В капкане бездушных Монстров. "Белым мелом по стеклу"

6 Глава

Амирхан узнал о том, что Молот хочет вывезти свою дочурку за границу, и сделал всё, чтобы перекрыть ему все пути.

Амир понимал: если девицу вывезут, велика вероятность, что её уже не удастся достать.

Хан сидел в своём кабинете в загородном доме — единственной недвижимости, которую удалось сохранить. Окно было приоткрыто, и в комнату проникал холодный ветер, будто сам дом напоминал хозяину, что теперь здесь нет уюта, а есть только крепость, где нужно держать оборону. На столе громоздились папки с документами, исчерканные пометками, а рядом лежал старый семейный альбом, который Амирхан то открывал, то захлопывал, не в силах смотреть на счастливые лица, ставшие теперь лишь болезненным напоминанием о том, чего его лишили.

Амир раздумывал над тем, как будет уничтожать мерзкое отродье Молота, что посмело так хладнокровно погубить тот цветок, который он бережно выращивал.

Эвелина была тем светлым лучиком, который не позволял Амирхану озлобиться, ожесточиться.

В сотни раз было бы проще устранить то или иное препятствие жёстким выпадом. Наказать всего раз — и этим дать понять, что не стоит тянуть грязные лапы туда, куда не следует. Но пачкать свои руки в крови — значит бросить тень и на неё. Амир себе подобного не мог позволить.

Раньше не мог. Теперь же внутри него только яд, ненависть и злоба.

Плевать, кого втаптывать в землю. У нечисти нет мужского или женского пола.

Теперь уже не важно, сколько жизней придётся загубить, чтобы вернуть себе всё, что принадлежало их семье.

Доброта Амирхана в конце концов сыграла против него. Да что там против него — плевать на себя. Доброта и милосердие всей семьи сыграли против всех. Когда большая беда постучалась в двери, в спину нож вонзили те, от кого ожидалось меньше всего.

У Молота были соратники — соратники даже среди тех, кому не только Амир когда‑то протягивал руку, но и его отец.

Возможно, сам Амирхан смог бы пережить своё унижение, закрыться в себе, захлебнуться в собственном горе, но задета честь всей семьи, и это не останется безнаказанным!

Он больше никогда не станет тем, кем был. Не будет видеть перед собой света, отомстит всем, кто посмел растоптать самое главное в его жизни. То, ради чего он жил.

Игорь Демидович Волков, он же Молот, хорошо понимал, что то, что его дочь натворила, не сойдёт на этот раз ей с рук. По крайней мере, такой человек, как Амирхан, ей не простит. Да никто бы не простил!

То, что Молоту удалось влезть в бизнес семьи Багаутдин и выдрать его практически с корнем, — это поистине везение. Игорь тогда знал, что всем им не до империи. Он действовал быстро, как всегда, грязно и низко.

Пришёл прямо на фирму, что существовала уже не одно десятилетие. Создавалась она ещё прадедом Амирхана и с каждым поколением только росла и процветала.

Волков пришёл под видом нового партнёра, говорил убедительно, знал, что пожилой управляющий, который имел право подписи в большей части важной документации, не станет звонить главам компании и всё уточнять: ведь у всей семьи такое несчастье…

Правда, сам Молот на тот момент ещё не знал, что его взбалмошная дочурка имеет к трагедии самое прямое отношение. Иначе бы он не терял времени. Действовал бы по‑другому, жёстче, и сразу же бежал бы со всей семьёй из страны.

Волкова многие презирали, ненавидели, но в то же время боялись. Знали, что лучше смолчать, чем в подворотне словить пулю в лоб.

Волков знал, где нужно показать зубы, а где, напротив, максимально прогнуться. Был жив, пока только благодаря этому.

Бизнес Багаутдина был чистым, что в целом в наше время являлось редкостью.

Любой богатый человек, стремясь стать ещё богаче, находил обходные пути и богател в геометрической прогрессии.

Но семье Багаутдин каким‑то образом удавалось богатеть, не нарушая законов. Во многих кругах это было поводом для уважения — причём нередко уважения тех, кто вообще весь свой бизнес строит на сплошном нарушении этих самых законов. Как раз этого Молот не учёл и проблем нажил себе ещё больше.

Теперь единственное, на что Волкову приходилось рассчитывать, — это время. Время, пока огромная дружная семья ещё не до конца пришла в себя.

Молоту нужно было успеть осуществить задуманное, иначе теперь уже его семье несдобровать.

— Ну что? Как съездил? — Тим, как всегда, без стука вошёл в кабинет Амира и уселся в мягкое кресло напротив дяди. Его движения были резкими, будто он сдерживал внутри столько энергии, что она искала любой выход. В глазах Тима читалась готовность действовать, и эта собранность, эта готовность броситься в бой сейчас казалась Амирхану почти болезненно яркой на фоне его собственной тяжёлой, давящей усталости.

— Тимерлан, не до тебя сейчас.

— Совсем плохо?

— Не спрашивай, — строгий ответ и ни капли жалости. Амирхан всё выкричал в первый же день.

— Я с тобою поеду, Хан.

— Куда?

— В джунгли.

Амир понял, что племянник что‑то узнал.

Тимерлан первым взял себя в руки. Начал рыть руками землю, чтобы найти виновных, и нашёл. Быстро нашёл, даже суток не прошло, потому что, как оказалось, Тим был относительно близко, но не видел происходящего.

— Не трепи мне нервы. Говори, что удалось выяснить?

— Как там говорят? Дальше положишь — ближе возьмёшь? — Амир вонзается в племянника острым взглядом.

— Дальше спрячешь — скорее найдёшь.

— А, да. В нашем случае так правильнее будет.

— Хочешь сказать, она где‑то под нашим носом?

— Не совсем под носом, но достать можно…

Старые связи помогли в кратчайшие сроки устроиться в закрытый центр.

Было сложно поверить в то, что Волков решится засунуть свою единственную дочку сюда.

Да, это место в самом деле является одним из престижных, и действительно оно открывает многие двери, но… в этом рассаднике гнили ещё нужно выжить!

Этот колледж не зря является закрытым: сюда отправляют учиться своих деток те родители, которые точно знают, что если отправлять едва оперившуюся кровиночку сразу в престижный заграничный вуз, то они скорее их потеряют окончательно. Потому что только сейчас прозрели и поняли, что не с золотых ложек кормить нужно было своих детей, а воспитывать из них людей.

Но так получили, что получили. Последняя надежда — на строгую дисциплину колледжа, который располагается на приличном расстоянии от цивилизации, и тут за ними строжайший контроль.

Вот только это также всё иллюзия.

Иллюзия многих родителей в том, что с их детьми тут тоже носятся и что людей из них преподаватели формируют благодаря своему достойному образованию и огромному опыту.

Понимают эти зверёныши только грубую силу, и потому преподавательский состав — это преимущественно мужчины.

В это место приходят добровольно, ну или почти добровольно. Если папульку достали — то сюда!

И подписывают договор, в котором разрешается преподавателям куда больше, чем требуется, также на добровольной основе.

Происходит всё в пределах разумного, разумеется. Если ученик не понял родного языка, ему доносят нужную информацию иным способом, например, через физическую работу.

Очень сильно бьёт по самолюбию богатого мажора, когда тот идёт убирать территорию колледжа или, того хуже, попадает под руководство Ульяны Рашидовны. Если ученик позволяет себе ослушаться, попадает в карцер.

Тут нет цели сломать кого‑то. Сюда привозят отпрысков сознательно, и у них есть выбор: быть на территории колледжа разумным человеком или отправиться домой. Но, разумеется, чаще всего условие папочки — возвращение в никуда!

Отчаявшиеся родители, использовав последний шанс, просто прекращают спонсировать неблагодарных детей.

К счастью, не все тут ученики столь сложные. Многие приезжают сюда, потому что не смогли потянуть учёбу в вузах. Им нужна дополнительная подготовка, и тут они её получают.

В этом месте ничего не отвлекает от учебного процесса. Отсутствие гаджетов — это весомый аргумент взяться за ум. Кстати, и те, кто просто от этих самых гаджетов зависит, также приезжают сюда.

А вот таких, как наивная Марианна, тут меньшинство, но всё же и такие есть! Те, кто мечтает поступить куда‑нибудь в Гарвард или Кембридж, или же их родители мечтают об этом, не жалея никаких для этого денег.

Всё же стоит отметить: каким бы всё суровым ни казалось со стороны, но именно нестандартный метод руководства данного колледжа, на удивление, позволяет по большей части через три года выпускать уже совершенно других людей. Однозначно более здравомыслящих, а главное — повзрослевших не только годами.

7 Глава

В библиотеке кроме нас никого не было. Мы не стали садиться за массивные дубовые столы, что были здесь, — они казались слишком официальными, будто созданы для тех, кто привык держать спину прямо и не позволять себе ни капли слабости, а нам с Сашей сейчас хотелось спрятаться, стать незаметными, укрыться от всего этого строгого, чужого мира.

Мы прошли к одному из больших окон — оно единственное было почти полностью спрятано за огромными стеллажами, — и мы с Сашей забрались на широкий подоконник. Там, довольно уютно разместившись, мы увлечённо прозанимались несколько часов.

Тема сегодняшнего урока была простой, мы быстро её разобрали, а вот следующая оказалась довольно сложной, но, на моё везение, Алекса смогла не только сама в ней разобраться, но и мне вполне доходчиво всё разъяснить. Я ловила каждое сказанное ей слово, цеплялась за них, как за опору, и постепенно туман в голове рассеивался.

У меня во сне затекла шея. Очень сильно затекла. А ещё грубый баритон врывается в моё сознание, очень раздражает этим.

— Это охренеть просто! — я не поняла, что именно произошло.

Колено иглой пронзила острая боль, и раскалённым импульсом, поднявшись выше, врезалась в тазобедренный сустав — тот самый, что был когда‑то раздроблен.

Всю ногу пробила судорога. Это не столько больно, сколько до зубовного скрежета неприятно. Мышцы скручивало так, будто прошлое возвращалось, и это очень пугало.

— Тимерлан, нельзя было поаккуратнее? — внутри всё холодеет, когда я слышу голос директора.

Не знаю почему, но у меня ощущение, что он для галочки говорит это. А на деле плевать ему.

— Я не специально, — как и всегда, голос Тимерлана звучит холодно. — Не думал, что она слетит, да ещё и так резко.

Я поняла, что мы уснули прямо на подоконнике.

Сашу, в отличие от меня, достаточно бережно взяли на руки и помогли спуститься с высокого подоконника. Кирилл Дмитриевич что‑то сказал девушке, и она, сонно кивнув, ушла, оставив меня сидеть на полу наедине с тремя мужчинами.

— Неудачно упала? — вопрос от учителя испанского языка.

— Да, — боль постепенно начала отпускать, осталось только лёгкое онемение после судороги.

— Надеюсь, до своей комнаты дойдёшь?

— Да, разумеется.

Все трое просто развернулись и ушли. Даже руки никто не подал.

Это очень задело моё самолюбие. Я что, прокажённая какая‑то? Разве было сложно мне помочь?

Я не знаю, насколько сильно могла пострадать моя больная нога. Я решила хотя бы немного посидеть на полу неподвижно, пускай боль ещё немного пройдёт.

Верхняя часть ноги простреливала, но не сильно. Я решилась подняться, очень осторожно, постепенно пыталась делать шаги, очень аккуратно.

Вообще профессор реабилитационного центра, того самого, где я встретила Тимерлана, говорил, что через год я полноценно не только танцевать смогу — с трамплина прыгать буду. С трамплина я не решалась, конечно. Свой скейт вообще забросила, хотя мама и говорила мне, что зря. Некоторые из трюков у меня лучше, чем у многих мальчишек, живущих в нашем дворе, получались.

В памяти вдруг вспыхнули те солнечные дни: ветер в волосах, доска послушно скользит по асфальту, и я чувствую себя свободной, настоящей, не той хрупкой девочкой, которую нужно оберегать и жалеть. И сейчас, делая эти осторожные, неуверенные шаги, я будто пыталась вернуть себе хотя бы крупицу той прежней уверенности.

— Нормально, вроде, — говорю сама себе и в потёмках медленно плетусь к лестнице.

До четвёртого этажа, вверх по лестнице, я добиралась ещё минут двадцать. Шла тихо, поэтому моё приближение никто не заметил, иначе бы они замолчали.

— А по‑моему, ты просто поиздеваться надо мной решил. Я что, должен на эту образину не только на занятиях любоваться, но и тут?

— Хан, перестань. Я тебе в сотый раз повторяю. Её в списках до последнего не было, всех расселили, она одна осталась. Не с хозперсоналом же её селить было? Тебе нужно было мне сразу сказать, для чего тебе срочно понадобилось сюда устраиваться. Я бы в подвал её определил.

Последнее Кирилл Дмитриевич сказал не всерьёз. Неудачно пошутил, я это поняла просто по его тону, а не потому, что Амирхан посмотрел на учителя испанского злобным взглядом. В следующую секунду этот самый злобный взгляд Амир перевёл на меня.

Не описать всего того, что внутри меня творится, но я не стану лить слёзы, показывая свою слабость. Я просто отворачиваюсь и ускоряю шаг, иду в свою комнату.

Мне нужно принять душ и успокоиться.

Долго душ не принимаю, быстро мою голову и выхожу. Волосы феном не просушиваю: уже начало двенадцатого, и пусть те немногочисленные педагоги, что остаются на ночь, ещё не спят, сидят в фойе, мне всё равно шуметь и обозначать своё присутствие не хочется.

В своей спальне я включаю верхнее освещение и едва не ахаю.

— Ну вот. Хоть что‑то хорошее за весь день.

Говорю вслух, чтобы не чувствовать себя такой одинокой.

У меня комната просто потрясающая. Я так понимаю, это всё дочка Ульяны Рашидовны постаралась.

В углублении стены у меня вырос белоснежный трёхдверный шкаф. Открываю одну из дверей и нахожу там аккуратно разложенные мои вещи. Не стоило этой девушке, конечно, рыться в моих чемоданах, но ладно, зато мне не разбирать. Миллионы я там всё равно не прятала, так что спасибо!

Далее несколько широких полок, спрятаны всё в том же углублении стены. На них уже красуются мои книжки и шкатулки с мелочами — резинки, заколки, серьги и колечки. Проверяю: всё на месте…

Я знаю, что тут носить мне их нельзя, но я почему‑то очень сильно люблю всякие там безделушки, прямо очень‑очень.

Я золотые украшения с собою не брала, только крестик с цепочкой, но он всегда на мне. Я взяла с собою только бижутерию.

Открываю двустворчатые двери и вижу вешала, на которых костюмы, брюки, юбки. Все эти вещи не просто развешаны один к одному, они и по цветовой гамме сочетаются.

Моя кровать застелена пушистым пледом, на нём подушки декоративные, на стене рамки под фотографии. Я брала с собою несколько, а значит, пустовать они не будут.

Под полукруглым окном небольшой письменный стол и кресло к нему.

У противоположной стены, в углу, кресло для чтения. Почему для чтения? Потому что над ним высокий торшер, и что‑то мне подсказывает, его реставрировали вручную, потому что таких сейчас уже не делают.

Ворсистый ковёр на полу придаёт светло‑бежевой комнате особый уют.

Сон я себе перебила, теперь точно не усну, поэтому я просто сажусь в постель, утаскивая с собою учебник физики.

Не могла я заниматься в таком состоянии. Времени было подумать предостаточно, и сколько бы я ни обдумывала, ни придумывала, у меня всё сходилось к тому, что Игорь Демидович ради Амирхана меня сюда и пристроил.

Или…

Внутри всё сжимается, когда я вспоминаю пропитанный презрением взгляд Тимерлана.

Сейчас нет сомнений в том, что они родственники и они тут оба из‑за меня!

***

Игорь Демидович пришёл к нам в середине лета и предложил мне пойти учиться в эту престижную старшую школу вместо его дочери, которая изъявила желание учиться за границей.

Мы, как обычно, всей нашей дружной семьёй завтракали на летней террасе, когда Игорь Демидович Волков пришёл к нам со своим приторно‑кислючим лимонным тортом.

— Игорь, Галина, я вас совершенно не понимаю! — вещал он. — Неужели вы не хотите для вашей дочери обеспеченного будущего? Эта школа…

— Не в том дело, Игорь Демидович…

— Ну мы же договорились с тобой, тёзка. В нерабочей обстановке можно просто Игорь.

— Игорь, это всё, конечно, замечательно. Но я уверен, там очень дорогое обучение, и мы просто не можем…

— Так я же говорю тебе. Они не возвращают деньги. Я поторопился, перевёл сразу всю сумму. Моя Марианка упёртая: если сказала — не пойду, это всё, бесполезно уговаривать. Ну что, будут деньги пропадать?! Пускай хоть одна из твоих дочерей получит достойное образование. Я человек щедрый, мне не жалко.

— Все мои старшие дочери с полным высшим, Анастасия и Ольга и того с двумя.

— Но за границей‑то ни одна ещё не была.

— За границей нет. Ну а если узнает кто?

— Кто? — раздражался Игорь Демидович. — Закрытая школа, Игорь. Закрытая! Всего пятьдесят шесть человек на все три курса. И на эти пятьдесят шесть человек — двенадцать педагогов, двенадцать, Игорёк. А плюс администраторы, вахтёры, охранники. Охрана там знаешь какая?! Там за ними контроль строжайший, пацаны отдельно от девчонок, там строго, я узнавал.

— Да это я всё понял. У нас все дочери с головой на плечах. Ни одна не принесла в подоле, и внуки все в браке рождённые. Я понимаю всё, и про то, что учиться поступит, куда захочет, без экзаменов и на стипендию сразу. Ты же понимаешь, что не это меня волнует.

— Да говорю тебе, мою дочку никто в лицо там не знает. Это совершенно точно! Я же тоже подставляюсь, тёзка. Разве я рисковал бы, если б не был уверен?

В общем, тогда Игорь Демидович убедил нас, и мы согласились. Он купил мне дорогую одежду, обувь и много других нужных мелочей. Конечно, мои родители и так бы одели меня нормально.

Несмотря на то что у нас семья многодетная, мы не бедствуем и за друг другом вещи не донашиваем, разве что дома. Но я должна была соответствовать именно Марианне Волковой, с которой мы почти полные тёзки.

По паспорту я — Марьяна.

Мама ночи не спала, боялась и мы всё же решили отказаться.

Игорь Демидович тогда снова приехал к нам домой, и говорил он с нами всеми уже по‑другому совсем. Грубо, дерзко — даже с мамой! В его голосе теперь не было той вкрадчивой убедительности, что раньше: вместо неё звучала холодная властность, будто он уже считал, что сделка состоялась, а мы просто обязаны принять новые правила. Мама тогда лишь крепче сжала чашку с чаем, но не сказала ни слова — я видела, как побелели костяшки её пальцев, и от этого внутри у меня всё сжималось ещё сильнее.

Конечно, он нам так и не рассказал, зачем ему это всё нужно. Сказал только, чтобы мы возместили ему весь ущерб, — прямо на скатерти написал сумму вдруг возникшего долга. Цифры лежали на светлой ткани, как тяжёлые камни, придавливая к месту, не давая даже пошевелиться от ужаса: я смотрела на них и не могла понять, как из обычного завтрака наша жизнь вдруг превратилась в какой‑то чужой, страшный расчёт.

А ещё он достаточно прозрачно намекнул, что если я передумаю, то вскроется, что мы собирались поступить в эту школу, подделав документы, — чего мы, разумеется, не знали. Он без нашего ведома поменял дату моего рождения и место рождения в моём паспорте. Игорь Демидович лично занимался подачей документов.

И только ночью, когда дом наконец затих, я достала паспорт и долго смотрела на эти чужие цифры, будто надеялась, что они вдруг расплывутся, станут прежними, и весь этот кошмар окажется просто дурным сном. Но чернила не исчезали, линии оставались чёткими и безжалостными.

8 Глава

Я уснула примерно к трём утра. Мозг к этому моменту кипел от переизбытка размышлений.

С утра взбодриться и немного прийти в себя мне помог прохладный душ. Потом я надела бордовые леггинсы и удлинённую белую футболку, заплела косичку и из неё создала довольно объёмный пучок, чтобы волосы мне не мешали.

Выйдя во двор, я немного растерялась. Сначала решила, что пробежку отменили, но потом услышала за спиной голос Саши.

— Вот ты где? — Алекса не столь весела, как обычно.

Я оборачиваюсь к девушке лицом, внимательно смотрю на неё.

— Прости меня, пожалуйста, — девушка надувает губы и смотрит виноватым взглядом. — Я вчера как зомби, пришла и спать. Просто ну вообще. Утром проснулась, меня как водой ледяной окатило, — немного сумбурно говорила Саша. — Я вообще сначала подумала, что мне приснилось всё. Ты простишь меня? — и подаёт мне конфету в ярко‑красном фантике.

Смотрю на девушку пару мгновений, а потом беру сладость с её ладони и, быстро развернув, кладу конфету в рот.

Вкус был неожиданно ярким — кислинка обожгла язык, а следом накатила сладкая волна.

— Вкусная.

— Не сердишься?

— А у тебя ещё такие вкусные конфетки есть?

— Есть, — с широкой улыбкой отвечает.

— Тогда прощаю… — не могу сдержать ответной улыбки.

На самом деле и вчера было видно, что Алекса была не в себе, когда уходила. Я не сердилась на Сашу, потому что так и подумала, что она ничего даже не поняла. Лекса одаривает меня широкой улыбкой, обнимает, целует в щёку.

— Пойдём на пробежку.

— А она не тут разве будет? — кивком головы показываю на стадион, где должны проходить спортивные занятия.

— Нет, ты что?! Утренняя пробежка по лесной тропе, с обратной стороны здания. Нам же говорили.

— Я прослушала где‑то, — отвечаю мрачно.

Ну а что тут удивительного? Блин. Нужно постараться взять себя в руки, я, наверное, всё‑таки слишком сильно нервничаю, раз пропускаю мимо ушей подобные заявления.