- -
- 100%
- +
Слезы, смешанные с пылью ветра, растворялись в безмолвной вечерней степи.
Ночи без стен
Были времена, когда в Аккемире не существовало замков. Они, конечно, висели на дверях государственных заведений, магазинах и складах. Но обычные люди жили без страха за свое добро и личную жизнь.
Сейчас в это даже трудно поверить. Что же давало людям это чувство безопасности?
В особенно жаркие летние месяцы многие аккемирчане спали под открытым небом. Одни расстилали постели прямо на телегах, оставленных во дворе. Другие забирались на плоские крыши мазанок, спасаясь от зноя, скопившегося в стенах за день. Были и те, кто просто выносил кровати во двор, наслаждаясь прохладным ночным воздухом.
Амалия с вечера приготовила себе постель на небольшом топчане, что стоял под ветвистым тополем. Редкие дуновения ветерка все же приносили долгожданную свежесть, унося с собой дневную духоту. Засыпая, можно было слышать, как где-то далеко переговариваются ночные птицы, шуршат листья на ветру и редкий прохожий негромко напевает под нос старую песню. Мир был спокоен. И в этом спокойствии скрывалось то самое чувство безопасности, которое когда-то было естественным, как дыхание…
Привычную тишину ночи неожиданно нарушил скрип несмазанных петель калитки. Амалия насторожилась: кто-то собирался войти во двор.
Прижимая к себе подушку, старушка бесшумно поднялась с топчана и, едва касаясь земли, прошла к углу своей мазанки. Осторожно выглянула из-за стены.
В лунном свете она разглядела высокую темную фигуру, приближающуюся от калитки. По остроконечному покрытию головы и широкому подолу платья Амалия догадалась, что это женщина. Это немного успокоило ее. Набравшись смелости, она негромко спросила:
— Кто там?
— Это я, Ольга, — отозвалась подруга низким, почти басовитым голосом.
— Что случилось?
— Да просто так… решила навестить тебя.
— Посредь ночи?
— Днем некогда.
Ольга оглянулась, будто опасаясь быть замеченной, затем быстро обошла Амалию и села на завалинку у стены дома.
— Чего стоишь? — шепотом позвала она хозяйку. — Подойди, поговорить надо.
Амалия присела рядом, улыбнувшись:
— Ну и нечисть ты! Дневного света боишься?
— Да днем ни минуты свободной! — перевязывая по дороге сбившийся платок, жаловалась подруга. — Сама знаешь, какая у меня орава.
Она поспешно выдохнула, расправляя складки на фартуке.
— Плюс две столетние бабушки: моя и мать мужа Эдика. Последняя вообще ослепла, но все равно норовит по дому помогать.
Подруга покачала головой и, закатив глаза, добавила:
— Больше вреда от этой помощи! Недавно поставила на печку повидло варить. Потом пробую… Думала, что слива неудачная попалась или уже успела скиснуть. А оказалось — мать егошняя вместо сахара полпачки соли туда бухнула!
Она возмущенно всплеснула руками.
— Жалуется, что я экономлю! А ей бы послаще хочется.
Она на секунду замолчала, будто собираясь с духом, а потом махнула рукой:
— И того хуже!
— Что еще? — насторожилась собеседница.
— Задумала я вскипятить белое белье. Поставила воду греться, настругала туда хозяйственного мыла… А эта слепая «помощница» взяла и бухнула в чан полтора килограмма риса!
— Говорит, что мои супы слишком жидкие! — Ольга хлопнула себя по колену и рассмеялась.
Семья Вуккерт жили на окраине Аккемира, у элеватора, рядом с совхозными мастерскими. Эдуард работал там токарем и слесарем. Когда пришло время выйти на пенсию, его место формально заняла многодетная и вечная домохозяйка Ольга, чтобы получить хоть какую-то пенсию. Но на самом деле работу продолжил Эдуард.
Вуккерты были известны своей набожностью. У них дома никогда не было радио, телевизора и даже газет, за что их часто упрекали на совхозных собраниях.
— Так мы же неграмотные, — оправдывался Эдуард. — А вот дети у нас — отличники. В школе и библиотеке много читают, фильмы в клубе смотрят. Я им на это никогда денег не жалею. Они у нас и октябрята, и пионеры, а старшие уже в комсомол вступили. Что вам еще от нас надо?!
Что правда, то правда: Катрин и Эдуард не могли ни читать, ни писать на русском языке. Зато их родной немецкий оставался безупречным. Они не только сами сохраняли знание языка, но и настойчиво обучали ему своих детей, вкладывая в это много времени и сил.
Мало кто знал, что практически каждое воскресенье у Вуккертов дома проходило чтение Библии хором. Этот день был для семьи особенным и тщательно оберегаемым. С раннего утра ворота их двора оставались закрытыми, а ближе к обеду наглухо затворялись и оконные ставни. Кстати, в поселке ставни были только у Вуккертов — возможно, они сами придумали их сделать, чтобы сохранить уединение.
В это время в соседнем доме, как по заранее оговоренному плану, дочь Шандоз — лучшая подруга старшей дочери Вуккертов — специально включала магнитофон. Музыка звучала настолько громко и весело, что любопытные прохожие, если и слышали какие-то звуки из дома Вуккертов, сразу списывали это на обычное соседское веселье.
Амалия старалась не пропускать эти собрания. Попасть на них могли далеко не все. Только самые близкие друзья семьи допускались к этому священному ритуалу.
Это было не просто заучивание строк из священной книги. Каждое слово сопровождалось размышлениями и обсуждениями, часто подкреплялось примерами из реальной жизни. Участники делились воспоминаниями о прожитых испытаниях, судьбоносных моментах и трудностях, которые пришлось преодолеть.
Ольга, сидя в центре комнаты с открытой Библией на коленях, всегда начинала первой. Ее низкий, хрипловатый голос наполнял комнату. Она читала медленно, с чувством, делая паузы, чтобы другие успели вдуматься в слова. Эдуард, несмотря на свою молчаливость, иногда добавлял короткие комментарии. Он говорил редко, но каждый раз метко, словно каждое слово было выверено годами размышлений.
Особенно впечатляли детей рассказы о судьбоносных моментах, когда, казалось, все шло к краху, но вера помогала выстоять. Ольга часто вспоминала, как в суровые годы голода и лишений немецкие женщина за колючей проволокой находили силы не отчаиваться, заботиться о детях и не терять надежды на лучшее.
— Мы пережили многое, — говорила она, внимательно глядя на собравшихся. — Но помните: вера — это наше главное оружие. Она делает нас сильнее.
Атмосфера этих собраний была пропитана теплотой и спокойствием. Даже те, кто приходил туда впервые, ощущали себя частью чего-то великого, почти мистического. В таких моментах вера становилась не просто религией, а настоящей жизненной опорой.
После чтения и обсуждений женщины готовили на стол простую, но вкусную еду. Воскресное угощение завершало эти душевные встречи, оставляя ощущение близости и уюта.
Так, в маленьком доме у дальней стены совхозного элеватора, под прикрытием шумной музыки соседей, происходило нечто поистине значительное — сохранялась культура, поддерживалась вера и передавались ценности, которые помогали немцам переживать самые трудные времена…
Николай и Александр Шук
Родина
— Не знаю, как вам, а для меня родина — это тот уголок, где стоит моя кровать, где я сегодня буду спать, — любила повторять Амалия. — Так меня мама, покойная Мария-Магдалена, научила.
Присутствующие на тайном молебне в доме семьи Вуккерт, взрослые, с горечью опускали взгляд, апатично пожимали плечами и в знак беспомощности разводили руками. Детские глаза с нескрываемым любопытством настойчиво изучали лица старших. Ребята инстинктивно ждали, что кто-то возразит бабушке Мале.
— Я правильно понимаю, что твоя мама не считала родиной конкретное место рождения — скажем, поселение или страну? — обратился к Амалии Эдуард. — Для нее это было что-то большее, чем запись в метрике? Возможно, что-то символическое?
— Не думаю, — покачала головой Амалия. — Просто место, где можно спокойно уснуть.
— Ага, вот ты сама себе и противоречишь, — довольно потер ладони Эдуард. — В слове «спокойно» и кроется ответ. Родина — это чувство дома и семьи, безопасности и мира.
— Но ведь в заключении ты тоже мог спать спокойно, — парировала Амалия. — Там же тебя хорошо охраняли. Ну, если не считать истории с крысой.
— Тюрьма, зона, острог или место ссылки никогда не могут называться родиной, — тяжело вздохнув, с горечью произнес Эдуард, нахмурившись. — Даже для тех детей, кто родился там. Это всегда останется местом изгнания и наказания. Да, я там спал. Спал как убитый — от изнурительного труда и голода. Но не спокойно. Мыслями я был далеко, рядом с родителями и моей женой.
— Я где-то читал, — поддержал разговор старший сын Вуккертов, — что родину должно хотеться защищать. Безусловно! А нашего отца почему-то не пустили на фронт. После войны немецких парней вообще долгое время не брали в советскую армию.
Собравшиеся промолчали.
Эдуард грустно обвел взглядом домочадцев и гостей, потом твердо произнес:
— Вряд ли наши дети могут считать Аккемир своей настоящей родиной. Мы здесь все ссыльные. Как бы дружно мы ни жили с казахами, это их земля, а нам она чужая. Немцам здесь не позволят жить по нашим правилам, сохранять нашу культуру, религию и традиции. Ассимилироваться — да. Остаться немцами — нет…
— И где тогда, по-твоему, теперь наша родина? — тихо спросила Амалия.
— Родины у нас больше нет, — тяжело сказал Эдуард. — Нас ее лишили. И, скорее всего, навсегда…
На пороге будущего
Здание двухэтажного Дома культуры Аккемира выглядело жалко и уставше. Некрасивое, сложенное из серого кирпича, оно стояло с выбитыми окнами, заткнутыми чем придётся — горбылем, обломками фанеры, кусками ДСП. А ведь ему было всего-то чуть больше десяти лет. На этом фоне исторические сведения о сооружениях, переживших не одно тысячелетие — египетских пирамидах, Великой китайской стене, том же московском кремле, — казались преувеличенными легендами.
Поздняя осень обнажила карагачи, посаженные вокруг клуба. Их скрюченные ветви тянулись к небу, придавая месту еще большую унылость.
Перед входом стоял конусообразный голубой памятник с облезшей красной звездой на верхушке. Время покрыло его бордовой ржавчиной, оставив лишь намек на былую торжественность.
На широком подобии крыльца под ржавым навесом, собралась группа в основном из женщин. Среди них заметна была лишь одна фигура мужчины. На вид ему было около двадцати пяти лет. Строгое длинное черное пальто, клетчатый шарф из мягкого мохера и норковая шапка резко выделялись на фоне платков и простой одежды сельчанок.
Литые чугунные ручки дверей местного очага культуры были несколько раз обмотаны металлической цепью и заперты на огромный висячий замок. Чуть выше, на обшарпанной поверхности, висел яркий плакат:
“Новая жизнь — Neues Leben. 10 ноября 1990 года,
в 15:00, в Доме культуры состоится выступление
корреспондента центральной газеты немцев СССР.
Приглашаем всех желающих.”
семья Фишер
– Клуб нам точно не откроют, – громко заявила пухленькая девушка, с почтовой сумкой через плечо, поеживаясь от холода. – Ты начинай уже свое собрание, а то мы тут зря мерзнем.
Москвич, держа в руках свернутую газету, неуверенно оглядел собравшихся.
– Да, конечно, Вера, – заговорил он, – Но очень странно получается – в сельсовете мне официально разрешили провести встречу. А соседи потом видели, как председательша собственноручно срывала мои плакаты.
– Казахам или русским здесь бы красную дорожку постелили, – зло прошипела одна из женщин. – А немцев можно как баранов на морозе держать!
– Мы сами в этом виноваты, – подала голос Полина Андреевна Найгебауэр. – Прячемся, неорганизованные. Глянь, сколько нас тут собралось! На пальцах пересчитать можно. А вот если казахи клич кинут – сразу вся степь поднимется.
– Теть Поля, давайте не будем его перебивать, – попросила почтальонша Вера Фишер, явно желая, чтобы эта встреча прошла как можно быстрее.
– Циммерманн, – обратилась она к москвичу, – что конкретно ты от нас хотел?
– Призываю объединяться, – оживился журналист. – У нас есть люди, которые еще после войны обратились к самому Сталину с просьбой восстановить республику немцев Поволжья. Тогда зародились первые ячейки общества “Возрождение”. Сегодня мы зарегистрированы почти в каждой области. Подписывайтесь на немецкие газеты, вступайте в наше общество “Wiedergeburt”.
– Газеты, это хорошо, – поддержала учительница немецкого языка.
– Да брось ты, мам! – тяжело вздохнула стоящая рядом ее дочь Ида. – Бумагой былую смелость не воскресишь. Да и сдалась нам та республика. Мы же из немцев Украины.
– Автономная Советская Социалистическая Республика Немцев Поволжья была центром и гарантом для всех немцев СССР, – пафосно произнес Циммерманн. – Там готовили преподавателей для немецких школ всей страны, журналистов для немецких газет и журналов, работников культуры для немецких клубов и театров.
– Да мы уже и язык свой забыли, – со вздохом и горечью произнесла одна из женщин. – Скажи лучше: как можно свалить в Германию?
Толпа застыла. Все разом умолкли, испуганно переглядываясь.
– У нас на людях про это не говорят, – тихо прошептала Ида.
– А почему? – с вызовом спросил тот же голос. – Как никак перестройка. Поди официально разрешили демократию.
– Если казахские молодчики, братья Исины, узнают, куда ты собралась, – мрачно произнесла женщина в кроличьей шубе, – враз и дом, и скотину у тебя отберут.
Предупредив, она, даже не попрощавшись, поспешила покинуть собрание.
– Хватит страх наводить! – вмешалась румяная Вера. – Здесь все свои. Ёся, что конкретно нужно, чтобы уехать?
Группа тесным кольцом окружила москвича. Циммерманн терпеливо объяснял, где достать немецкие бланки, как заполнить тридцатипятистраничное заявление, какие документы приложить, как получить визу и оформить билеты.
– И все же наше общество призывает вас остаться жить здесь и добиваться восстановления немецкой республики, – с надеждой сказал московский агитатор, переводя взгляд с одной женщины на другую.
– Поздно, – махнула рукой Полина Андреевна. – Половина наших родственников уже в Германии. Смысл оставаться, если все, кто дорог, давно уехали?
– Вы, как хотите, а мне домой пора, – объявила Вера, запахивая свое пальто.
За ней дружно последовали и остальные. Переговариваясь вполголоса, женщины исчезли в темноте улиц Аккемира. Московский журналист остался стоять один, задумчиво глядя вслед уходящей группе. Его плечи поникли, а в глазах отразилось разочарование. Он, как никогда прежде, ясно осознал: эта встреча, как и все старания его газеты и усилия общества «Возрождение», уже не в силах исправить или остановить исход советских немцев.
***
Аэропорт города Актюбинска в девяностые. Лето. Большая степь за взлетной полосой дышит жарой, а в зале вылета витает дух прощания и тревоги, которую никто не называет вслух.
Провожать семью Найгебауэров в Германию приехали люди, которые были значимыми и уважаемыми в Аккемире, — бывшие директора совхоза «Пролетарский» Куандык Зинешевич Алишев и Булат Галимович Мулюков. Не родные, не самые близкие, но те, кто за многие годы стал частью жизни поселка и оставил добрый след в судьбах местных семей. Из Аккемира их привез Елюбай Исенгарин — давний знакомый.
У стойки регистрации говорили негромко, почти шепотом, хотя никто так и не произнес главного — что жизнь разводит их по разным странам и, скорее всего, навсегда.
— Дай бог вам там удачи…
— Пишите, не теряйтесь…
— Мы вас будем помнить…
Булат Галимович, обычно сдержанный, обнял Эдуарда крепко, по-мужски:
— Пусть на новом месте вам будет легче. Главное — держитесь вместе.
Куандык Зинешевич долго держал руку Полины Андреевны, будто хотел передать с этим все, что не умеют выразить слова:
— Вы хорошие люди. Где бы ни жили — добро вас найдет.
Елюбай стоял чуть в стороне, молчал, и только когда объявили посадку, тихо произнес:
— Эх, Аккемир без вас уже не тот будет…
Семья поднялась по трапу. Полина Андреевна оглянулась: друзья, земля, степь, знакомые лица — все сжалось в один последний кадр. Она тихо промолвила:
— Ну что… теперь уж точно домой.
Слово «домой» прозвучало странно, с привкусом горечи. Домой — но не туда, где родились и прожили жизнь. Домой — но снова на чужбину и в неизвестность.
— Главное, что теперь по собственной воле, — добавила она.
Самолет взревел, побежал по полосе и вскоре стал маленькой серебристой точкой над степью. А те, кто провожал, стояли до последнего — пока точка не исчезла. Ведь вместе с ней уходила в прошлое целая эпоха…
5 июля 2015. Нюрнберг. Юбилей Иосифа Циммерманна
Шежере
Актюбинский аэропорт гудел низким, знакомым всем шумом — запах керосина тянул от летного поля, двери на улицу хлопали, впуская полосы холодного ветра. Под потолком шипела радиоточка:
— Құрметті жолаушылар… Уважаемые пассажиры… — и дальше сливалось в общий гул.
Гуко и Роза Нюрнберг с сыновьями
Булат Галимович Мулюков обнял ровесника — высокого, статного, с вихрем поседевших кудрей. Пальто Гуко Бертгольдовича Нюрнберга, еще недавно управляющего отделением «Жарык» совхоза «Пролетарский» было тщательно застегнуто, рядом стоял старый чемодан с наклейками.
— Ну что я могу сказать, — Булат говорил негромко, не спеша, будто отмеряя каждое слово. — Нам вас, товарищ Гуко, будет очень не хватать. Не секрет: где наши немцы работали — там был всегда порядок. Зря уезжаешь, друг мой.
Гуко усмехнулся уголком губ, отмахнулся ладонью, как от назойливого дыма.
— Да кому это теперь нужно? Союз распался на куски. Каждая нация качает права для своих. А мы, немцы, — вроде как только помеха. Детей дразнят, что-то все время вымогают. Сколько можно?
— По-твоему судить… — Мулюков прищурился. — Скоро и мне, татарину, тут будет не место?
Гуго пожал плечами, развел руками — мол, не мне решать. В динамике над головой треснуло: объявили посадку на Москву.
Гуко Нюрнберг как всегда в центре семьи и села
— А помнишь, как мы «Жарык» после града а потом еще и засухи поднимали? — спросил Булат, чтобы отогнать паузу. — Ночевали в тракторном боксе, чай из ведра пили.
— Помню, — кивнул Нюрнберг. — Жаль, что тогда план не смогли выполнить. Но рабочим вы все равно премию выбили — тоже помню. Хорошее было время. Работа — трудная, но понятная.
Мимо прошагал милиционер, подглядывая за очередью к досмотру; молодая женщина в синей форме попросила пассажиров готовить паспорта.
В руке у Гуко блеснул старый рожковый ключ “на 17” — гладкий от работы, с чуть сбитыми краями. Он сунул его Булату.
— Возьмите. Мой талисман. Теперь вам на память.
— Оставь себе, — отмахнулся тот.
— В Германии он не пригодится, — усмехнулся немец. — Работает только здесь, в нашем “Жарыке”.
Они снова обнялись — крепко, по-мужски.
— Передайте ребятам, — сказал Нюрнберг, — я не из трусости улетаю. Я за семью. Чтобы детям легче было.
— Передам, — кивнул Булат. — А ты… если надумаешь — дорога обратно не заросла. Понял?
Гуго поднял чемодан, еще раз глянул на друга и начальника:
— Берегите «Пролетарский», Булат Галимович. Здесь много нашего пота.
— Справимся, — спокойно ответил Мулюков. — У нас люди хорошие. И порядок будет.
Немец шагнул в автобус. За мутным стеклом он стал почти силуэтом — все тот же высокий, с кудрями, слегка сутулый от тяжести чемодана. Автобус рванул к самолету. В это мгновение могло показаться, что уезжает не просто бывший управляющий — уходит целая эпоха.
Булат постоял, пока на взлетной полосе не загудели двигатели. Поправил воротник, засунул в карман ладонь с теплым металлическим «семнадцатым» ключом — и пошел к выходу. Впереди была дорога в Аккемир и работа, которая сама себя не сделает…
Блюменштейн Иван, Остапенко Александр с Лизой и их сын
Саша, Нюренберг Иван с Розой и их дети Оксана и Вика
Весна только наметилась: снег в кочках потемнел, вода тонкими струйками уходила в землю, ветер тянул сыростью и прошлогодней полынью. На въезде в Аккемир Булат Галимович попросил шофера притормозить у христианского кладбища — зажатого между грейдером и железнодорожным вокзалом.
Он шагал меж оград — ржавая сетка, черные кресты, местами покосившиеся. Где-то эмалевые таблички с облупившимися буквами, где-то аккуратно подкрашенные фамилии, свечные стаканчики, пластиковые цветы венков. У некоторых плит — знакомые фамилии: люди, с кем когда-то вместе стояли на линейке у конторы, спорили на производственных, делили поломки и победы. У таких могил Булат задерживался дольше и снимал кепку.
— Знаешь, на что я сейчас обратил внимание? — сказал он негромко, будто в никуда, но так, чтобы слышал и шедший за ним по пятам шофер. — Наш Аккемир действительно с длинной, интересной историей. Вот тут… видишь? Самые первые захороненные — рождены в восемьсот восемьдесят четвертом. А железную дорогу на Ташкент здесь строили с девятьсот второго по девятьсот четвертый. Значит, когда их хоронили, им было около двадцати.
Он провел ладонью по холодному металлу ржавых крестов, отступил на шаг, всматриваясь в едва читаемую строку.
— Нашу станцию, а раньше это был просто разъезд № 46, и поселок Аккемир строили приезжие, почти мальчишки, — добавил он, словно открывая для себя важную истину. — Вот они лежат теперь здесь, первопроходцы…
Он помолчал, а потом почти шепотом произнес:
— По какой причине погибли? Несчастный случай на насыпи? Хворь какая — тиф, воспаление после простуды? Или схлынул снег и утащил в балку… Кто его знает.
— Поехали уже, Булат Галимович? — попросил тихо шофер.
— Сейчас, — кивнул тот. Постоял еще у одной плиты, где на эмале почернели буквы имени, потом поправил на кресте ленточку, поднял с земли сбившуюся табличку, прислонил обратно. — Надо ребят из школы попросить, чтоб весной прошли, поправили, где косо… И в архив заглянуть бы, — добавил он уже в сторону, — понять, что с ними было.
На выходе он еще раз оглянулся: ряды крестов уходили по пологому склону к степи; над ними кружил, пробуя голос, первый жаворонок. Булат прикрыл глаза от ветра, вдохнул сырой воздух и пошел к машине...
На доме Булата и Софьи Мулюковых в Татарской Каргале, у самого входа, на побеленной стене разветвляется родовая летопись — древо шежере. По его ветвям — россыпь имен, дат рождения и смерти. Две строки сразу цепляют взгляд, знакомые почти каждому советскому человеку: Фарид Мустафьевич Сейфуль-Мулюков (1930–2016), журналист-международник и востоковед, один из ведущих «Сегодня в мире» и «Международной панорамы», и Бату Гатауллович Мулюков, композитор, многолетний преподаватель Казанского института культуры, с 1991 года — профессор; ушел из жизни в 1999-м.
— У моего деда было две жены, — поясняет Булат Галимович. — Для дореволюционных времен дело обычное. Мой отец, Галим, — от первой, Садри; родители Фарида и Бату — от второй, Зайры.
— Младшая наша, Лейла, вся в Бату, — с материнской гордостью говорит Софья Юсуповна. — С самых ранних лет тянулась к музыке. А сын Руслан окончил летное училище гражданской авиации.
В шежере вижу: Гульнур Зиядиевна ушла в 1972 году.
— Мать часто и тяжело болела, умерла рано, ей было всего 64, — поясняет Булат Галимович. — Старшая сестра Роза тоже покинула нас. Раушан — в полном здравии, ей уже девяносто. Брат Марат живет в Казани; частенько болеет, ему давно за восемьдесят…
Ветви расходятся, связывая поколения — и становится ясно, что фамилия здесь не просто знак, а память, вписанная в известку и время.
«Бабай» по-татарски значит «дедушка». В семье Мулюковых теперь именно так чаще всего обращаются к Булату Галимовичу. Перефразируя известное выражение, можно смело сказать: бывших директоров совхоза не бывает. Весна для Булата Галимовича — всегда особая пора, и не только потому, что от посевной зависит годовой урожай. Бабай с Софьей Юсуповной, несмотря на преклонный возраст, все еще сажают огород. Пожилой мужчина часто вспоминает, как его отец в конце далекой зимы за тринадцать суток дошел пешком до казахстанской степи в поисках будущего для своих детей — и как одной из весен потомки Галима Шарафутдиновича Сейфуль-Мулюкова вернулись обратно в Татарскую Каргалу…