Путь Хайдеггера. Том 14. Путеводитель по GA 70–71

Начало как нисход

64. Нисход (Untergang).

Нисход не есть ни гибель, ни упадок, ни простое прекращение. Он есть размах начала в обратный ход — движение, в котором начало не устремляется вовне, к сущему, а отзывается обратно, вступая под достоинство отказа-себе-в-обороне (Sichverwehrens) безднования. Этот отказ не есть отрицание; он есть способ, каким начало удерживает себя от распыления в начатом, собираясь к собственной глубине. Нисход есть уход начала в сокровенность — в укрытие своей собственности, которая не может быть передана сущему, не перестав быть тем, что она есть. Это укрытие совершается из событийного присвоения и в самом своём совершении хранит то единственное, что не подлежит обобществлению.

Определяя нисход как «первую» единственность восхода в своё существо, мысль указывает на фундаментальное обстоятельство: восход начала, его выхождение в открытость, с самого начала несёт в себе нисход как свою глубочайшую возможность. Нисход не приходит после восхода как его завершение; он есть та единственная единственность, в которой восход впервые становится самим собой — не рассеивается в явленном, а вбирает себя обратно. Именно в этом смысле нисход есть начинающее начало: не то, что начинает нечто иное, а то, что впервые вводит само начало в его собственную суть.

Нисход есть единственность События — не одна из его черт, а само Событие в его несводимой уникальности. Но Событие «есть» уже больше не способом какого-либо ещё осуществляющегося бытия. Оно не встраивается в ряд «способов бытия», не подчиняется никакой онтологической типологии, поскольку само есть исток всякой типики.

Если нисход есть Событие, то язык, привыкший к сущему и его предикатам, здесь отказывает. Нельзя сказать, что Бытие «прекращается», — ибо оно не длится, не имеет временной протяжённости, у которой мог бы быть конец. Столь же невозможно полагать, будто Бытие продолжает длиться «в сокрытом», словно сокрытие есть некое вместилище, в котором можно укрыться. Ибо нет никакой потаённости вне самого сокрытия, никакого заднего плана, на котором разворачивается драма Бытия.

Сокрытие в самое своё — то есть сокрытие, которое не прячет нечто от взгляда, а укрывает само себя в себе, — есть исполнение Бытия изначальным ничтожением. Это ничтожение не уничтожает и не отрицает; оно есть способ, каким Бытие, отпуская всё определённое, впервые приходит к своей полноте. Сокрытие в этом смысле есть высшее укрытие — не бегство, а собирание в собственность единственности. В- и нис-хождение в эту собственность есть не потеря, а напротив: вхождение в то, что единственно достойно быть названным началом.

65. Нисход и расточение (Verschenkung).

Нисход есть не потеря и не утрата, а расточение — но такое расточение, которое не разбрасывает, а дарует. Оно приносит в дар просвет «вот» (das Da), ту открытость, в которой сущее только и может выступить как сущее. Этот дар не нуждается в сущем как в получателе и не требует отдачи; он не входит в экономику обмена, не подчиняется логике quid pro quo. Расточение начала есть чистая щедрость, которая ничего не оставляет себе, но именно в этой самоотдаче впервые обретает себя. Оно есть сбережение — не накопление про запас, а хранение верности тому, что может быть только подарено. Это сбережение для прощания: оно хранит начало не как владение, а как то, что всегда уже готово отпустить. Никакое учение и никакая вера сюда не достигают — не потому, что эта область эзотерична, а потому, что учение и вера всегда уже движутся в горизонте сущего и его определённостей, тогда как расточение нисхода есть событие самого Бытия, предшествующее всякому сущему и всякому отношению к нему.

66. Начало и нисход.

Начало, будучи началом, не держится в стороне от того, что оно зачинает; оно нисходит в само зачинаемое, входит в него — но не так, как причина входит в следствие, а так, что само это вхождение и есть зачинание. В нисхождении начало оставляет начатое его собственной оставленности. Это оставление не есть покинутость в смысле брошенности на произвол судьбы; оно есть предоставление начатому быть тем, что оно есть — быть сущим, которое отныне само несёт себя. Начало отступает не потому, что исчерпалось, а потому, что только в отступе оно даёт начатому свободу быть.

Нисход, таким образом, не есть прекращение. Прекращение — это просто конец, обрыв, за которым ничего не следует. Нисход же есть возвращение — но не начатого к началу, а самой начатости в начало. Начатость, отпущенная началом, не исчезает, а возвращается в начало как в свою сокровенную основу, которая теперь удерживается в отступе. Именно поэтому начальность нисхода выше любого восхода: восход даёт сущему явиться, нисход же дарует сущему его собственную оставленность, а через неё — его подлинное достоинство.

67. Почему и как нисход принадлежит началу?

Вопрос о принадлежности нисхода началу нельзя решить, представляя нисход как простое прекращение — так, словно восшедшее из начала и ушедшее от него продолжение однажды, достигнув своего предела, обрывается. Такое представление мыслит нисход всецело из продолжения, из того, что последует за началом; оно видит в нисходе лишь остановку движения, но не собственное существо. Нисход принадлежит началу иначе и глубже.

Подобно тому как начинание и конец — не в хронологическом, а в сущностном смысле — имеют каждый собственное существо и вместе с тем взаимопринадлежат, не сводясь друг к другу, так и нисход определяется исключительно из самого начала. Нисход не привходит к началу извне, не добавляется к нему как вторая фаза; он соответствует началу не как другое и не как противоположное. Нисход есть само начало — но начало, поскольку оно вошло в начинание, а не только впервые взошло. Восход есть выход начала в открытость; нисход есть вхождение начала в собственную начальность. Одно без другого не было бы началом: восход без нисхода рассеивается в явленном, нисход без восхода остаётся пустым. Их взаимопринадлежность и есть то, что делает начало началом.

68. Нисход и сущее

Нисход оставляет сущее не в уничтожении, а в безбытийности (Seinlosigkeit) — в таком состоянии, когда сущее продолжает быть, но уже не удерживается в просвете Бытия как дарующем начале. Это нисходящее оставление есть не дефект и не промежуточная стадия; оно есть последнее, что ещё может быть сказано из начала — последнее не в смысле финальной истины, а в смысле крайнего предела, за которым слово уже не находит опоры. Безбытийное есть имя для неизрекаемого — не потому, что оно слишком таинственно, а потому, что язык, привыкший к сущему и его предикатам, лишается здесь всякой меры.

В безбытийном царит опасная видимость, будто сущее, оставленное началом, должно теперь пребывать дальше из собственного постоянства — из самодостаточной устойчивости, не нуждающейся ни в каком просвете. Эта видимость подсовывает воззрение, которое в действительности есть лишь откат в метафизически безосновное представление о чём-то присутствующем: такому присутствующему мнят необходимым придать собственное отличие тем, что его всегда можно застать, всегда можно на него наткнуться. Но Бытие осуществляется не в этом голом «и так далее», не в упрочении на пустую наличность; оно осуществляется в начальности и единственности — в том, что всякий раз единственно и неповторимо.

Нисходящее воспоминание не есть ни nostalgia по утраченному, ни техника припоминания. Оно есть препоручение в безбытийность — акт, в котором мысль вверяет себя тому, что уже не держится в Бытии. Через это препоручение, через это прощание, Бытие как раз ещё раз — в своём последнем, уже уходящем — сохраняется, но сохраняется обратно: не как наличное, а как отказывающее, отступающее, и именно в этом отказывании оно остаётся верным себе.

69. Первое начало и нисход

Первое начало осуществляется столь полно и единственно в самой открытости, что оно не уделяет внимания ничему за пределами этого восхода. Оно не удостаивает потаённость как сокрытие — не потому, что высокомерно, а потому, что всецело захвачено самим событием раскрытия. Оно не следует за существом Бытия туда, вглубь, где сокрытие хранит себя как таковое. И потому в первом начале не может проявиться даже малейшая черта нисходящего существа начала: нисход остаётся не просто неосмысленным, но и невостребованным всем укладом этого начала.

Открытость первого начала есть то, что Гераклит назвал τὸ μὴ δῦνόν ποτε — никогда-не-заходящее, никогда-не-нисходящее. Это восшедшая открытость, которая осуществляется исключительно в восходе, в раскрытии, и не знает за собою никакого отступа. Именно здесь лежит изначальная зацепка для продолжения — для того ἀεί, которое станет метафизическим принципом упрочения, вечного присутствия. Иначе, но равно сущностно обстоит дело с ἕν Парменида: единое, которое есть чистое присутствие без тени нисхода, задаёт ту же траекторию — туда, где Бытие начнёт мыслиться как постоянное наличие.

70. Нисход и другое начало. Переход и нисход

Преодоление метафизики — не академический проект и не смена доктрины. Это бытийно-историческое опустошение сущего из оставленности Бытием. Опустошение (Verwüstung) здесь — не разрушение вещей, а выхолащивание той смысловой плотности, которую сущее черпало из своей мнимой самодостаточности. Это опустошение есть начало нисхода — не какого-то отдельного процесса, а того нисхода, который принадлежит самому Бытию.

Нисход означает здесь прежде всего, что сущее свергается из господства над Бытием. Это господство составляло скрытый нерв всей метафизики: сущее, само того не зная, usurpierte место Бытия. Свержение этого господства и есть изначальное существо нисхода — не разрушение сущего, а низложение его притязаний. Нисход, издалека подготовленный и распространённый во всём объёме метафизической истории, наступает внезапно и единственно — как само осуществление Бытия, а не как событие среди сущего.

Парадоксальным образом нисход именно позволяет сущему продолжать существовать. Опустошение не уничтожает сущее, а оставляет его — но оставляет в таком модусе, где сущее уже не прикрывается Бытием. И именно в это оставленное сущее впадает Бытие как вторжение, как прибывание-в-промежуток. Нисход испытывают лишь единственные начальные — те, кто не принадлежит всецело эпохе и её самоистолкованию. Все запоздавшие, вместе с самыми поздними из них, не могут ничего знать о нисходе; они движутся лишь в лжепониманиях, принимая нисход за упадок, за катастрофу или за переход к новому порядку.

71. Нисход (понятый как переходный нисход)

Только начальное может ниспадать. Это решающий тезис. Нисход не есть участь всего существующего; он есть привилегия того, что само было началом. Ибо нисход есть обратное низвержение в начало — не в то же самое, из которого всё вышло, а в начальность как таковую, которая теперь, после продолжения, раскрывается глубже. Нисход низвергает начатое обратно, но так, что это начало позволяет начаться другому началу. Нисход, следовательно, в себе самом соотнесён с другим началом; он есть не просто конец, а переход.

Если же метафизика бытийно-исторически не есть нечто начальное — а она не есть начало, она есть продолжение первого начала, его Fortgang, — то она не может и ниспадать в этом строгом смысле. Она может лишь обрести конец. Но этот конец, будучи одновременно её завершением, содержит в себе всё целое метафизики — всё, что было возможно в горизонте первого начала. Метафизика есть единственная возможность продолжения начала; в ней начало длит себя, не зная о собственном нисходе.

Поэтому в завершении метафизики должен укрываться нисход первого начала — не как явление, доступное историческому наблюдению, а как сокрытое событие. Это сокрытие возвещает о себе лишь постольку, поскольку уже совершается переход к другому началу: переход есть способ, каким нисход даёт о себе знать, не становясь предметом. В этом заключено, что всё первоначальное и всё целое его продолжения отныне определяется не из первого начала как такового, а только из другого начала — из того, что ещё не наступило, но уже затронуло мысль. Только в свете другого начала становится видно, чем было первое, — и становится видно как раз тогда, когда оно уже уходит.

II. Начало и начальное мышление. Вдумывание в начало

Хайдеггер делает примечание, что сюда предшествует раздел под названием «Мышление и познание — мышление и поэзия», отошедший в том «Событие» (GA 71).

72. Немногие должны спасти начало в начальное

Немногие должны спасти начало в начальное, даже если это удаётся лишь на узкой тропе, в долгом странствии и при редком свете. Начало есть нужда. Каждое начало более изначально, чем первое начало, и есть так само это первое начало в своём единственном будущем. Никогда не следует в воспоминании в первое начало возвращаться «назад» за него, но из его сокровенности выходить вперёд в другое начало (нисход). Глубочайшая начальность есть нисход. Начало есть нужда нисхода.

Прежде того необходимо и долгое время ещё препоручать заботе скудную принадлежность к началу. Дальше, и во всём почти тёмными, приходят жертвы, которые ещё раз и, быть может, к последней отсрочке указывают немцам на принадлежность и дают им знать, что никакие цели больше не годятся, и все «цели» лишь продвигают заблуждение в деловитость, и все «ценности» служат лишь обустройству опустошения. Не «зачем?» больше нельзя спрашивать. Только простая нужда должна быть знающе перенята.

Бедность в изначальном, которое ещё скрывает начало, удостаивает, без настаивания на успехах, начало. Ибо Бытие как начало есть осуществляющееся место достоинства, которому нечто сущее свободно передаётся, когда свершается вторжение Бытия. В мгновение жертвы вопрос «зачем?» часто хотел бы навязаться. Но жертва теперь не нуждается в цели, ибо она в себе есть событийное присвоение существа Бытия; но она есть это долгое время в неизвестном и лжеистолкованном. Расчёт и довольство прежним по-своему, но равно исключительно поддерживают лжеистолкование жертвы, не давая испытать её простое — событийный характер намека (Wink) в принадлежность, но тотчас впадая в объяснения.

73. Начало.

Когда отпадает нужда в знаках и угасает стремление ухватить обозначенное как действенную опору — как то, на что можно положиться в устройстве жизни и мысли, — тогда совершается вступление в начаток готовности к началу. Эта готовность не есть результат методической подготовки; она есть событие, в котором мысль перестаёт искать гарантий и впервые открывается тому, что не предъявляет себя в образе.

Но всегда ещё многие нуждаются в «образах» — в наглядных представлениях, в символических заместителях, в картинках мировоззрения. Они не могут вынести пустоты, в которой начало даёт о себе знать, и заполняют её фигурами. Лишь редко отдельные однажды черпают Бытие из без-образного слова — из такого сказа, который не изображает и не символизирует, а даёт сбыться самому Бытию в речи. И временами это без-образное слово может затеряться среди образов, витая там незаметно, в том же настоящем, что и они. Подобно звезде, которая обращена к нам, но свет её идёт из такой дали, что на бесконечное мгновение она погружается во тьму начального, — так и это слово светит, оставаясь неузнанным, и его свет есть само начало в его неприметности.

74. Бытийно-историческое мышление.

Бытийно-историческое мышление мыслит начально — то есть не полагает начало как свой предмет, а движется в нём как в своём собственном истоке. Оно мыслит только начала, не отвлекаясь на сущее и его взаимосвязи. Оно мыслит начальность — не как абстрактное свойство, а как само осуществление того, что значит начинать. И тем самым оно начально удостоило Бытие обратно в хранение: не присвоило его, не поставило под вопрос, а возвратило в то укрытие, из которого оно всегда уже сбывается.

Начальное удостаивание Бытия не есть прославление или возвеличивание. Оно состоит в «преодолении» его существа — но это преодоление не есть снятие или оставление позади. Это превозмогание (Verwindung) в начало: не победа над Бытием, а вхождение в него так, что оно начинает светиться из собственной начальности, а не из сущего. Бытийно-историческое мышление не стремится к забвению Бытия — напротив, оно удерживает его в памяти, но так, что эта память есть уже не фиксация, а превозмогание в начальность. Начало зачинает Бытие — даёт ему сбыться, но само не растворяется в нём. Начало как нисход превозмогает Бытие: уводя его обратно в сокрытие, оно освобождает его от привязанности к сущему. Начало «есть» Бытие, и это значит: его начальность превозмогает само «есть» — ту связку, которая метафизически скрепляет сущее с его определениями, — и превозмогает само Бытие в его отличенности от начальности. Так понятое, выражение «бытийно-исторически» означает не историю Бытия как предмет, а вхождение Бытия в историю как Событие начала.

75. Бытийно-историческое мышление начала.

Бытийно-историческое мышление начала позволяет началу осуществляться как Бытию, а начальности — как осуществлению Бытия, то есть: оно не конструирует начало и не выводит его, а даёт ему быть тем, что оно есть — самим начинанием. Это начинание не делается мышлением, не производится им как результат; скорее, само мышление событийно присвоено этим начинанием, вовлечено в него как в свой собственный исток. И это начинание осуществляется как нисход — как уход в сокрытие, как собирание в начальность, а не как выход в наличность.

Преодоление метафизики есть лишь начало — первый, ещё грубый шаг — преодоления самого Бытия, то есть того образа Бытия, который закрепился в метафизике. Бытие нисходит в своё начало, оставляя позади все метафизические определения; этот нисход становится сокровенностью прощания — не финальным разрывом, а длящимся отступом, в котором Бытие хранит себя. Однако преодоление метафизики — не побочное занятие, а настоятельный передний план зачинающейся бытийной истории, в которой само Бытие нисходит. Без этого переднего плана невозможно увидеть, что именно превозмогается.

Событие начала есть единственность истины в нисходе к прощанию: истина здесь — не правильность, а само свершение просвета, который не остаётся, а уходит, прощается, и в этом прощании впервые становится тем, что он есть. Преодоление метафизики, таким образом, есть не самостоятельное предприятие, а пред-игра (Vorspiel) превозмогания Бытия — то, что предшествует главному, но само по себе ещё не есть это главное. Оно расчищает место, но не заполняет его. Заполнить его может только само начало.

76. Притязание бытийно-исторического мышления

Мы находимся в подготовке бытийно-исторического мышления, и эта подготовка может хотеть лишь немногого, если её «воля» по роду существа есть долготерпение, проистекающее из души (Gemüt) уже событийно присвоенного вот-бытия. Немногое сводится к тому, чтобы в истории западного человечества впервые было достигнуто это: изменение человеческого существа из отношения к бытию — через это отношение и для него — в отношение к нему. Освобождение от предвласти сущего и его оставленности бытием остаётся ближайшим единственным. Немногое — уже достаточно; ибо в нём уже должно свершаться удостаивание достоинства бытия. Это удостаивание бытия исторично не только подобно мышлению первого начала, которое приходит из него и пребывает в его открытости. Удостаивание есть воспоминание в сокровенность начала. Притязание невелико, и всё же в ответе ему должна выдерживаться опасность остаться неслышимой, даже отвергнутой. Ибо привычное историческое сознание, всегда уже объясняющее всё из сущего в его действительности, должно отвернуться от этого притязания.

Всякое мышление Бытия, мыслящее в другое начало, должно, сверх того, со всей решительностью отмежёвываться от лжеистолкования, будто здесь просто исторически оглядываются на прошлое. Вдумывание в другое начало есть чистое пред-мышление, лишённое всякой опоры; ибо бытие как начало не имеет ничего, чему оно могло бы соответствовать, поскольку оно есть изначальное и каждое сущее впервые вступает в него для соответствия. Пред-мышление в бытие повсюду наталкивается на видимость, будто бытие есть, собственно, всегда действенное, а по-новоевропейски помысленное — воля; и потому сущее «есть» содеянное, сработанное, предметное и мнимое. За это отвердение истины сущего, согласно которому сущее остаётся чем-то сработанным, христианское истолкование сущего несёт самую далеко идущую и едва оценённую ответственность. Поэтому особенная примечательность в том, что однажды «христианство» и то, что так себя называет как метафизика, мнит себя вынужденным восставать против «власти», тогда как бытие как власть есть законнорождённый и прямолинейный потомок и наследник христиански-изготовительного истолкования сущего. Объяснение как мнимо единственный род знания о сущем (соответственно господству причины в определении бытия), объяснение науки, новоевропейской в целом, есть лишь оборотная сторона этого истолкования. Христианство и новоевропейское просвещение любого рода внесли величайшее расстройство в истину сущего и востребовали забвение бытия сущим. Поскольку то и другое в неузнаваемом смешении начинает утверждаться как планетарное мировое истолкование, пред-мышление в само бытие поставлено здесь перед своим высшим препятствием. Несмотря на это…