Последние идеалисты. Книга I. Кассиан

***

11 июля 1896 г. Поместье де Ларош

Дни лета текли размеренной чередой. Целую неделю Селестина исправно играла роль прилежной ученицы — ровно в восемь утра она ждала его в библиотеке с выполненным заданием.

Первое, что понял Кассиан — давать ей задания нужно так, словно загадываешь желание сказочному Джину, предугадывая все возможные трактовки, которые только могут быть. Селестина, несмотря на свой юный возраст, оказалась не только вспыльчивой, но и коварной девушкой. Даже математические задачи она умудрялась выполнить так, что первый час урока уходил на споры о подходе к решению. Про неточные науки даже речи не шло — после ее эссе по руководству для землевладельцев и его важности для сохранения мира в семье, Кассиан впервые ощутил желание запустить чернильницу прямо в голову девушке. Она филигранно сочетала действительно разумные мысли с абсолютнейшим абсурдом и наивно хлопала ресницами в ответ на его недовольство.

Кассиан перестал спорить.

Поначалу было трудно, но он держался, ведь чем больше он возражал, тем больше ей нравилось. Ее глаза загорались, голос становился звонче, и она готова была спорить до хрипоты, лишь бы не признавать его правоту.

Тогда он сменил тактику.

На каждое ее «творческое» решение он отвечал коротким:

— Интересно. Обоснуйте.

Селестина, привыкшая к отпору, на секунду терялась. Потом начинала объяснять. Кассиан слушал, иногда задавая наводящие вопросы, пока девушка сама не путалась в доводах.

В такие моменты Селестина замирала, упрямо кривила губы и даже научилась признавать ошибки, если недовольное фырканье можно было считать признанием.

— Я это обдумаю, — отвечала она, спотыкаясь об очевидные ошибки.

К концу третьей недели Селестина окончательно перестала строить из себя дурочку и устраивать представление из каждого занятия, но ее старательность также пошла на спад. Она начала опаздывать, каждый раз находя причину, которая, само собой, никак от нее не зависела.

Но у Селестины была одна страсть — она любила истории, и стоило ему упомянуть что-то о Париже она тут же оживала.

Поэтому, когда она вела себя прилично и старательно выполняла задания, он заканчивал урок раньше, рассказывая что-то о столичной жизни.

Больше всего ее заинтересовали катакомбы и кабаре. Ни там ни там Кассиан не бывал, но со слов приятелей знал достаточно, чтобы Селестина восторженно округляла глаза и просила рассказать что-нибудь еще. Он равнодушно смотрел на часы, с деланным сожалением сообщал, что занятие окончено, но, если она и завтра также быстро справится с заданиями, они смогут поговорить дольше.

И это сработало. Конечно, совсем опаздывать на уроки она не перестала, но в ее речи появилось слово “извините”, задания были выполнены пристойно, а споры стали конструктивными.

После занятий он обычно видел свою ученицу только за ужином. Зачастую девушка либо занималась в саду, отвлекаясь на игры с малышами Кристины, либо пропадала в деревне. Учителя она с собой не приглашала, за что Кассиан был ей благодарен. У него оставалось достаточно времени на собственные исследования. Де Ларош его почти не тревожили. Лишь изредка барон приглашал его составить компанию за чаем, вежливо интересовался успехами Селестины, удовлетворенно кивал и спрашивал его ученого мнения по тому или иному экономическому вопросу.

Кассиан даже стал привыкать к такому спокойному укладу жизни, хотя не мог сказать, что ему нравилось.

В субботнее утро он собирался на станцию, нужно было отправить корреспонденцию: отчеты для министерства и совета академии об успехах Селестины, его научной работе, и личное письмо профессору Мальзербу. Кассиан надеялся успеть до полудня, чтобы не попасть в самую жару, но его планы были нарушены — в конюшне стояла только старая кобыла, она уныло жевала сено и даже не обратила на него внимания.

— Доброе утро, месье Арно.

Он обернулся. Жан стоял у входа. Вид у него был довольный.

— Доброе утро, господин барон. Не подскажете, где повозка?

— Уехала, — спокойно ответил Жан.

Кассиан моргнул.

— Как уехала?

— Селестина, взяла ее. Чуть свет. — Жан вошел в конюшню. — Умчалась на мельницу с Рени и Кристиной.

— И вы... отпустили?

— Не вижу причин запрещать.

Кассиан сжал зубы. Ему хотелось сказать, что это, мягко говоря, не предусмотрительно. Что благородной девушке нечего делать на мельнице, особенно после скандала с Полем.

Но свои замечания он оставил при себе

— Я, собственно, хотел на станцию, — сказал он как можно равнодушнее.

— Знаю — Жан кивнул. — Я вас подвезу. Есть у меня одна телега, хозяйственная. Если вас не смущает запах сена.

Кассиан представил, как будет трястись на мешках по ухабам, и внутренне застонал.

— Не смущает.

— Вот и славно. Я подвезу вас до мельницы, а там уже договоритесь с Селестиной, думаю она с радостью прокатится до станции, да и заодно присмотрите за молодежью, не то опять загуляют до вечера и к службе будут как сонные мухи.

Жан кивнул.

— Я запрягу телегу.

Через десять минут Кассиан уже сидел на мешке и трясся по ухабам. Жан правил лошадью с ленивой грацией.

Мельница находилась за деревней, где бурный ручей уходил за старый каменный мост. Повозка стояла у колодца — лошадь, привязанная к кольцу, сонно опустила морду. А вот самой компании нигде не было видно. Жан остановился, дав Кассиану возможность сойти.

— Что ж, доброго вам дня, месье, — он приподнял кепи и подстегнул лошадь.

Кассиан пошел к мельнице.

Внутри он застал всю компанию: Селестина стояла у снятого кожуха, засучив рукава, на ней снова была та же грубая рубашка и бриджи, волосы спрятаны под пыльным кепи. Она что-то объясняла Полю, который внимательно ее слушал и изредка кивал. Рени сидел на бревне, а Кристина, примостившись на мешке с мукой, поглядывая на них с легкой улыбкой и перешептываясь с конюхом.

— Месье Арно! — Селестина заметила его первой. — А вы какими судьбами?

— Собирался на станцию, — ответил Кассиан, подходя ближе. — Но вы забрали повозку раньше.

— О, какая досада, — по ее прищуру Кассиан видел, что ей совсем не жаль. Она вытерла руки о рубашку и подошла ближе.

— Мы вас отвезем.

Она махнула рукой своим, и компания оживилась. Рени вскочил с бревна, галантно подав руку Кристине и их маленькая процессия во главе с Селестиной двинулась к повозке.

Кассиану оставалось только идти следом.

Рени ловко вскочил на козлы, рядом с ним села Кристина, остальные — сзади. До станции добрались на удивление быстро. Смотритель сидел на чугунной скамейке, ковыряясь в настоящем русском самоваре, но увидев гостей, сразу оживился.

— А, молодежь! А я думал, вы забыли про старика.

— Как можно, Григорий? — Селестина радостно подбежала к нему. — Мы вам новый шланг привезли. Рени менял у конюшни, остался кусок.

— Ох, золото, а не ребята, — покачал головой смотритель, — пойдемте чаю попьем.

Он отвел их в небольшую комнату над залом ожидания. Рени и Кристина тут же по хозяйски достали чашки и накрыли на стол, Селестина внимательно оглядывала комнату, видимо в поисках чего-нибудь, что могло потребовать починки, Григорий подошел к Кассиану.

— Ну что, месье ученый, — сказал он негромко, — как вам наши края? Не жалеете, что приехали?

— Есть немного, — честно ответил Кассиан.

— Не удивительно. Но вы держитесь. Молодежь — она такая. Бесшабашная, спуску не даст.

Он кивнул в сторону Селестины. Та в этот момент звонко смеялась над очередной байкой Рени. Григорий принялся за растопку самовара. Пока вода закипала, Кристина успела накрыть на стол, и когда пар пошел из носика, все расселись на скрипучие табуреты.

Чай был горячий, крепкий, с мятой. Григорий разливал его в старые чашки, приговаривая:

— Пейте, пейте. Сам сушил.

— Кстати, месье Арно, вы же интересуетесь одаренными, — внезапно сказал Рени, отставляя чашку, — Григорий у нас как раз из таких.

— Скажешь тоже. Одаренный, — смотритель кашлянул, — так, огоньки зажигаю.

Кассиан с удивлением взглянул на смотрителя. Ему и в голову не могло прийти, что этот пожилой мужчина мог обладать каким-то Даром. Видимо, заметив его интерес, Григорий продолжил.

— Дак у нас в армии все офицеры с Даром были, без него по службе и не продвинешься особо. А как старший узнал, что я эти, частицы разгоняю, что огонь даже на сырых щепах горит, повысил тем же днем.

— Да не скромничайте, — Рени потянулся к самовару, наполняя чашку Кристины, — расскажите что-нибудь.

— Да, расскажите, — Кристина аккуратно подула на свой чай, — мы ваши истории любим.

Кончики ушей за рыжими бакенбардами Григория чуть порозовели.

— Ну, было дело, — сказал он. — Служил я в Сибири, в казачьем полку. Зимы там — хуже не придумаешь… Однажды наш отряд заблудился в метели. Дров нет, спички отсырели. А мы — в чистом поле, куда ни глянь — все заледеневшее. Лошади уже замерзать начали. Ну, я и…- он развел руками, — зажег.

Он протянул ладонь над столом. Кассиан ожидал увидеть пламя, но ничего не происходило.

Григорий хмыкнул, сосредоточился. На кончиках его пальцев дрогнул слабый синий язычок — и тут же погас.

— Постарел, — вздохнул смотритель. — Раньше как чиркнешь — враз вспыхивало. А теперь…

Он пошевелил пальцами, пытаясь снова.

Селестина, сидевшая напротив, вдруг побледнела и прижала ладонь к виску. В воздухе запахло озоном, раздался едва различимый треск, но больше ничего не произошло. Григорий сжал запястье, закусив губу. Кристина с тревогой переводила взгляд с подруги на смотрителя.

Григорий растерянно разглядывал свои пальцы.

— Не берите в голову, — сказал Рени. — В прошлый раз у вас отлично получилось. Может, устали?

— Наверное, — согласился смотритель, встряхнул рукой и болезненно поморщился. — Весь день дрова колол.

Кассиан ничего не сказал. Он посмотрел на Селестину — та отвела глаза.

— Голова болит, мадемуазель? — спросил он тихо.

— Пройдет, — отмахнулась она. — Просто душно.

Но он заметил, как ее пальцы дрогнули.

О том, что де Вальмоны умеют влиять на чужой Дар, Кассиан читал в досье. Но одно дело - читать об этом в министерском кабинете, и совсем другое - видеть, как это происходит за чайным столом.

Кристина спешно подлила всем чаю. Рени принялся рассказывать о том, как однажды чуть не сжег сарай. Селестина через силу улыбалась, но Кассиан видел, как ее пальцы впились в треснутую чашку и едва заметно дрожали.

Когда чаепитие кончилось, Григорий проводил их до повозки.

— Приезжайте еще, — сказал он, похлопывая Рени по плечу.

— Спасибо, Григорий, — сказала Селестина. Голос ее звучал устало.

Она забралась в повозку, прижалась к борту и закрыла глаза. Всю дорогу обратно она молчала, лишь иногда кивая под болтовню Кристины и Рени.

Кассиан сидел напротив, подмечая как она дрожит и кутается в шаль, несмотря на духоту.

Дома Селестина быстро ушла, сославшись на усталость.

Кассиан вернулся к себе. Сделал несколько пометок о сегодняшних наблюдениях и прислушался — в доме царила непривычная тишина. Перед сном он выглянул в окно — свет во флигеле Кристины не горел.

В понедельник Селестина снова опоздала, Кассиан заметил, что она была бледна, а под глазами залегла тень.

— Извините, — буркнула она, занимая свое место. — Не спалось.

— С субботы? — Кассиан закрыл дверь и вернулся к столу. — На станции, когда Григорий пытался зажечь огонь, у него не получилось. Вы заметили?

Селестина отвела взгляд.

— Он уже в почетном возрасте.

— Он списал это на возраст. — Кассиан помолчал. — У вас заболела голова. В тот же миг, когда его дар погас.

— Совпадение.

— Не совпадение, мадемуазель. — Он пододвинул стул ближе. — Вы подавили его Дар.

Селестина побледнела еще сильнее.

— Я ничего не делала.

— Именно. Вы ничего не делали, ваш Дар проявился неосознанно, отсюда и возникла боль. Похоже, вы боитесь любого его проявления настолько, что подавляете его у других, даже не осознавая процесс.

Ее плечи напряглись.

— Я понимаю ваш страх, мадемуазель.

— Да ни черта вы не понимаете! — Селестина сложила руки на груди, сморщив лоб.

— Вы не знаете каково это! — возмущенно продолжила она, — Вы закопались в своих бумагах и считаете себя самым умным. Вам хоть раз доводилось испытывать боль?

Яростный взгляд мясника, деревянная колотушка опускается на руку. Кажется, он слышит хруст. Боль, тупая, жгучая, несется под кожей от ладони к плечу. Он бежит. В глазах мутнеет, но он продолжает бежать, пока воздух не начинает жечь легкие. В доме пахнет спиртом и нечистотами. Мать замахивается на него кружкой. Тошнотворный запах спирта. Снова боль. Острая, холодная. Такая же, как взгляд серых водянистых глаз женщины, которая его родила.

Бесполезный.

Кассиан прикрыл глаза и вновь посмотрел на девушку.

— Мадемуазель, — его голос остался спокоен, — Пока вы сами не будете готовы, мы не тронем ваш Дар, как и договорились. Сейчас я прошу лишь об одном. Понаблюдайте, как другие им пользуются. Григорий, мадам. В их руках он всего лишь инструмент.

Плечи Селестины опустились.

— Этот инструмент меня чуть не убил, — прошипела она.

Кассиан вздохнул, поднимая взгляд к потолку.

— Представьте нож. Любой — столовый, охотничий — на ваш вкус. И представьте ребенка, который берет его, не зная даже простейших правил — как его держать, что им делать. Какова вероятность, что он порежется?

Селестина сморщила нос, пример явно ей не понравился.

— Большая.

— Конкретнее.

Девушка страдальчески вздохнула.

— Девяносто три процента.

Кассиан оперся о стол, глядя на ученицу сверху вниз.

— Обоснуйте.

Селестина откинулась на спинку кресла.

— Стопроцентной вероятности не существует, а еще шесть заложим на то, что взрослые заметят нож раньше, чем ребенок порежется.

Кассиан кивнул, принимая ее вольную трактовку. Селестина принялась крутить в руках карандаш.

— И все же я не понимаю, если я ребенок с ножом, как вы можете научить меня им пользоваться, если сами никогда не держали его в руках.

— Как вы догадались?

Она неопределенно повела плечом.

— Интуиция, — заметив его скептичный взгляд она продолжила с раздражением, — Вы никогда не показывали свой дар, не приводили себя в пример. И… Не знаю как объяснить.

Кассиан одобрительно кивнул:

— Возможно, ваша способность позволяет вам ощущать дар других людей. Я, как вы выразились, не держал нож в руках сам, но я множество раз видел как пользуются разными ножами. Я много читал о ножах, изучал их со всех доступных сторон. Если вы начнете применять мои советы, вероятность того, что вы порежетесь намного меньше.

Девушка посмотрела на него с сомнением, но спорить не стала. Кассиан надеялся, что ему все же удалось донести до нее свою мысль.