- -
- 100%
- +
Ваучер на жизнь
После срочной службы в армии старший сын Мырзаша и Дәмежан Карагуловых — Саған — вернулся в родной совхоз «Пролетарский» и устроился трактористом. Работал с охотой, с каким-то внутренним упорством, будто сразу знал — нашел свое место. Со временем сумел организовать молодежную бригаду. Позже при поселковом Доме культуры открыл спортивную секцию, и там тоже все держалось на нем — на его энергии, настойчивости, умении увлечь. Саған был одним из тех, на кого равнялись — передовиком не по званию, а по сути.
8 марта 1977 года Саған женился. Его избранницу зовут Бибиғайша. Она приходится племянницей их соседям, Ихтияровым, и родом из совхоза имени Калинина Иргизского района. Иногда приезжала погостить в Аккемир. Так, на одной из вечеринок, молодые и познакомились. На их свадьбе директор совхоза Куандык Зинешевич Алишев вручил жениху ключи от новой рабочей машины ГАЗ-53, отныне закрепленной за молодым шофером…
Вскоре, за добросовестный труд и активную организаторскую работу среди молодежи Сағана Карагулова наградили поездкой на Летние Олимпийские игры 1980 года в Москве. Такая честь выпала немногим: от всего Октябрьского района были удостоены лишь двое — он и первый секретарь райкома ВЛКСМ Амержанов. Несмотря на самую напряженную пору в совхозе — летнюю страду, когда работа не знает передышки, односельчане по вечерам все же тянулись к телевизорам — вглядывались в экраны с надеждой увидеть среди многолюдных трибун своего земляка, Сағана Карагулова. Конечно, среди миллионов гостей Олимпиады шансов на это почти не было. Но его отец , Мырзаш, верил. Почесывая руки, он всматривался в мелькающие лица и всякий раз оживлялся:
— Сейчас!.. Вот… Кажется, это он…
На следующий день, встречая людей на улице, с той же надеждой расспрашивал каждого:
— А вы видели моего сына?..
Его возвращение из Москвы было, пожалуй, еще более праздничным, чем сама Олимпиада. Он привез с собой большой чемодан, доверху набитый подарками и сувенирами. Оттуда буквально сыпались значки, вымпела и наклейки с изображением олимпийского Мишки. Сестрам достались джинсовые костюмы. В те годы такой костюм — юбка с жакетом — считался верхом моды, о нем только мечтали. Некоторым подарил наручные электронные часы со светодиодным дисплеем — тогда еще редкие, казавшиеся почти космическими, будто из другого мира. Саған не уставал рассказывать их историю, услышанную им в Москве: в 1974 году госсекретарь США Генри Киссинджер встретился с Леонид Брежнев. Во время беседы Брежнев обратил внимание на часы Киссинджера. Это были Pulsar P2 — одни из первых цифровых наручных часов. Советский генсек не без удовольствия заметил, что и в Советском Союзе подобная технология уже существует. И действительно, уже на следующий день он вручил американскому коллеге в подарок часы Б6-02, немало удивив его.
***
Наверно, это был июнь — тот самый, когда старшего сына, Сағана, поощрили поездкой на Летние Олимпийские игры в Москву. В те же дни отец, Мырзаш, впервые в жизни взял длительный больничный. Сначала казалось — отлежится, окрепнет. Но здоровье не возвращалось. С каждым днем он словно отступал — медленно, незаметно. Потом был перевод на легкий труд по инвалидности. Бумаги, путевые листы, бюллетени — все чаще заполняла за него Дәмежан. Он сидел рядом, молча, иногда только кивал, будто соглашаясь с тем, что уже нельзя было изменить. Дети не спрашивали. Даже боялись спрашивать. Но все понимали — по тому, как часто приходили врачи: поселковая Мария Кузьминична Дёмина и врач районной железнодорожной больницы Финс. Их тихие разговоры, приглушенные шаги, долгие взгляды — все говорило само за себя. И все же никто в доме не допускал главной мысли. Даже в глубине души. Жили, как будто впереди еще много времени. Мать, Дәмежан, держалась спокойно. В семье — семеро детей, двое из них инвалиды. И ни одной жалобы, ни одного лишнего слова.
Он ушел в октябре. Ему было всего сорок четыре. Остаться без мужа, без опоры, без работы — с семью детьми на руках — это страшно. Но Дәмежан Карагулова не сломалась. Никто не видел ее слез. Она стояла, как стоят деревья в степи — под ветром, под снегом, под зноем. Может быть, так ее научила собственная сиротская жизнь…
***
В том же году новый директор совхоза «Пролетарский» Булат Галимович Мулюков назначил Сағана Мырзашевича своим заместителем по хозяйственной части. А спустя несколько лет доверил ему руководство совхозным отделением Шевченко, насчитывающего тогда 87 дворов. Здесь Саған прожил и проработал управляющим четырнадцать лет. За эти годы отделение заметно укрепилось и повысило свои показатели. Росло поголовье скота, а вместе с ним — и надои молока. Саған сумел выбить в Москве разрешения и средства на строительство в Шевченко нового, большого МТМ — такого в районе еще не было. Вместо привычного кирпича решили использовать металлоконструкции — новаторское по тем временам решение опытного руководителя. Их привезли из Каракалпакии.
— Классно было с ним работать, — вспоминает Виктор Щеркин, в те годы трудившийся в местной школе.
Жили-были, не тужили. Славили компартию. Громко рапортовали об успехах и о полных закромах Родины. Но в восьмидесятых вместо светлого и счастливого коммунизма страну угораздило свалиться в застой. Не помогла и горбачевская перестройка. В считанные месяцы, буквально на глазах аккемирчан, развалился совхоз «Пролетарский». Все меньше работали, а чаще простаивали трактора и комбайны. Кончились запчасти. А вскоре и здание ремонтных мастерских развалилось. Все реже по вечерам светились окна в домах поселка Аккемир. На час-другой, и то нерегулярно, подавали электричество. Опустели полки поселкового магазина. Даже хлеб завозили из района теперь не каждый день. Перестали «крутить» фильмы в Доме культуры. Слабо и с перебоями отапливались школа, тот же ДК и даже детский сад. Вырубили на дрова совхозные яблоневые сады. Остались лишь низкие пеньки от стройных и высоких когда-то тополей, некогда украшавших улицу Советская. Сожгли в печах крашеные заборы палисадников. На вес золота стал кизяк — высушенный навоз. Оголенными ребрами торчали каркасы многочисленных бывших свиных и молочно-товарных ферм. Не пощадили перемены ни общественную баню, ни двухэтажное здание конторы совхоза. Разнесли их по кирпичику. Работать стало негде. Если раньше после окончания школы лишь часть выпускников сбегала из поселка в город, то теперь сельчане стали уезжать целыми семьями…
Земли и технику совхоза «Пролетарский» поделили между теми односельчанами, кто остался, методом пресловутых ваучеров.
— Хорошо хоть Мырзаш этого не видит, — тихо посетовала его вдова Дәмежан. Она на мгновение замолчала, глядя в сторону старого карагача у дома, в тени которого когда-то любил работать ее супруг — главный бухгалтер совхоза.
— Да, слава богу, что не видит… — согласился старший сын Саған и, проведя рукой по затылку, добавил: — Хотя будь отец сейчас рядом… нам, наверное, было бы легче. Он всегда находил выход…
Мать удрученно кивала. И с каждым кивком голова ее опускалась все ниже.
— Он бы не дал разорить хозяйство … — проговорила она. — Мырзаш каждую копейку считал, но не для себя — для совхоза, для людей…
Дәмежан взяла со стола ваучеры — не отдельные листки, а целую чековую книжку: блеклую, с гербом, плотной обложкой и тонкими страницами внутри, исписанными мелким, почти нечитаемым шрифтом. Чужая, непонятная бумага. В народе их все равно называли ваучерами — как в России. Только там это были отдельные чеки, а здесь — купоны в книжке, именные, не для продажи, а вроде как на долю… которую никто толком не понимал. Небрежно вертя ее в руке, она вслух размышляла:
— И что, прикажете, нам делать с этими фантиками?.. Вон некоторые пытаются на них водку в магазине купить. Так не берут. Продавщица говорит — это не деньги…
Саған осторожно выхватил у нее из рук ваучеры.
— Так ведь сказали — на них землю можно взять. Я уже оформляю нам участок.
Дәмежан посмотрела на него с легким, усталым недоверием:
— И что мы с ней делать будем?.. Бешбармак из нее не сваришь…
— Зерно посеем, — уверенно ответил ей сын.
Она прищурилась:
— А ты знаешь, как это делается?
— Видел же раньше… — молодой мужчина пожал плечами. — Поспрашиваем у людей. Научимся.
Дәмежан медленно кивнула, все еще глядя на ваучеры — будто пыталась разглядеть в этих бледных бумажках хоть какую-то опору для будущей жизни…
На все полученные ваучеры Саған приобрел несколько гектаров пашни вблизи отделения Восток. Знакомые, родные Карагуловым земли — будто сама память звала туда вернуться. Посеяли пшеницу. Почти все деньги, что были, ушли на семена да удобрения. Лето провели в поле — с утра до вечера, не разгибая спины. Боролись с сорняками, как умели, как могли. Учились на ходу, на своих ошибках. Но урожай вышел никудышный. Подвела и погода — стояла жестокая засуха. Колос редкий, щуплый. Даже убирать не стали — не на что было ни людей нанять, ни технику. Так и осталась стоять пшеница в поле — редкая, выгоревшая, забытая.
На следующий год не знали, с чего начинать. Ни денег на вспашку, ни семян. Все словно оборвалось. Саған даже не поехал туда — будто и смотреть было не на что. И вдруг однажды во двор прискакал чабан из тех краев.
— У вас там пшеница взошла… — сказал он, слезая с коня. — Зеленая. За километры поле видно.
Дәмежан удивленно развела руками:
— В смысле? Мы же в этом году не сеяли…
Старик усмехнулся в усы, как человек, который жизнь прожил на земле и ничему уже не удивляется:
— Қодырең это… — сказал он. — Был егін, не скосили — зерно осыпалось. Вот и взошло. Само. Дикая пшеница, значит… Земля пустой не бывает.
Он помолчал и добавил:
— Алла жар болсын!
Дәмежан слегка кивнула. «Бог в помощь…» — так примерно это звучало по-русски. С детства знакомые слова, сказанные не раз — и в радости, и в беде. Только сейчас они прозвучали как-то иначе. Помощник… А где он был прошлым летом, когда выгорала пшеница? Когда она с сыном, не зная толком дела, пытались удержать то, что уже распадалось у всех на глазах?..
А поле тем временем жило своей жизнью. Природа рассудила по-своему. Близилась пора зерноуборки и урожай обещал быть на славу…
Саған стал в доме старшим — не только по возрасту, но и по ответственности. После смерти отца и развала совхоза он уже не ждал помощи ни от кого. Все, что осталось — мать, братья, сестры и земля, — он взвалил на свои плечи. И при этом у него была своя семья — жена и пятеро сыновей.
На верху Саған и Света Карагуловы. Альпеш Әбдіқадыровна, Айнур, Ерлан, Дәмежан Джусуповна.
Он говорил мало, но делал много. С утра — в поле, вечером — расчеты, разговоры, прикидки. Все думал, как вытащить своих, как не дать семье сгинуть в беспределе 90-х. Когда стало ясно, что урожай будет богатым, он словно распрямился. Однажды вечером, сидя во дворе, Саған позвал среднюю сестру:
— Служан, вы с Казбеком переезжайте в город. В Димитрово делать уже нечего. Совхоз там тоже развалился.
Та удивленно посмотрела на брата:
— Куда переезжать?..
— В Актюбинск. — спокойно, но твердо сказал Саған. — Я вас устрою. Дом куплю, машину куплю, на работу определю. Я все сделаю.
Казбек молчал, переводя взгляд с жены на деверя, не до конца веря услышанному.
— Саған… — тихо сказала Служан. — Это очень дорого…
Он только рукой махнул:
— Дешево ничто не бывает. А делать все равно надо.
В этих словах не было ни бравады, ни обещаний — только уверенность человека, который уже решил…
В июле сестра с мужем перебрались в Актюбинск. А первого сентября пришло тревожное известие. Саған слег в районную больницу. Сначала думали — простое недомогание, переутомление. Но проходили дни, а ему становилось только хуже. Две недели пролежал в Кандагаче — без улучшения. Тогда родная сестра Света и двоюродная Салтанат Кушкенова, уже работавшая медиком в Актюбинске, решили повезти больного в Актюбинск. Туда, куда он совсем недавно отправил других — в надежде на лучшую жизнь…
1 октября, 1998 года Саған умер.
— Как и его отец… — сокрушалась Дәмежан. — Мырзаш тоже ушел в октябре… И тоже в сорок четыре года. Почему все это повторяется?..
Когда умер Саған, будто обрушилась еще одна, последняя стена, за которой держалась их жизнь. Его жена Бибиғайша, учительница шевченковской школы, не выдержала удара — у нее отказали ноги. И снова все легло на плечи Дәмежан. Теперь — не только свои дети, но и больная невестка, и пятеро внуков. Дом, в котором и без того не знали покоя, стал еще теснее от забот и нескончаемой работы. Сосед Амангельды, глядя на нее, часто качал головой и говорил:
— Десять женщин не сделают того, что делает мать Карагуловых. И в этих словах не было ни преувеличения, ни похвалы — только простая, сельская правда. Она вставала раньше всех и ложилась позже всех. Носила, варила, стирала, лечила, утешала. Не жаловалась. Не просила. И даже в самые тяжелые дни оставалась прямой, как будто не давала себе права согнуться. В поселке ее называли по праву — Батыр-ана. И это было не имя. Это была судьба.
Конец октября в тот год выдался сухим и на удивление теплым для казахстанской степи. Погода словно дала передышку — редкую, почти незаслуженную. И это оказалось кстати. Из-за болезни, а затем и смерти Сағана у Карагуловых не нашлось ни сил, ни времени вовремя убрать пшеницу со своего поля. Урожай стоял, ожидая рук, которые были заняты совсем другим — тревогой, уходом, прощанием…
Когда-то их было много — гудящих, пыльных, живых. Но перестройку и развал совхоза «Пролетарский» пережили лишь два комбайна. И то благодаря таланту и самоотверженности их новых собственников. Уже в предпенсионном возрасте однорукий Эрвин по крохам собрал и отремонтировал одну из последних моделей советского машиностроения — зеленую «Ниву». У молодого Рыбака — так на селе прозвали Федора, переведя его немецкую фамилию, — на ходу был более старый, красного цвета комбайн. Оба механизатора жили по соседству с Дәмежан. Пожилая женщина решила договориться со старшим из них. Она была уверена, что Эрвин намного опытнее и сможет убрать урожай с минимальными потерями.
Выходные в сельской местности — понятие относительное. Летом их почти не бывает. Лишь после хлебоуборочной страды механизаторы могут позволить себе передышку на пару дней. Впрочем, и отдых у сельских жителей — вещь весьма условная. Была суббота. Эрвин с обнаженным торсом возился на задворках дома возле своего комбайна.
— Сәлем, амансындар ма? — издалека и на казахском поприветствовала немца Дәмежан (Привет, как дела?) и остановилась. В ожидании, опустив глаза, не спеша рассматривала угол своего платка.
Эрвин услышал и понял намек. Мужчина поспешил надеть рубаху и выкрикнул:
— Здравствуй, Батыр-ана.
Дәмежан подошла.
— Сосед, мне нужна твоя помощь. Пшеницу надо собрать.
— Нет проблем.
— Вот только наше поле далеко, на Востоке.
— И туда доедем.
— Сколько?
— Мои расценки всем известны. Тебе, по-соседски, будет скидка.
— Рахмет көрші, — поблагодарила соседа Дәмежан. — Я и без скидки соглашусь. Туда ведь добираться далеко. Тебе тоже надо что заработать.
— Договорились, — протянул в знак заключения сделки свою единственную левую руку пожилой Эрвин. — А как мне найти твою пшеницу? Кто-нибудь из ваших там будет?
— Не бойся, не ошибешься. Там всего два поля. Правда, у наших соседей урожай нынче совсем плохой, жаль, конечно.
На том и порешили. Дәмежан ушла восвояси, а Эрвин поспешил в дом.
— Ну вот, мать, — с порога радостно пробасил хозяин дома. — Еще один заказ.
— Дай-то бог! — ответила ему супруга. — А то все ваучеры и сбережения в твой дирижабль вбухали. Прогорит дело — зимой лапу сосать придется.
— Не ссы, Каролин, — самоуверенно успокаивал муж, по-барски усевшись за шатким обеденным столом. — Считай, на всю округу лишь два комбайна: мой да салаги Федьки. Конкуренции нам нуль без палочки.
— Не говори гоп... — явно на середине предложения прервалась Каролина, подозрительно поглядывая в окно летней кухни. Спустя минуту чуть ли не шепотом испуганно продолжила: — Пока не перепрыгнешь. Гляди. К нам непрошеные гости пожаловали.
Эрвин приподнялся и, отодвинув край тюлевой занавески, тоже посмотрел в окошко. От удивления присвистнул. Посреди их двора стоял мальчик. Не старше десяти лет. Что же могло в нем так напугать хозяев дома, которые буквально пулей вылетели наружу и сейчас молча переминались с ноги на ногу у порога. Мальчик был младшим из банды братьев Исиных. Молодчикам, видимо, доставляло удовольствие не просто грабить односельчан, но при этом еще и унижать их. Именно поэтому они отправляли к избранным жертвам маленького и худенького почти что еще ребенка. Взрослые мужчины поселка должны были ему беспрекословно подчиняться. Тех сельчан, кто все же осмелился противоречить пацану, братья Исины избивали за «издевательство» над ребенком.
— Эй, ты, однорукий, — писклявым голосом обратился мальчонок к пожилому Эрвину и, стараясь подражать взрослым, сплюнул на землю. — Чтоб завтра был со своим комбайном на Востоке. Нам там пшеницу надо скосить.
В этот момент гнев и обида окрасили лицо хозяина дома в кроваво-красный цвет. Казалось, что все мускулы мужского тела сейчас вспучились, до предела натянув кожу. Вены на шее и висках вздулись. Но Эрвин промолчал. Того требовала Каролина, то и дело скрытно одергивая за руку супруга.
— Короче, ты меня понял, — уверенно и нагло произнес тот же писклявый голос, и мальчуган не преминул опять сплюнуть. — Чтоб как штык завтра там был…
Этой ночью Эрвин не мог заснуть. Хотел, пытался, но не получалось. Жуткие мысли постоянно лезли в голову. Мужчина поминутно ворочался с боку на бок. В конце концов не выдержал, вскочил и выбежал во двор. Круторогий месяц освещал ему путь. Эрвин, крадучись, часто озираясь, приблизился к своему любимцу. В лунном свете его зеленый комбайн блестел как громадный изумруд. Быстро оглядевшись по сторонам и убедившись, что вокруг никого нет, Эрвин достал из кармана складной нож.
— Будут мне еще тут всякие сопляки указывать, — его губы мелко дрожали. — Не на того напоролись. Командуйте другими и в другом месте. Однорукий зубами открыл единственное длинное лезвие самодельного ножа и с яростью глубоко воткнул его острие в шину переднего колеса. Резиновая камера тут же, со свистом, стала испускать воздух. Эрвин вытащил нож и метнулся к заднему колесу. Все повторилось. Вот уже которую минуту, более и более впадая в ажиотаж, пожилой мужчина как безумец кружился вокруг комбайна, протыкая и пытаясь вспороть шины всех четырех колес. Когда-то он остановился и сквозь слезы, с пеной на губах злорадно произнес:
— Так не доставайся же ты никому! Я тебя собрал — я тебя и уничтожу.
Затем, тем же ножом он стал резать ремни. Как же дорого они ему обошлись! За приводной ремень отдал двадцать кур. Годовалым теленком пришлось заплатить за клиновый, приводной и вариаторный ремни. Весь труд пошел насмарку. Все расходы коту под хвост.
— Накосьте выкусьте! — не выпуская из единственной руки складной нож, Эрвин умудрился скрутить фигу в направлении центра поселка. Напоследок мужчина стал засыпать песок в заполненный до краев топливный бак. С каждой жменей песка горючее выливалось через горловину. Комбайн буквально истекал соляркой.
К утру Эрвин свершил все задуманное. Успокоился и почему-то даже повеселел. Вернувшись в спальню их дома, с порога выкрикнул:
— Мать, собирайся. Мы сваливаем в Германию.
— Тс-с! — цыкнула на него Каролина, протирая спросонья глаза. — Молчи, попридержи язык за зубами. Соседи могут услышать. Ты в своем уме? Ты же еще вчера клялся, что твоя нога не ступит на немецкую землю.
— Weib, баба, не смей перечить мужу. Сказал собирайся — значит, надо. И так будет. Баста! Давай, быстро! Бери документы да самое необходимое.
— А как же скотина? Твой комбайн? Ведь ты больше года над ним, как дитем малым, трясся. Сколько денег на технику угробил.
— Комбайн в хлам! Металлолом. Я его собрал, я его и сгубил. Поломал и испортил все, что можно было. А хозяйство? Так уже сегодня все это у нас Исины отберут. Так что бежать нам надо. У детей в городе перекантуемся.
Каролина понимающе кивнула и стала спешно собирать чемоданы. — Вот дети у нас молодцы. Как в воду глядели. За спиной у настырного отца нам заграничные паспорта оформили…
сыновья Сағана и Бибиғайши : Саин, Салимжан,Талгат,Алтынбек, Асхат.
Утро понедельника изначально оказалось тревожным. Еще в окно своей спальни Дәмежан заметила, как низкие белые тучи сплошь затянули небо.
— Как же это некстати во время жатвы, — сидя на кровати, хозяйка дома умоляюще подняла руки к потолку. — Пожалуйста, будь милостив к нам!
Подоив корову и выпустив на выгул овец, Батыр-ана задержалась возле калитки своего двора. Высоко задрав голову, она рассматривала небо, невольно крутясь как юла вокруг своей оси. Светлые облака сейчас напоминали пенистые морские волны, которые наяву казашка никогда еще не видела. Разве что только по телевизору. Своей темной бездной они даже на экране обычно вызывали в женской душе страх и трепет. В небесных же волнах было меньше угрозы. Сквозь облака просвечивалась воздушная высь и необозримое пространство. Это успокаивает и даже воодушевляет.
В какой-то момент Дәмежан опустила голову, и ее взгляд случайно наткнулся на подворье соседей. Комбайн Эрвина стоял на том же месте, что и в субботу днем.
— Да как же так! — громко вскрикнула Дамежан. Плотнее завязывая было спавший на плечи платок, она решительно направилась к смежному дому. — Обещал ведь. Свою единственную руку протянул в знак согласия. Эрвин, выходи, разбираться будем!
Во дворе соседа было пусто. Ни одной живой души. Двери сарая закрыты. Оттуда раздавалось недовольное визжание, видимо, некормленных свиней и многократное кукареканье петухов. Рядом с сараем, под навесом, мычала недоеная корова.
— Вы что там, все пьяные? Все еще дрыхнете? — возмущалась пожилая казашка, подходя к высокому крыльцу. — Үйде кiм бар?
В ответ тишина. Лишь сейчас Дәмежан заметила, что на дверях висел огромный ржавый замок.
— Что-то здесь не так, — задумчиво произнесла она и поспешила на противоположную сторону улицы.
— Үйде кiм бар? — постучалась Дәмежан подобранной на дороге палкой в калитку дома семьи Фишер.
— Доброе утро, Батыр-ана, — раздался в ответ заспанный голос хозяйки дома.
— Люба, позови Федьку. У меня к твоему сыну дело есть.
— Так его нет. Он с Жарыка до сих пор не вернулся. Его комбайн там сломался.
День начался с сюрпризов и явно не по ее плану…
Уже к полудню тревога переросла в глухой, холодный страх. Подтверждая недобрые предчувствия, в Ақкемер прискакал с восточных пастбищ знакомый чабан. Он заглянул ненадолго.
— Я не просто так зашел, — сказал он, понизив голос. — Сказать вам надо. Берегите свой урожай… Соседи ваши на него глаз положили.
Дәмежан замерла.
— У них ведь в этом году ничего не вышло, — продолжил старик. — Так они к вашей пшенице приглядываются: ходят, меряют, считают… Комбайнера уже ищут.
Батыр-ана сжала руки в переднике. В ее жизни и без того было достаточно бед, но теперь к ним прибавлялась еще одна — обнаглевшие соседи. Пришлось срочно звонить — по знакомым, по родственникам, всем, кто мог хоть чем-то помочь. И действительно, им подсказали: попробуйте обратиться в совхоз имени Максима Горького. Оттуда откликнулись. Уже на следующий день в сторону востока выдвинулись шесть комбайнов. Их ровный гул далеко катился по степи, словно возвещая о близкой подмоге. Но помощь не дошла. Скоро стало известно: по дороге их поджидали сыновья соседа — те самые, что уже давно приглядывались к чужому зерну, уверенные, что у оставшейся без взрослых мужчин семьи Карагуловых не хватит ни сил, ни защиты. Они вышли навстречу комбайнам — нагло, с оружием напоказ.
— Сматывайтесь, — бросили коротко. — Или сожжем ваши комбайны.
И в этих словах не было пустой угрозы. Никто из механизаторов за штурвалом не стал испытывать судьбу. Машины одна за другой развернулись — и пошли обратно, оставляя за собой неубранное поле и тяжелое чувство чужой, безнаказанной силы…
В тот же день Дәмежан снова стояла у забора семьи Фишеров.
— Любa, так что, твой сын починил комбайн?