В капкане бездушных Монстров. "Белым мелом по стеклу"
- -
- 100%
- +
— У её папаши… — мужчина осекается, но я всё равно понимаю, что он хотел сказать. — У папули её деньжат в пять раз больше, чем у твоего. А за последние три месяца он ещё разбогател! Да, Марианна?!
В груди всё сжимается до боли. Мне приходится приложить максимум усилий, чтобы подавить в себе нахлынувший гнев. «Он говорит не про моего папу», — мысленно повторила себе раз десять, и только потом смогла успокоиться.
В целом Сабрина всё верно сказала. Вещей у меня немного. Если так разобраться, ну, глядя, например, на ту же Сабрину, Игорь Демидович здорово сэкономил на мне.
Вещи у меня все брендовые, это да, даже нижнее бельё. Его для меня выбирала сама Марианна. Но у меня действительно немного вещей. По меркам здешнего общества, разумеется.
А мне самой так в самый раз!
— Это всё? — в удивлении приподнимает бровь Кирилл Дмитриевич, глядя на мой небольшой чемодан и рюкзак. В его взгляде мелькает не столько удивление, сколько лёгкая растерянность — будто он ожидал увидеть что‑то более внушительное, более «правильное» для этой обстановки, и теперь не знает, как к этому относиться.
— Да, всё.
— Действительно негусто. Идём!
Мы прошли к лестнице и поднялись на четвёртый этаж.
— Разве это не этаж для преподавателей и персонала?
Ответом мне было равнодушное молчание.
Разумеется, мне было очень любопытно посмотреть, как обустроено тут всё у преподавателей, но Кирилл Дмитриевич шёл слишком быстро, и я едва за ним поспевала. Успела мельком разглядеть просторный холл с огромной плазмой и мягкими диванчиками, и спортзал с силовыми тренажёрами. Кстати, к гадалке не ходи, учитель испанского регулярно его посещает. У мужчины довольно натренированное тело. В широких коридорах витал едва уловимый запах полироли и свежего кофе, а приглушённый свет бра создавал ощущение какой‑то обособленной, почти закрытой от остального мира жизни — будто этот этаж существовал по своим, особым правилам, куда посторонним вход был заказан.
Мы проходим по широкому коридору, свернув направо, делаем ещё пару шагов, и я на мгновение теряюсь!
Мужчина отодвигает в сторону плотный полиэтилен и пропускает меня внутрь.
— В этом году учащихся на четыре человека больше положенного. Поэтому в течение первого полугодия четверо из учеников первого курса имеют все шансы на вылет, — профессор толкает одну из дверей и жестом велит мне войти.
Это комната немного поменьше той, в которой я должна была жить вместе с Сабриной, и она… она грязная!
Огромный слой пыли, строительной пыли. Тут, судя по всему, летом сделали ремонт, но уборку за собой не провели. Даже упаковки из‑под инвентаря, а также куча целлофана лежали в углу. Пыль так же плотным серым слоем была на подоконнике и полках, и воздух был сухим и тяжёлым, с горьковатым привкусом штукатурки.
— Комнат на третьем этаже не хватило на всех, так что тебе повезло. После занятий тишина и спокойствие, и шкафчики не с кем делить не нужно, — я смотрю на блондина и пытаюсь разгадать по его лицу, он смеётся надо мной или просто издевается. Его лицо оставалось непроницаемым, и эта невозмутимость пугала даже больше, чем открытая насмешка: я не могла понять, есть ли в его словах хоть капля заботы или это просто сухая констатация факта, за которой не стоит ничего личного.
— Кстати, — делает шаг назад, — душ, — указательным пальцем тычет на узкие двери в коридоре, — а там туалет.
Я просто утвердительно киваю.
— Ну ты давай, располагайся. Папульке привет, — последнее сказано было с усмешкой.
Я осталась одна посреди пыльной комнаты. Просто стояла, не шевелясь какое‑то время, отходя от шока. Тишина здесь была особенно давящей. Она будто оседала на плечи, заставляя чувствовать себя ещё более одинокой. Я снова обвела взглядом голые стены и скомканный полиэтилен в углу. В груди поднялась волна глухой обиды, которую я тут же постаралась затолкать куда‑то вглубь, потому что плакать сейчас было нельзя — не здесь, не в этом месте.
Это, вообще, что?
Это, вообще, как? Это вот такое отношение — норма, что ли?
Да ну… Ну как возможно вообще такое?
Вопросов сумбурных много, ответов на них нет. Как и времени идти на ужин.
Иду осматривать полностью свои владения! Похоже, что жить я тут буду одна!
Да, ремонт тут был. Душевая с огромной чашей, в ней можно прямо как в ванне мыться, она достаточно глубокая.
Вот с неё я и начала…
В небольшой кладовой была химия для уборки, там же я нашла тряпки и швабру. Вода стекала по рукам, а пена оседала пушистыми хлопьями на бортиках, и с каждым движением тряпки я будто возвращала себе каплю контроля над ситуацией. Если я могу сделать чистым хотя бы это пространство, значит, я и с остальным справлюсь.
Ванную я отмывала не меньше двух часов, потому что абы как я не умею, соответственно, я не успокоилась, пока не увидела в кафельной плитке своё отражение.
То же самое я провернула с санузлом, но на него у меня ушло гораздо меньше времени, так как его площадь значительно меньше ванной комнаты.
В комнате, которую мне выделили, пришлось развести сырость. Я при помощи щётки побрызгала все поверхности, чтобы спокойно подмести всё, не поднимая пыли.
Наводить порядки мне не привыкать, у нас достаточно большой дом, и помимо обычной уборки, раз в полгода мы делаем генеральную, с частичным выносом мебели и выбиванием ковров. Перемываем все комнаты и даже чердак приводим в порядок периодически.
В общем, не сказать, что было просто, но уже к одиннадцати вечера я закончила с уборкой.
Постельное бельё мне никто тут не выдал, я даже не знаю, у кого могу его спросить?! Благо матрас, который лежал на красивой полуторной кровати, был хорошо упакован в целлофан, и, сняв его, я улыбнулась, обнаружив совершенно белоснежную поверхность.
Вот на него, одетая в плотную пижаму с собачками, я и улеглась спать, голодная и злая!
— Мари! Мари, подожди меня.
По лестничному пролёту я спускалась вроде как одна, только поэтому обернулась.
— Ты тоже решила в первый учебный день спуститься пораньше? — всё‑таки Мари назвали меня. Та самая рыжеволосая кудрявая девушка с мелкими веснушками на носу, что сидела вчера со мной за одной партой, догнала меня, зашагала рядом со мной. Её кудри пружинили при каждом шаге, а веснушки на носу казались россыпью золотых искорок. Девушка улыбалась так легко, будто не замечала всей этой напряжённой, колючей атмосферы колледжа, и от этой непринуждённости мне самой стало будто бы спокойнее.
— Да, хочу немного осмотреться, — после вчерашнего выпада Сабрины я чувствую скованность оттого, что не знаю, могу ли я кому‑то здесь доверять. Головой я понимаю, что меня здесь принимают по финансовому статусу равной другим, но внутренне я перестроиться пока не могу.
— Меня, кстати, Саша зовут.
— Так Саша или Алекса? Просто вчера на перекличке тебя назвали Алекса Рябинина.
— По паспорту я Александра, но моя мама лет с десяти, когда наш семейный статус значительно поднялся в определённых кругах, начала звать меня Алекса. Ну и, соответственно, всем меня так представлять. Мол, звучит стильно и всё такое.
— Я поняла, — улыбаюсь.
Кажется, эта девушка не выпендрёжница, может, мы и сможем с ней подружиться.
— Тебя с кем, кстати, поселили? Тебя на ужине не было, я искала тебя, но так и не нашла.
— Кирилл Дмитриевич поселил меня в самые шикарные апартаменты из здесь имеющихся, — девушка нахмурилась. — Он сказал, что в этом году первокурсников чуть больше положенного и мест на всех не хватило. Меня поселили…
— Твою мать, Волкова!
Я даже растерялась, но, обернувшись в сторону преподавателя испанского языка, что выскочил из‑за угла, как чёрт из табакерки. По выражению его лица я поняла, что нецензурная фраза вылетела из его рта ненамеренно.
— Прошу прощения за… — наверное, хотел сказать «за несдержанность», но, видимо, на полуслове передумал, — Марианна, я забыл про тебя! — как то и резко, и в то же время, устало и обречённо говорит мужчина.
— В каком смысле? — правда, не понимаю, о чём он говорит.
— На ловца и зверь бежит, — произносит, глядя куда‑то за наши с Сашей спины. — Ульяна Рашидовна, будьте добры.
Кирилл Дмитриевич жестом подзывает женщину, которая вышла, судя по всему, из подсобки, волоча за собой тележку с вёдрами и швабрами.
— Доброе утро, Кирилл Дмитриевич.
— Доброе. Ульяна, нужно срочно навести порядок в резервных комнатах на четвёртом этаже. Девочку вчера заселили, а я с Долговой и Макаровой пока разбирался, про Марианну напрочь забыл. Ты как там спала‑то вообще? — этот вопрос учитель задал уже мне.
— Нормально, — ответила чуть растерянно пожимая при этом плечами, будто мне всё равно. Хотя на самом деле достаточно неприятно от понимания, что я настолько незначительная личность, что обо мне так просто можно забыть.
Ещё профессор называется. Это край безответственности с его стороны.
— Кирилл Дмитриевич, ну а что с девчонками‑то там?
— Макарова ещё в медпункте. Долгова под вопросом на исключение. В пятницу её родители приедут, будем разбираться.
— Ой, ну надо же. Новый директор будет разбираться? Когда он приезжает?
— Я буду разбираться. У нового директора и так будет чем себя занять. Лагунов после себя такой бардак в документации оставил… — женщина открывает рот, при этом кивая головой, очевидно, хочет повторить второй вопрос, но блондин её перебивает, — да приехал уже. Под утро все приехали. В двадцать третьей комнате пусть свежее бельё постелют. И обе комнаты на четвёртом этаже подготовьте. Одну для Волковой Марианны, ей в крыле девчонок места не хватило. Вторая комната, та, что побольше, для Илоны Богдановны. Она у нас на место главного бухгалтера пришла. И постарайтесь до конца занятий успеть. Весь хозперсонал загоните туда, скажите, я велел.
— Кирюша, — женщина, подавшись чуть вперёд, тихо спрашивает, — а это разве правильно, что ученица, да ещё и первого курса, с преподавателями на этаже жить будет?
— Нет, неправильно, — отвечает тоже тихо, просто подыгрывая женщине. Разумеется, они оба понимают, что мы их прекрасно слышим, — но выбора нет. Не к вам же её подселять?!
Женщина уходит, а Кирилл Денисович снова обращается ко мне.
— Волкова, я надеюсь, ты достаточно воспитана, чтобы не светиться в крыле преподавателей лишний раз. После занятий туда‑сюда не бегать.
— Хорошо.
Всё что смогла ответить, после чего мы с Алексой наконец смогли последовать своему прежнему маршруту.
4 Глава
Первая пара — молекулярная физика. Пожилой, но достаточно подвижный профессор говорил так быстро, что мы едва за ним поспевали. Его голос звучал как стремительный поток, в котором слова сливались в единый ритм, и приходилось ловить каждое из них, чтобы не потерять суть. Мужчина двигался по аудитории с неожиданной лёгкостью. Но удивительно то, что, несмотря на его торопливость, лично мне всё было предельно понятно.
— Итак, кто мне ответит? При понижении абсолютной температуры идеального газа в полтора раза средняя кинетическая энергия теплового движения молекул…
Ислам Мухамедович обводит взглядом весь наш поток и настолько резко показывает на меня небольшой указкой, что я теряюсь. Указка в его руке дрогнула лишь на долю секунды, и этот резкий жест ударил по нервам.
— Ну, Волкова, порадуйте нас вашими школьными знаниями.
— Эмм, — на пару секунд напрягаюсь, пытаюсь вспомнить. — Средняя кинетическая энергия теплового движения молекул идеального газа прямо пропорциональна абсолютной температуре.
— То есть?
— При понижении абсолютной температуры в полтора раза средняя кинетическая энергия также уменьшится в полтора раза.
— Очень хорошо, Марианна, — профессор, смотря с прищуром, задаёт ещё один вопрос. — При неизменной концентрации молекул идеального газа средняя квадратичная скорость теплового движения его молекул увеличилась в четыре раза. Во сколько раз изменится давление газа?
В его прищуре читалось не столько сомнение, сколько азарт — будто он проверял не мои знания, а способность держаться под давлением, и я вдруг поняла, что не имею права дрогнуть, не имею права показать, как сильно волнуюсь.
— Давление идеального газа пропорционально произведению концентрации молекул газа и квадрату средней квадратичной скорости их теплового движения, — мой голос от волнения и напряжения звучит искусственно.
— Быстро формулу на доску.
Встаю с места и иду к доске. Формулу я хорошо помню, но всё равно меня не отпускает внутренний мандраж. Каждый мой шаг отдаётся глухим эхом в груди, а ладони предательски потеют. Мелок в пальцах кажется неожиданно тяжёлым, будто сам воздух сопротивляется тому, чтобы я доказала, что чего‑то стою.
— Марианна Волкова, мы с вами определённо подружимся, — с улыбкой говорит учитель, глядя на сделанную мною запись. В его улыбке не было снисходительности — скорее, сдержанное одобрение.
В дверь стучат, и мы с учителем синхронно смотрим в её сторону.
— Ислам Мухамедович, — металлический голос прорезает тишину, — вы позволите?
Внутри всё замирает, когда я вижу его…
Тимерлан Багаудинов. Бездушный монстр, который украл мои сны…
Мне было пятнадцать!
После сложного перелома ноги родители отправили меня в очень хороший оздоровительный лагерь. Когда я туда приехала, он уже был там.
У Тима было перебинтовано плечо, и он плохо двигал правой рукой. Тимерлану было сложно, но не оттого, что приходилось переучиваться делать всё левой рукой. Тим буквально бесился оттого, что вокруг него постоянно находился медицинский персонал, бесконечно предлагая свою помощь.
Никто из них не замечал, что их «забота» делает его слабым.
В том центре было много всего, и парень сначала вежливо — если, конечно, так можно вообще сказать про этого человека — просил оставить его в покое, потом кричал, прогонял всех, злился. Но его никто не слышал.
Когда Тим впервые сорвался, я очень испугалась! Тимерлан сломал медбрату челюсть за то, что тот подал выпавшую из больной руки Тима книгу.
Мне было жутко видеть скорчившегося от боли медработника, но вместе с этим я понимала: его действие было лишним.
Тимерлан не был беспомощным.
Да, у него болело плечо и почти совсем не работала рука, но он всё равно со всем прекрасно справлялся!
Я понимала чувства Тимерлана. Нет ничего хуже беспомощности!
За то время, пока я была прикована — сначала к постели, потом к инвалидному креслу, я в полной мере поняла, каково это — быть обузой для других, быть практически недееспособным человеком.
Мне запрещали шевелиться, да впрочем, я и не могла этого делать. Я лежала в постели, и за мной ухаживали врачи, а потом и мама с сёстрами…
Этот период отчаяния я никогда не смогу забыть!
Только через полгода меня пересадили в кресло, а ещё через два месяца наконец позволили ходить хотя бы на костылях.
Я попала в центр через знакомого моего лечащего врача. Это было необходимо для полного выздоровления, чтобы я не осталась хромой.
Знаю, как сильно моя реабилитация ударила по карману моих родителей, да и моих старших сестёр тоже.
Я научилась вставать в пять утра, потому что в это время просыпался он. Тим, одетый в одни лишь спортивные штаны, выходил во двор и упражнялся с длинными палками. Он так красиво ими управлял…
Я не могла оторвать от него взгляда. Этот поистине мужской танец завораживал. Каждая идеально проработанная мышца плавно перекатывалась, каждое его неспешное, но уверенное движение заставляло моё сердце замирать.
Наверное, именно тогда я влюбилась в него, и вот уже три с половиной года этот парень в моих мыслях и моих снах.
— Тимерлан, — профессор в один момент стал очень серьёзным. — Проходи, — парень обвёл взглядом всех присутствующих и прошёл вперёд.
«Что он тут делает?» — мысленно я задаю себе этот вопрос. Сердце бьётся так сильно, что кажется, его стук слышен на всю аудиторию.
Я точно знаю, что Тимерлан почти на три года старше меня. Я это знаю, потому что своё восемнадцатилетие он отмечал как раз в том самом реабилитационном центре. К нему тогда приезжали друзья и во всеуслышание горланили: «С совершеннолетием, брат».
Может, он тогда, так же как и я, пропустил год учёбы? Опять же, если только год. Ну, а смысл больше? И опять же, я ведь не знаю, что было до его больной руки.
Тим прошёл к задним партам и сел за одну, при этом небрежно бросив рюкзак на пол рядом с собой. Я безотрывно, чуть приоткрыв рот, смотрела на него, и, словно почувствовав это, он посмотрел на меня.
Рефлекторно делаю шаг назад.
Внутри всё холодеет от острого взгляда, насквозь пропитанного презрением и ненавистью.
Я это очень чётко вижу, но не понимаю почему. Вернее, за что?
Узнать он меня точно не мог. Хотя бы потому, что я наблюдала за ним только со стороны.
Да я и вовсе не уверена, что за тот месяц, который мы пробыли с Тимом на одной территории, он меня хоть разок заметил.
Я сотню раз хотела подойти к Тимерлану и познакомиться, заговорить с ним, но опасалась, что и мне он ответит грубостью.
А ещё с того времени я повзрослела!
Полностью исчезли прыщи переходного возраста, и я немного поправилась.
Да, я и сейчас очень худенькая, но тогда и вовсе была кожа да кости.
А вот он совсем не изменился, разве что стал ещё шире в плечах и как будто бы выше.
А может, я сейчас его взгляд расцениваю неверно? Вдруг он всё‑таки тогда меня видел и сейчас узнал?
Я становилась свидетелем его уязвимости, видела Тима слабым, и он, возможно, именно поэтому злится, боится, что я всем расскажу. В этом случае понятно, почему он на меня смотрит именно так!
— Марианна, ты молодец. Отлично, — говорит профессор, ставя отметку в электронный журнал. — Садись на своё место.
Взгляд Тимерлан не опускает. Мне сложно идти, но я двигаюсь вперёд, сажусь на место, и на протяжении всей оставшейся пары мой затылок нещадно горит, потому что Тим смотрит.
— Девочка… — выйдя из аудитории после пары, я слышу смутно знакомый женский голос. — Марианна, да?
— Да! — подтверждаю имя для женщины, которую отправили убирать мою комнату.
— Это ты порядок там навела? — спрашивает с явным недоверием. В её глазах читалось удивление.
— Ну, не в грязи же было ложиться спать.
— И ванну с туалетом?
— И их тоже, — рефлекторно пожимаю плечами.
— Даже не знаю, что сказать. Я тут много лет работаю, и бывают, конечно, девочки, которые за собой порядок наводят, но чтобы вот так. Ты нам, можно сказать, выходной сделала!
— На здоровье, — снова в рефлексе пожимаю плечами.
— Можно, моя дочка тебе всё по своему вкусу обустроит? Она у меня всё на дизайнера хочет пойти учиться, но в этом году провалила иностранные языки. Вернее, один. Английский сдала худо‑бедно, а то направление, которое она хочет, требовало ещё и испанский, вот его она провалила с треском. Я её сюда пристроила на этот год, и поработает, и Кирилл Дмитриевич согласился поднатаскать её по языку.
— Простите, как вас?..
— Ульяна Рашидовна.
— Ульяна Рашидовна, я вашей дочери только благодарна буду, — на самом деле мне всё равно, как и что там будет, лишь бы порядок.
— Ага, хорошо. Спасибо!
— Это вам спасибо, — улыбаюсь и быстро перебираю ногами. В туалет уже не успею, бегу на пару по экономике.
5 Глава
— Марианна, ты где ходишь? — я вошла в кабинет вместе с сигналом, оповещавшим о начале урока. — Этот предмет ведёт новый директор, — Саша ейчас говорит вполголоса, почти шёпотом. При этом её голос дрожит от едва сдерживаемого волнения, а глаза блестели то ли от азарта, то ли от страха. — Говорят, он очень суровый мужик.
— Саш, всё нормально, я не опоздала, — не могу удержаться, чтобы хотя бы мельком не обернуться. Мне нужно было убедиться, что Тимерлан здесь, что он мне не приснился.
Боже…
Сердце замирает, и я делаю несколько вдохов, стараясь взять себя в руки. Потом снова поворачиваюсь к Саше.
— Директора самого ещё нет. Нечего волноваться.
И только, что называется, вымолвить успела…
Да уж. Мороз по коже. Вот это действительно мужчина, так мужчина. Сильные руки, обвитые тугими венами. Рукава его белой рубашки, закатанные до локтей, позволяют это рассмотреть. Да и вообще…
Мужчине точно больше тридцати, даже больше тридцати пяти, наверное. Густая, чуть отросшая борода мешает определить его приблизительный возраст. Но это точно уже довольно зрелый мужик с очень натренированным телом. Даю голову на отсечение, что в прошлом, а может и в нынешнем ещё, присутствует силовой спорт!
В его фигуре чувствуется не просто сила, а привычка к контролю — каждое движение выверенно. Да он даже стоит так, чтобы все вокруг понимают: здесь решает он.
— Всем добрый день! — низкий резкий голос пробирает до мурашек. — Зовут меня Багаутдин Амирхан‑Хаджи. Отчество не склоняется, фамилия тоже. Если запутаетесь, ругать не буду, но всё же прошу постараться запомнить, это не сильно сложно.
Багаутдин? Как Тимерлан?
Нет, Тимерлан Багаутдинов. Или нет?
Вообще, я не знаю, склоняется фамилия Тима или не склоняется.
Впрочем, не отец он ему точно, не подходит по возрасту, но…
Смотрю на сурового мужчину и вижу некую схожесть. Единственное, Тим — он просто брюнет, а Амирхан ещё и смуглый.
Жгучий брюнет с густыми ресницами и чёрными глазами.
У мужчины настолько подавляющая энергетика, что, кажется, не только я не дышу сейчас, полгруппы замерло.Воздух стал густым и физически сложно сделать полноценный вдох.
— С этого года я являюсь директором колледжа и вашим куратором, — снова заговорил мужчина. — Все вопросы касательно не только учёбы, но и бытового плана, ко мне. Но хочу вас сразу предупредить, что со всякой хернёй, по поводу дележа или несоблюдения порядков в ваших комнатах, это к Кириллу Дмитриевичу, он ответственный за ваш досуг. Или Стелла Робертовна, она меня подстраховывает. Я решаю только действительно серьёзные проблемы: буллинг, травлю среди учащихся, унижения, драки. В общем, думаю, мы друг друга поняли.
— Он сказал «всякой хернёй»? — едва слышно, немного подавшись в мою сторону, спрашивает Саша. Девушка нервно покусывала губы, а в голосе её слышалась смесь недоумения, испуга и восторга.
— А я думала, мне послышалось.
— Ну чё, попробуем прогулять разочек его пару?
Я понимаю, Саша шутит, но отвечаю ей вполне серьёзно.
— И не подумаю. Я на расстоянии‑то его уже боюсь. Даже не представляю, что со мной будет, если он начнёт меня отчитывать.
— Волкова, встать! — от неожиданности у меня из рук вылетает шариковая ручка и отлетает аж до первой парты второго ряда.
Меня заметно затрясло, и со стула удалось подняться не с первого раза. Колени предательски подгибались, а пальцы скользили по спинке стула, будто не могли найти опору. Я чувствовала себя беспомощной, как тогда, когда только училась вставать после травмы — и этот страх снова накрыл меня с головой.
Директор смотрит мне прямо в глаза, и я не могу поверить… В них я читаю ровно то же самое, что прочла в глазах Тима на первой паре. Тимерлан тоже сейчас смотрит на меня, я чувствую это и боюсь, что смотрит он снова с точно таким же презрением, как Амирхан‑Хаджи.
— Я что‑то не понял! Я давал тебе разрешение рот открывать? — он не кричит, но словами бьёт наотмашь. От страха меня парализует, я вообще говорить не могу, а он выдерживает паузу, словно ждёт ответа. — Села! — на этот раз сказано ещё более резко.
Колючий ком подкатывает к горлу. На меня в жизни никто не орал, никогда. Даже в детстве. Хотя я иногда давала повод, но мои родители предпочитают демократическое воспитание.