Александр Афродисийский. Комментарий к книге Γ Метафизики

Предисловие.

Настоящее издание является результатом комплексной текстологической и филологической работы, направленной на восстановление одного из важнейших памятников античной философской мысли — комментария Александра Афродисийского к IV книге «Метафизики» Аристотеля. В основе этого труда лежит не традиционная работа с рукописями в библиотечных собраниях, а реставрация текста, полученного из цифрового архива, что делает данный проект уникальным примером взаимодействия классической филологии и современных технологий гуманитарной науки.

Первоисточником послужило фундаментальное академическое издание греческого текста комментария, подготовленное выдающимся немецким филологом Германом Боницем (Hermann Bonitz). Этот том, опубликованный в 1891 году в Берлине издательством Georg Reimer, входит в легендарную серию Commentaria in Aristotelem Graeca (CAG) и по сей день остается стандартным научным изданием, на которое ссылаются исследователи во всем мире. Текст Боница, выверенный по основным рукописям, является эталоном для цитирования.

Однако в распоряжении редактора находилась лишь электронная копия этого печатного памятника, загруженная с платформы Internet Archive. Качество оцифровки, выполненной методом автоматического распознавания символов (OCR), оказалось критически низким. Греческий текст в полученном файле представлял собой не связный дискурс, а хаотический набор знаков, лишь отдаленно напоминающих оригинал. Степень искажения была такова, что текст не поддавался не только чтению, но и элементарному пониманию, что потребовало не простой корректуры, а полномасштабной филологической реконструкции.

Анализ цифрового файла выявил системные ошибки, типичные для некачественного OCR при работе с политоническим греческим письмом (с ударениями и придыханиями).

1. Графическая деструкция: Греческие буквы систематически заменялись визуально похожими латинскими или кириллическими символами. Так, союз καὶ (и) превращался в χ или χαι, частица ὡς — в ὦ или ш, δέ — в δε или даже просто δ. Исчезали диакритические знаки, что разрушало смысл омонимов.

2. Грамматический коллапс: Были искажены падежные окончания, пропущены артикли, союзы и частицы, являющиеся скелетом древнегреческого синтаксиса. Предложения теряли связность, а логика высказывания разрушалась.

3. Отсутствие структуры: Исходный текст представлял собой сплошную стену символов без разделения на главы, абзацы, без пагинации по Беккеру и без пунктуации. Понять, где заканчивается лемма (цитата из Аристотеля) и начинается толкование Александра, не представлялось возможным.

4. Зоны полной нечитаемости: В ряде мест алгоритм распознавания давал тотальный сбой, порождая последовательности, не имеющие отношения к языку. Например, строка οοοοο οοοοο οαοοοο или βίΐ ξααοί не содержала ни одного опознаваемого слова.

Процесс восстановления не мог быть механическим. Он потребовал от редактора сочетания навыков палеографа, текстолога и историка философии.

Восстановление текста велось по следующим принципам:

1. Сверка с эталоном CAG: Основным ориентиром служило знание канонического текста Боница. Там, где OCR выдавал бессмыслицу, восстанавливалось чтение, зафиксированное в печатном издании 1891 года.

2. Контекстуальный анализ: В случаях, когда последовательность символов допускала несколько вариантов прочтения, выбор делался на основе грамматической сочетаемости слов и, что важнее, философского контекста. Александр Афродисийский — строгий перипатетик, и его мысль должна была соответствовать доктрине Аристотеля.

3. Восстановление смысла через отрицание: Особенно показательны случаи с потерей отрицательной частицы οὐκ (не). Во фрагменте ς έπ' άπειρον ή τών άρχιών άνοδος (что означало бы утверждение бесконечного восхождения к началам) восстановление отрицания — «ὡς οὐκ ἐπ' ἄπειρον ἡ τῶν ἀρχῶν ἄνοδος» — вернуло тексту его подлинный аристотелевский смысл, соответствующий учению о конечности причинного ряда. Потеря одного лишь οὐκ меняла онтологическую картину мира на противоположную.

4. Структурирование: Исходный массив символов был вновь разбит на смысловые блоки. Восстановлена пагинация по изданию Иммануила Беккера (например, 1003a), которая является универсальным стандартом цитирования Аристотеля. Выделены леммы (цитаты из «Метафизики») и собственно толкования.

5. Орфографическая нормализация: Была восстановлена полная система диакритики (ударения, придыхания) в соответствии с нормами классической греческой орфографии, что потребовалось для однозначного прочтения энклитик и омонимов.

В результате этой работы бесформенный поток данных превратился в выверенный философский текст, готовый к научному использованию.

Следует учитывать, что корпус комментариев Александра на «Метафизику» дошел до нас в неоднородном виде. Подлинность комментариев к книгам Α–Δ (I–V) не вызывает сомнений и атрибутируется самому Александру. Комментарий же к книгам Ε–Ν (VI–XIV), как убедительно показано в науке (К. Праехтер и др.), принадлежит, вероятно, Михаилу Эфесскому (XII в.) и является компиляцией, вобравшей в себя материал из Александра, Сириана и других авторов. Настоящее издание посвящено книге Гамма (Γ), которая входит в корпус подлинных, александровских текстов. Это делает реставрируемый нами источник первостепенным по своей философской ценности: перед нами мысль не компилятора, а оригинального и глубочайшего интерпретатора Стагирита.

Александр Афродисийский (Ἀλέξανδρος ὁ Ἀφροδισιεύς) жил на рубеже II–III веков н. э. и занимал пост главы (диадоха) перипатетической школы — кафедры философии, учрежденной в Афинах Марком Аврелием. Его прозвище указывает на происхождение из карийского города Афродисиады (Малая Азия), крупного культурного и интеллектуального центра того времени. Точные даты его жизни неизвестны, однако его деятельность приходится на период правления императоров Коммода и Септимия Севера, которых он упоминает в своих сочинениях.

Александр считается величайшим комментатором Аристотеля за всю историю античности. Неслучайно в позднейшей традиции он именуется просто «Экзегетом» (ὁ ἐξηγητής) — комментатором по преимуществу. Его авторитет был настолько высок, что в византийской и арабской традициях слово «Александр» стало синонимом идеального толкователя. Он стремился очистить учение Аристотеля от платонических и стоических наслоений и представить его как стройную, самодостаточную систему.

В своих комментариях и самостоятельных трактатах («О душе», «О судьбе», «О смешении и росте», «Апории и решения») Александр отстаивает так называемый «натуралистический» или «ортодоксальный» аристотелизм.

1. Онтология: Александр категорически отвергает платоновское учение об отдельно существующих идеях. Для него универсалии (роды и виды) существуют не до вещей (как у Платона) и не после вещей (как просто абстракции), а в самих вещах, как их неотъемлемая форма. Эта позиция дала основание позднейшим неоплатоникам и христианским схоластам обвинять его в «материализме», однако она гораздо ближе к букве аристотелевского текста.

2. Психология: Александр известен своей радикальной трактовкой учения о душе. Поскольку душа есть «энтелехия» (осуществление, форма) тела, она не может существовать отдельно от него. Следовательно, индивидуальная душа смертна. В вопросе об «активном интеллекте» (νοῦς ποιητικός) Александр развивает теорию, согласно которой этот интеллект не является частью человеческой души, но есть божественный ум, мыслящий сам себя, к которому человек приобщается в акте познания. Эта интерпретация стала предметом ожесточенных споров в Средние века (от Фомы Аквинского до аверроистов).

3. Полемика: Его главными оппонентами были стоики. В трактате «О судьбе» Александр отстаивает свободу воли против стоического фатализма, вводя понятие «того, что зависит от нас» (τὸ ἐφ' ἡμῖν), обосновывая моральную ответственность человека.

Книга Гамма занимает уникальное положение в корпусе «Метафизики». Если книга Альфа является введением (история причин), а Бета — сборником апорий, то Гамма представляет собой ядро онтологии, формулируя предмет «первой философии» и защищая её основания.

1. Наука о сущем как таковом: Аристотель утверждает существование науки, изучающей «сущее как сущее» (τὸ ὂν ᾗ ὂν) и его атрибуты. Эта наука (первая философия) противопоставляется частным наукам, которые исследуют лишь аспекты сущего (физика — движение, математика — количество).

2. Проблема многозначности и единства: Сущее говорится во многих значениях (категории). Александр разбирает, как Аристотель решает проблему единства науки: значения сущего сводятся к единому центру — сущности (οὐσία), через отношение «πρὸς ἕν» (отнесенность к одному). Это знаменитое учение, предвосхищающее средневековую теорию аналогии сущего.

3. Тождество сущего и единого: Обосновывается тезис о том, что «сущее» и «единое» — тождественны по субстрату, хотя и различны по определению. Отсюда философ обязан исследовать виды единого (тождественное, подобное, равное) и их противоположности.

4. Защита закона противоречия: Центральная и самая драматичная часть книги. Аристотель (и вслед за ним Александр) провозглашает закон противоречия «самым достоверным из всех начал». Поскольку он является началом всякого доказательства, его нельзя доказать обычным способом, но можно защитить эленктически (путем опровержения). Если противник отрицает закон противоречия, сам факт его осмысленной речи уже предполагает этот закон. Александр детально разбирает природу этого апоретического доказательства.

5. Опровержение релятивизма: Комментарий проясняет критику Аристотелем софиста Протагора («человек есть мера всех вещей») и Гераклита («все течет»). Александр показывает, что эти учения проистекают из ложного отождествления мышления с чувственным восприятием. Он отстаивает способность разума (нуса) постигать неизменные сущности, несмотря на текучесть чувственного мира.

Настоящее издание предлагает читателю первый полный русский перевод комментария Александра Афродисийского к книге Гамма «Метафизики». Перевод выполнен по тексту Германа Боница (CAG, Vol. I, 1891) и сверен с переводами на новоевропейские языки (A. Madigan, 1993; P. Moraux, M. Croese).

Текст разделен на восемь глав, соответствующих главам книги Γ Аристотеля, и снабжен постраничной пагинацией Беккера и указанием страниц издания CAG, что позволяет использовать перевод в научной работе.

Для передачи строгой аристотелевской терминологии в переводе приняты следующие конвенции:

· τὸ ὄν — сущее;

· ᾗ ὄν — сущее как таковое (или поскольку оно сущее);

· οὐσία — сущность (иногда субстанция, в зависимости от контекста);

· ἀρχή — начало;

· αἰτία — причина;

· συμβεβηκός — привходящее (акциденция);

· τὸ τί ἦν εἶναι — суть бытия (или чтойность);

· ἀπόδειξις — доказательство;

· ἔλεγχος — опровержение (в контексте гл. IV — эленктическое доказательство).

· Леммы (цитаты из Аристотеля, на которые опирается Александр) выделены полужирным начертанием в греческом тексте и курсивом в русском.

· Пояснительные вставки и уточняющие контекстуальные слова переводчика заключены в квадратные скобки [...].

· Структура комментария Александра разбита на смысловые абзацы для облегчения восприятия сложной диалектической аргументации.

Значение настоящего перевода выходит за рамки простого восполнения источниковедческой лакуны. Трактат Александра является ключом к пониманию самой сложной и влиятельной книги «Метафизики». В нем читатель найдет не только грамматический разбор текста, но и живой философский диспут: Александр отвечает на аргументы скептиков, стоиков и платоников, проясняет логическую структуру аристотелевской защиты закона противоречия и показывает, почему метафизика возможна как строгая наука.

Возвращение этого текста в научный оборот на русском языке, после его реконструкции из нечитаемой цифровой копии, символизирует связь времен: античная мысль, сохраненная филологией XIX века, обретает новую жизнь в цифровую эпоху XXI века.

Глава I. Предмет первой философии: сущее как таковое.

2. Структура главы 1

Глава 1 (1003a21–b19) имеет ясную логическую последовательность, которую можно представить в виде трёх основных шагов.

Аристотель начинает с тезиса, который для него не является гипотезой, подлежащей дальнейшей проверке, а скорее формулировкой предмета, существование которого будет обосновано всем последующим ходом рассуждения:

Ἔστιν ἐπιστήμη τις ἣ θεωρεῖ τὸ ὂν ᾗ ὂν καὶ τὰ τούτῳ ὑπάρχοντα καθ' αὑτό. «Существует некая наука, которая рассматривает сущее как сущее и то, что присуще ему само по себе».

Это предложение — программное. Оно не только утверждает существование науки, но и задаёт её двойной предмет:

1. сущее как сущее (τὸ ὂν ᾗ ὄν) — то есть сущее в его универсальной определённости, безотносительно к какому-либо частному роду;

2. то, что присуще сущему самому по себе (τὰ τούτῳ ὑπάρχοντα καθ' αὑτό) — то есть свойства, которые принадлежат сущему не случайно и не в силу его принадлежности к той или иной частной области, а именно поскольку оно есть сущее.

Александр в комментарии подчёркивает, что второе указание не случайно: «всякая наука, какова бы она ни была, доказывает то, что присуще её предмету само по себе» (πᾶσα γὰρ ἡ ὁτινοσοῦν ἐπιστήμη τῶν ἐκείνῳ καθ' αὐτὸ ὑπαρχόντων ἐστὶν ἀποδεικτική). Это соответствует аристотелевскому учению из «Второй аналитики»: наука (ἐπιστήμη) в строгом смысле есть доказательное знание, а доказательство исходит из посылок, выражающих существенные, сами по себе присущие свойства предмета. Следовательно, если есть наука о сущем, то она должна доказывать то, что присуще сущему поскольку оно сущее, — то есть такие атрибуты, как единство, тождество, различие, противоположность и т. п.

Далее Аристотель отличает эту науку от всех остальных:

αὕτη δ' ἐστὶν οὐδεμιᾷ τῶν ἐν μέρει λεγομένων ἡ αὐτή «Эта наука не тождественна ни одной из так называемых частных наук».

Основание отличия: частные науки «отделяют себе какую-то часть сущего» (μέρος αὐτοῦ τι ἀποτεμόμεναι) и исследуют «присущее этой части» (περὶ τούτου θεωροῦσι τὸ συμβεβηκός). Аристотель приводит пример математических наук. Александр поясняет это на примере арифметики и геометрии: арифметика занимается числами, геометрия — линиями, плоскостями и телами; и те и другие суть некое сущее, но лишь часть сущего, а не сущее в целом.

Важно отметить терминологическую тонкость. Аристотель говорит, что частные науки рассматривают «τὸ συμβεβηκός» — «привходящее», «акциденцию». Однако, как справедливо замечает Александр, здесь это слово употреблено не в техническом смысле «случайного, несущественного признака» (в отличие от καθ' αὑτό), а в более широком смысле — как «то, что сопутствует предмету», то есть свойства, которые принадлежат данному роду сущего как таковому. Александр пишет: «τὰ συμβεβηκότα τοῦτο σημαίνει νῦν» — «именно это теперь означают привходящие свойства». Иными словами, для частной науки то, что она доказывает о своём предмете (например, для геометрии — что сумма углов треугольника равна двум прямым), является свойством, присущим её предмету самому по себе, но с точки зрения сущего как такового это свойство есть лишь «акциденция» — нечто, сопутствующее лишь одной части сущего.

Таким образом, различие между первой философией и частными науками не в том, что одна рассматривает «существенное», а другие — «случайное», но в объёме и способе рассмотрения: частные науки рассматривают существенные свойства части сущего, первая философия — существенные свойства сущего как такового.

Второй шаг связывает только что введённое понятие науки о сущем как сущем с результатами, уже достигнутыми в книге A: мудрость есть знание первых начал и высочайших причин. Если эти начала суть начала некоторой природы, существующей самой по себе (φύσεώς τινος… καθ' αὑτήν), то, как показывает Аристотель, эта природа не может быть ничем иным, кроме как сущим как сущим.

Логика рассуждения такова:

1. Мы ищем первые начала и высочайшие причины (τὰς ἀρχὰς καὶ τὰς ἀκροτάτας αἰτίας) — это установлено ранее.

2. Всякое начало и всякая причина есть начало и причина чего-то, причём в собственном смысле — того, для чего оно есть начало и причина само по себе, а не по совпадению.

3. Следовательно, первые начала, будучи началами в наибольшей степени, должны быть началами некоторой природы самой по себе.

4. Но если они суть начала лишь части сущего, то они не первые и не высочайшие: над ними будут стоять начала более общего характера.

5. Следовательно, первые начала должны быть началами всего сущего как сущего.

Александр разъясняет это рассуждение особенно подробно. Он проводит различие между причинами самими по себе (καθ' αὑτά) и причинами по совпадению (κατὰ συμβεβηκός), отсылая к «Физике». Причина по совпадению — это, например, Поликлет как причина статуи: он, разумеется, причина, но не поскольку он Поликлет, а поскольку он ваятель; «Поликлет» — это акцидентальное определение причины. Первые причины, говорит Александр, не могут быть причинами сущего по совпадению ни в одном из двух смыслов:

· ни в том смысле, в каком акцидентальная причина вообще не есть причина того, о чём говорится (как «Поликлет» не есть причина статуи поскольку он Поликлет);

· ни в том смысле, в каком причина по совпадению есть причина чего-то другого, стоящего выше (как треугольник есть причина равенства углов двум прямым, но это свойство принадлежит ему не поскольку он треугольник, а поскольку он — плоская прямолинейная фигура; если бы первые причины были причинами сущего по совпадению, то они были бы причинами чего-то более высокого, чем сущее, — но «нет ничего выше единого», ἀλλ' οὐδὲν ὑπὲρ τὸ ἕν).

Поэтому первые причины суть причины сущего как сущего сами по себе. А это и значит, что наука, ищущая первые причины, есть наука о сущем как сущем.

Аристотель подкрепляет это рассуждение ссылкой на тех, «кто искал элементы сущего» (οἱ τὰ στοιχεῖα τῶν ὄντων ζητοῦντες). Досократические физики, искавшие элементы, искали не случайные и не акцидентальные элементы, а именно те, которые были элементами самих по себе — то есть начала, из которых состоит всё сущее как таковое. Если же они искали начала сущего, то и нам, ищущим первые начала, следует искать начала сущего как сущего. Александр замечает, что это место «неясно из-за краткости» (ἡ δὲ λέξις ἀσαφῶς ἔχει διὰ τὴν συντομίαν), и разворачивает его в эксплицитное рассуждение.

Третий шаг — самый сложный и самый важный в главе. Он отвечает на принципиальное возражение, которое могло бы быть выдвинуто против всей предшествующей аргументации: если «сущее» сказывается во многих значениях (τὸ ὂν λέγεται πολλαχῶς), то не является ли выражение «наука о сущем как сущем» внутренне противоречивым? Ведь, согласно самому Аристотелю, одна наука может исследовать лишь один род (γένος), а многозначное не образует единства рода. Если «сущее» — омоним, то «наука о сущем» так же невозможна, как «наука о луке» (растении) и «луке» (оружии) одновременно.

Аристотель отвечает на это возражение, вводя ключевое для всей «Метафизики» различие между чистой омонимией (τὰ ὁμώνυμα, τὰ ἀπὸ τύχης λεγόμενα) и систематической многозначностью, ориентированной на одно начало (τὰ πρὸς ἓν λεγόμενα). Сущее сказывается многообразно, но не омонимически: все его значения соотнесены с одним началом — с сущностью (οὐσία).

Аристотель поясняет это с помощью двух аналогий — здоровья и врачебного искусства.

Аналогия здоровья. Всё, что называется «здоровым», называется так по отношению к здоровью:

· одно — потому что сохраняет здоровье (здоровая пища);

· другое — потому что производит здоровье (здоровое упражнение);

· третье — потому что служит признаком здоровья (здоровый цвет лица);

· четвёртое — потому что способно воспринимать здоровье (здоровый организм).

Ни одно из этих значений не является «здоровьем» в собственном смысле, но все они соотнесены с одним и тем же — со здоровьем как таковым. Поэтому возможно одно знание (медицина), которое рассматривает всё здоровое: врач знает, что сохраняет здоровье, что его производит, что служит его признаком, что способно его воспринимать. Единство медицинского знания обеспечивается не единством рода (здоровая пища и здоровый цвет лица не принадлежат к одному роду), а единством отношения к одному началу.