Воронка. Роман о советской философии в лицах

В тридцать седьмом отца арестовали — не за часы, конечно. За то, что держал лавку и не вступил в артель. Мать умерла через год, тихо, без жалоб, как жила. Женя остался один. Ему было пятнадцать.

Он не озлобился — или, вернее, озлобился так, как озлобляются будущие философы: не на людей, а на неправильное устройство мира. Если мир устроен так, что хороший часовщик объявляется врагом только потому, что не хочет вступать в артель, — значит, этот мир надо переделать. А чтобы переделать, надо понять, как он работает. И единственный, кто это объяснил по-настоящему, — Маркс.

Он поступил на истфак Киевского университета. Проучился два курса — и началась война.

На фронт он ушёл добровольцем. Его взяли в разведку — он знал немецкий, умел запоминать расположение предметов с одного взгляда (спасибо отцовским часам: привычка подмечать детали) и не боялся. Вернее, боялся, но умел отделять страх от действия. Страх — это одно, действие — другое. Первое не отменяет второго.

В сорок третьем он взял «языка» — немецкого майора, который шёл по тропе с охранением из двух солдат. Женя снял обоих солдат ножом, майора оглушил и приволок в расположение. Майор оказался из штаба и дал показания, которые помогли спланировать наступление. Жене дали орден Красной Звезды.

Он носил его на гимнастёрке не снимая — не из тщеславия, а потому что орден был железным доказательством: он не трус. Это было важно. Человек, который много думает, всегда рискует показаться трусом тем, кто не думает вовсе.

После госпиталя — тяжёлое ранение в ногу, осколок мины — его комиссовали. В сорок пятом он приехал в Москву, поступил на философский факультет МГУ и поселился в той самой общаге на Моховой, где через несколько лет соберёт кружок.

Почему философия? Он объяснял это коротко: «Войну мы выиграли. Теперь надо выиграть мир. А чтобы выиграть мир, надо понять, куда он идёт». Он видел фронт. Видел, как гибнут люди — не за Сталина, нет, в окопах редко вспоминали Сталина. Гибнут за тех, кто рядом. За Ваньку, за Петьку, за комбата, который поднял в атаку. И он думал: если после всего этого мы построим тот же мир, что был до войны — с доносами, с артелями, с арестами по ночам, — значит, всё было зря.

Марксизм был для него не учением, а надеждой. Надеждой на то, что мир можно понять и — следовательно — изменить. Что история идёт не по чьей-то злой воле, а по законам, которые можно открыть. Что человек — не пешка. Что свобода возможна.

В кружке он был старшим. Не по годам — по опыту. Он прошёл то, чего остальные, кроме Лёньки Стрельцова, ещё не видели. И когда он говорил о диалектике, он имел в виду не формулы из учебника. Он имел в виду тот конкретный, физически ощутимый переход количества в качество, когда накопленная ненависть к врагу вдруг превращается в атаку. Когда страх переходит в ярость. Когда разрозненные люди становятся взводом, а взвод — единым телом.

— Диалектика — это оружие, — повторял он. — Но оружие не бывает «правильным» или «неправильным». Оно бывает острым или тупым. Наше дело — не дать ему затупиться.

Зимой пятьдесят третьего он почувствовал: сгущается.

Это началось с мелочей. Кто-то из деканата вызвал Лёньку и долго расспрашивал: о чём говорят на собраниях? какие книги читают? упоминают ли имена? Лёнька отшутился, но осадок остался. Потом исчез Пашка Логинов — тот самый, что не доехал до семестра. Оказалось, его отчислили за «сокрытие социального происхождения»: отец был кулаком. Потом комендант вдруг перестал уходить в ночную смену по вторникам и торчал внизу, пересчитывая входящих.

Доцент понимал, что кольцо сужается. Но отменить собрания не мог — не потому, что был безрассуден, а потому, что кружок был для него не просто кружком. Это было его воинство. Его взвод. А командир не бросает взвод, когда противник начинает окружение.

В последний вторник — это был февраль пятьдесят третьего, за месяц до смерти Сталина, — они собрались в том же составе. Говорили о Гегеле. О «Феноменологии духа». Доцент читал вслух отрывок о господине и рабе, и вдруг запнулся.

— Что? — спросил Серёжа.

— Ничего, — сказал Доцент. — Просто подумал.

Он подумал о том, что раб, по Гегелю, в конце концов становится господином — через труд, через преобразование мира. А господин, который только потребляет, становится рабом раба. И он вдруг понял: это не про древность. Это про них. Про страну, которая победила фашизм, а теперь задыхается в тисках собственного страха. Про «господина», который боится собственных рабов и потому убивает их. Про рабов, которые не осознают своего рабства и потому не могут стать свободными.

— Доцент, — позвал Ванька, — ты чего замолчал?

— Я устал, — сказал Доцент.

Это была единственная ложь, которую он позволил себе в тот вечер. На самом деле он не устал. Он увидел. Увидел, как за окном, в темноте, мелькнула тень. Не та, что от фонаря. Другая. Человеческая.

Они пришли за ним через три дня.

Ночью. Ванька проснулся от стука в дверь. Двое в шинелях НКВД, один в штатском. Тот самый, из деканата. Доцент оделся молча. Он не спрашивал, за что. Он знал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.