улегся обратно. А девушки еще долго не могли перестать хохотать.
Глава 3. Гарантии
13 декабря 1895 г. Париж. Hôtel de la Marine.
Профессор Анри де Мальзерб торопливо поднялся по ступеням главного здания Королевского Министерства по Делам Одаренных. Он так спешил, что расстегивать пальто пришлось на ходу, отряхивая мокрый снег.
Целью профессора был кабинет виконта Армана де Монфор, который располагался на втором этаже. Окна выходили на Площадь Людовика XV, но сейчас это не имело значения — весь Париж накрыла метель, такая, что в трех метрах ничего не разглядеть.
В кабинете было холодно, несмотря на пламя в камине.
Стоило профессору открыть дверь, как он тут же столкнулся со строгим взглядом виконта.
Он сидел в своем кресле, опираясь локтями о стол. Рядом расположился секретарь, имени которого профессор не знал — Арман менял помощников так часто, что запоминать их не было смысла.
— Профессор, — виконт встал с места, обозначая приветствие легким кивком, — вижу вы добрались в такую погоду. Ваша преданность делу достойна восхищения.
Анри де Мальзерб снял шляпу и кивнул.
— Виконт де Монфор, не стоит, это моя обязанность.
Профессор прошел в кабинет, небрежно бросив пальто на спинку стула и перевел взгляд на крепкого седого мужчину в кресле напротив. Тот сидел сложив руки на груди, и смотрел на профессора с едва заметным любопытством. Мальзерб чуть склонил голову:
— Месье де Ларош.
Жан ответил легким наклоном головы:
— Профессор.
Жан снова перевел взгляд на виконта, который сцепил пальцы в замок.
— Итак, продолжим, — голос Армана был спокоен, как и всегда.
Жан удрученно вздохнул.
— Да продолжать особо нечего, месье виконт, я бы ее вообще одаренной не называл, если на то пошло.
Лицо Армана неуловимо изменилось — в нем появилось хищное выражение.
— Поэтому вы решили не направлять девочку в специальную школу? — виконт покачал головой, — Вы замечали проявление дара в детстве, даже, если предположить, что не знали о ее наследственности…
Профессор бросил на Жана обеспокоенный взгляд. Понятно было, куда клонил де Монфор. Согласно Декрету Королевского Совета о народном образовании от 1803 года, ребенок после проявления дара должен быть направлен на обучение в специальное учебное заведение, находящееся под пристальным контролем Королевской Академии.
Нарушение декрета грозило родителям или опекунам ребенка как минимум крупным денежным штрафом и заключением, за сокрытие опасного дара — лишение титула и опеки над ребенком.
Но сейчас речь шла о последней прямой наследнице де Вальмон. За умышленное сокрытие такого дара можно было попасть на эшафот.
И Жан не мог этого не знать.
Барон снова вздохнул и покачал головой.
— Отнюдь, виконт, отнюдь. Еще до рождения Селестины я каждые два года направлял прошения о выделении средств на постройку школы. И продолжаю направлять, но каждый раз получаю отказы, они у меня в портфеле, если позволите, — Жан кивнул на сумку из потертой кожи, — И я бы хотел обсудить основания этих отказов…
Арман глубоко вдохнул.
— Месье, это не относится к делу, вы обязаны были направить ее в коллеж Люмье, если в ваших краях нет подходящего учебного заведения.
Жан возмущенно приосанился и положил широкие ладони на стол.
— Виконт, мой доход три тысячи восемьсот франков в год. Дай бог четыре, при хорошем урожае. Из них полторы тысячи уходит на содержание поместья, восемьсот — на уплату налогов и сборов, шестьсот — на жалованье слугам и работникам. И я не беру в расчет ремонт станции, которая разваливается на глазах, да и прочие непредвиденные траты, без которых никуда. Обучение оставило бы меня без последних штанов, извините за такое выражение. А за счет академии обучаются лишь дети из семей, чей доход не превышает двух тысяч четырехсот франков.
— Потому вы решили оставить все как есть и не направили ни одного письма в министерство или в Академию. Вам не приходила мысль, что ваш случай могли рассмотреть в особом порядке? — Арман быстро взглянул на секретаря. Юноша принялся торопливо строчить в блокноте.
Профессор уже собирался вмешаться, но Жан вновь откинулся на спинку кресла. Когда он заговорил, в голосе сквозило сдержанное возмущение.
— На этот случай в Декрете предусмотрен пункт 12-бис.
Лицо виконта вытянулось. Мальзерб удивленно моргнул — этот пункт применялся так редко, что о его существовании, казалось, знали лишь те, при ком он был принят сорок лет назад. Виконт де Монфор, в свои тридцать два, с подобным явно не сталкивался, и уже готов был оспорить довод собеседника.
Профессор кашлянул, привлекая общее внимание.
— У вас прекрасное знание законов, месье де Ларош, я впервые сталкиваюсь с таким использованием пункта двенадцать-бис, — профессор прищурился. Арман повернул голову и Мальзерб поежился. Порой виконт де Монфор напоминал ему полярную сову. В его взгляде читался немой вопрос. Профессор поправил монокль и постарался вспомнить текст пункта 12-бис.
“В случае невозможности направления одаренного ребенка в учебное заведение по причинам физического или душевного недуга, либо по иным уважительным причинам, обучение может быть организовано на дому. При этом учитель должен иметь соответствующее образование и обладать даром на уровне не ниже третьего ранга. Ребенок обязан проходить ежегодную аттестацию у комиссии учебного заведения.”
Жан энергично закивал.
— Именно так, месье профессор. По иным уважительным причинам.
О ежегодных аттестациях барон благоразумно умолчал. Мальзерб был почти уверен, что ни одна комиссия девочку в глаза не видела.
Арман поднялся из-за стола и подошел к окну. Метель не утихала, даже свет фонарей площади не пробивался сквозь мглу. Мальзерб видел лицо виконта в отражении. Брови сведены, лоб прорезала морщина.
— Насколько я знаю, нанять гувернера достойного уровня было бы куда дороже, чем отправить девочку в коллеж.
Барон приосанился, на его лице появилась теплая улыбка.
— О да, но мне в свое время повезло жениться на весьма одаренной учительнице. Я до сих пор уверен, что все это — божье провидение.
— Несомненно, — процедил виконт, отворачиваясь от окна. Паркет скрипнул.
Профессор внимательно наблюдал за Жаном. Несмотря на простодушное выражение лица и расслабленную позу, он видел, что мужчине не просто дается этот разговор. Он то и дело касался платком лба, сетуя на жар камина.
Арман обошел кресло, но садиться не стал, нависнув над столом.
— И у мадам…
— Элоизы де Ларош, — тихо подсказал секретарь.
— Третий ранг владения даром? — в голосе Армана появилось сомнение. Профессор его понимал. С таким уровнем нечего делать в глухой провинции, тем более, если спецификация применима к медицине.
Жан кивнул и спрятал платок в карман.
— Мы чтим закон, месье виконт, все подтверждающие бумаги есть в моем портфеле.
Арман кивнул, не отводя от барона внимательного взгляда.
— Мы все проверим, не переживайте.
Жан пожал плечами. Мальзерб не мог понять, верит он Жану или нет. В том, что де Ларош привез с собой все документы сомнений не было, как и в их подлинности. Как бы Арман ни старался, с точки зрения закона — барон чист как слеза. Единственное, к чему де Монфор еще мог прицепиться — к сокрытию настоящей фамилии девочки, но это слишком мелочно. Жан наверняка стал опекуном ребенка с “неизвестными родителями”. Если верить его словам — а иных доказательств у министерства не было, — девочку буквально оставили на станции без каких-либо намеков на ее происхождение. Даже если такие были — наверняка де Ларош все уничтожил. Конечно, министерство направит кого-то провести обыск в поместье, но вряд ли это хоть что-то даст.
Виконт подался вперед, и по тому, как сузились его глаза, Мальзерб понял: тот наконец вспомнил об аттестациях. Профессор заговорил первым.
— Месье де Ларош, а когда вы поняли, кем были родители девочки? — спросил профессор, — когда проявился ее дар?
Жан задумался, потер переносицу и медленно ответил.
— Понял я неделю назад, когда от министерства пришла бумага и я ее прочитал, — де Ларош поджал тонкие губы, — а дар ее проявился, дай бог вспомнить… Лет в девять. И, как я уже объяснил виконту, проявление было крайне слабым. Мы даже толком не поняли, что произошло. Если б не жена, я бы вообще решил что девочка просто больна.
— А как именно проявлялся ее дар? Что происходило в этот момент? — профессор подался вперед, изучая каждое движение собеседника. Арман де Монфор предусмотрительно молчал, но его секретарь не отрывался от блокнота.
— Да говорю же — ничего такого. Мы и момента не заметили. Ребенок плакал и жаловался на боль. Элоиза ее увела — осмотрела и сказала, что у девочки видимо дар в стадии вырождения. Сотворить она ничего не может, только последствия получает. Развить дар не получилось, а как двенадцать лет Селестине исполнилось, так и дар перестал тревожить. Мы уж решили что окончательно выродился.
Мальзерб заметил, что на лбу мужчины снова выступила влага. Конечно он не имел ничего против Жана. Напротив, ему импонировала та простота, с которой де Ларош отвечал на вопросы. Верил ли профессор в то, что его собеседник ничего не знал? Нет. Но доказать умысел Арман не сможет, а Мальзерб не собирался проводить ночь за допросом. Профессор кивнул.
— Месье де Ларош, и вы не заметили никакого внешнего сходства девочки с родителями? — Арман хрустнул костяшками пальцев. Профессор поморщился, — говорят, она вылитая мать.
Жан удивленно вскинул брови, словно не веря что вопрос задан всерьез.
— Месье виконт, я видел Мадлен один раз, когда они с Александром объявили о помолвке. Не могу сказать, что у меня плохая память на лица, я точно знаю, что она была красива, но все же, этого недостаточно, по крайней мере для меня, чтобы заметить сходство в ребенке.
Секретарь быстро пролистал исписанный блокнот и отложил ручку. Арман опустился в кресло и вновь сцепил руки.
— Допустим, — медленно произнес он, — но сейчас, когда сомнений у нас не осталось, нужно решить, что с этим делать. И выход у нас, месье, только один.
Жан оцепенел.
— Селестина де Вальмон должна немедленно прибыть в Париж.
Профессор поджал губы. Само собой, ничего иного не оставалось. Министерство и Академия и так упустили слишком много. На лбу Жана снова появились капли пота, но он словно не заметил их. Взгляд его темных глаз уперся в виконта. Мальзерб представлял, насколько сложно сейчас этому мужчине сохранять на лице спокойное выражение.