Спасенные обломки души. Страдание или любовь?

© Анжелика Мухина, 2026

ISBN 978-5-0070-7907-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1: Преддверие бездны

За окном общежития — серое, как старая простыня, небо. Дождь идет уже третьи сутки подряд. Он не прекращается ни на минуту, и кажется, что сам город плачет в бессильной агонии. Комната Тинкербель — на пятом этаже. Маленькая, с облупившимся потолком и батареей, которая еле греет. Но она не замечает холода. Она уже давно не чувствует температуры — только цифры на весах и стук собственного сердца, который с каждым днем становится все тише и тише.

Тинки — это имя, которое напоминает ее фей из книжек. Но сейчас она уже не фея. Она — воин, который ведет войну с собственным телом каждый божий день. Она невысокая — всего 163 сантиметра. Глядя на нее со стороны, можно подумать, что перед тобой фарфоровая статуэтка, которую случайно поставили на студенческую парту, а ей всего лишь 20 лет. Ее вес — мал. Но для Тинкербель это — приговор. Она видит каждую косточку, каждую складочку кожи, каждый сантиметр, который, как ей кажется, выпирает там, где должен быть идеальный провал.

Ее волосы — это густая, черная как смоль грива. Когда она распускает их, они падают до талии, тяжелые и блестящие, как шелк, пропитанный ночью. Она любит их ненавидеть. Она собирает их в тугой пучок, чтобы они не мешали, но они все равно выбиваются, обрамляя ее овальное лицо — лицо с острыми скулами, которые уже начинают проступать слишком отчетливо, и тонкими, как паутинка, губами, которые вечно потресканы от того, что она пьет слишком мало воды.

Но самое прекрасное в Тинки — это ее глаза. Они не имеют постоянного цвета. Хамелеоны, которые выдают ее состояние. Когда она спокойна — они болотные, с золотыми крапинками. Когда она плачет, они становятся мокро-зелеными, как листва после грозы. Когда она зла или голодна — что, в принципе, одно и то же — они темнеют до цвета стали, почти черные, и тогда в них отражается бесконечная глубина ее личного ада. Когда она читает — а она читает постоянно, потому что книги — это единственный наркотик, который позволяет ей забыть о голоде, — ее глаза светлеют до цвета осеннего неба, до прозрачной бирюзы.

Она учится на юриста. Тинкербель выбрала это направление не потому, что мечтала о суде или о том, чтобы защищать невиновных. Нет. Она выбрала это, потому что закон — это структура. Это четкие правила. Если она выучит все статьи, все параграфы, все кодексы, она сможет контролировать хаос своей жизни. Она будет знать, как правильно. Она будет идеальной студенткой — лучшей на курсе. Она получает одни пятерки, преподаватели хвалят ее память и аналитический ум. Она пишет курсовые работы с каллиграфической точностью, цитируя источники без единой ошибки. Но никто не знает, что во время лекции она сидит и считает: «Сколько калорий она потратила, пока шла от автобусной остановки до университета? 42? 45?» Никто не знает, что она записывает лекции дрожащей рукой, потому что уровень сахара в крови упал до критической отметки. Никто не знает, что в туалете между парами она просто опирается на стену и закрывает глаза, чтобы не упасть в обморок.

Она хочет быть идеальной. Это началось не вчера. Это началось в 14 лет, когда она увидела фотомодель в журнале и поняла: она не такая. Она решила, что если она будет худой, то будет красивой. Если будет красивой, то будет любимой. Если будет любимой, то ее существование обретет смысл. Но она не понимала, что идеал — это мираж. Чем ближе она подходила к нему, тем дальше он отступал. Сейчас, при весе в 50 кг, она смотрит на свои бедра и видит «лишнее». Она проводит пальцами по ребрам и считает их — они должны выступать как клавиши пианино. Она хочет, чтобы при каждом вдохе ее ключицы были видны даже сквозь водолазку.

Ее комната — это храм книг. Они повсюду: на подоконнике, на полу, на столе, даже на батарее, которую она обкладывает томиками Пушкина и Гоголя, чтобы они впитали тепло. Она любит читать, потому что книги поддерживают ее. Они дают ей то, что реальность отнимает — смысл. В книгах страдают герои, и их страдания имеют причину. В книгах есть мораль, есть прощение, есть катарсис. В реальности же — только голод, холод и вечная погоня за идеалом, которого не существует. Каждое утро в 6:55 она просыпается. Она не спит нормально уже два года — сон прерывистый, тревожный, потому что желудок ноет и урчит, а мозг генерирует кошмары, в которых она съедает кусок хлеба и превращается в гору жира. Она встает, босиком ступает на холодный линолеум, и первое, что она делает — шаг на весы. 49.2. Она выдыхает. Ей стало на несколько граммов легче, чем вчера. Значит, она может жить еще один день. Если бы стрелка показывала 49.5 или 50 — она бы разрыдалась прямо здесь, в тишине утра.

Свою еду она не называет завтраком. Это «утренний прием пищи». Она ставит на стол кухонные весы — маленькие, которые всегда лежат в ее рюкзаке, чтобы она могла взвесить еду в столовой, если подруга пригласит ее пообедать. Она отмеряет ровно 20 граммов овсяных хлопьев. Она высыпает их в белую пиалу, добавляет 70 миллилитров кипятка — не больше, потому что вода тоже имеет вес. Она ест медленно, растягивая удовольствие, делая вид, что в тарелке — роскошный обед. На самом деле — это горсть сухого зерна, размоченного в воде. Она жует до тех пор, пока овсянка не превращается в кашицу, и глотает с трудом, потому что пищевод сжался от голода. Тинкербель знает наизусть таблицы энергетической ценности всех продуктов. В вареном яйце — 155 калорий. В кусочке черного хлеба — 70. В яблоке — 45—80 в зависимости от сорта. Она не покупает продукты, у которых нет этикетки, потому что она должна точно знать, сколько она съедает. Ее лимит — очень мало калорий в день. Она чувствует, как от этого кружится голова, как темнеет в глазах, но она знает: это плата за право быть совершенной. Панический страх перед едой — это что-то большее, чем отвращение. Это ужас, который сжимает горло. Когда соседка по комнате — добрая, но ничего не замечающая Лена — приносит пирожки от своей бабушки и ставит их на стол со словами: «Тинки, угощайся!», у Тинкербель внутри начинается шторм. Адреналин зашкаливает, сердце колотится как у загнанной птицы. Она чувствует, как пирожок излучает калории, как они проникают в ее кожу через запах. Она улыбается, говорит: «Спасибо, Лен, но я уже завтракала», и забирает пирожок в свою комнату. Там она аккуратно заворачивает его в фольгу и кладет в ящик стола — туда, где уже лежат шесть таких же пирожков, шоколадка, батончик, сухофрукты и пачка печенья. Ее «склеп отвергнутой еды». Она открывает этот ящик, смотрит на него, как на музейный экспонат, и закрывает. Она победила. Она не съела. Она сильнее.

И в 3 часа ночи, когда Лена спит, Тинкербель включает на ноутбуке видео-тренировки. Сайлент-кардио — тренировки без звука. Она ставит громкость на минимум, надевает наушники и начинает прыгать, приседать, делать выпады, планку, берпи. Она не смотрит на себя в зеркало — она боится увидеть свое отражение. Она смотрит на экран, где тренер улыбается и говорит беззвучно: «Сжигай, сжигай, сжигай!». Она прыгает, пока пот не начинает заливать глаза. Она чувствует, как сердце бьется где-то в горле, как в груди разрываются сосуды. И она продолжает. Она должна сжечь 300 калорий. Только тогда она сможет лечь спать. Ее тело уже истощено. Но она виртуозно скрывает это. Огромные свитера — ее доспехи. Она покупает одежду на два размера больше, чтобы никто не увидел, как выпирают ключицы и позвонки. На ней всегда огромный серый кардиган, который доходит до колен, и длинная юбка, скрывающая ноги, на которых уже появилась синеватая сетка вен. Она улыбается — вечная, яркая улыбка, которой она научилась в 16 лет, когда поняла, что если она будет выглядеть счастливой, то никто не будет задавать вопросов. На парах она сидит с прямой спиной, записывает лекции аккуратным почерком, отвечает на вопросы профессоров с блеском в глазах. Но в перерыве она уходит в туалет и стоит там, прислонившись к стене, чтобы перевести дыхание, потому что в воздухе не хватает кислорода, а в ее крови — глюкозы.

Родителям она звонит каждый вечер в 20:00. Мама — Ирина Сергеевна, врач в районной поликлинике. У нее вечно уставшее лицо, мешки под глазами, седые волосы, которые она красит в светло-русый, но седина все равно пробивается. Она говорит с Тинки мягко, тревожно: «Доченька, ты поела? Ты кутаешься? Ты такая бледненькая, передать тебе витаминов?». Папа — Виктор Павлович, инженер на заводе. Молчаливый, тяжелый мужчина, который любит свою дочь вязкой, молчаливой любовью. Он обычно молчит в трубку, но перед тем, как дать трубку маме, произносит: «Держись там. Мы гордимся тобой».

Тинки улыбается в телефон. «Все хорошо, мам. Я поела суп. Нет, я не худею, что ты, наоборот, поправилась. Конечно, я надеваю шапку». Она врет легко, гладко, без запинки. Она научилась врать так убедительно, что сама иногда верит. Она не хочет, чтобы они волновались. Они и так работают как лошади, чтобы оплачивать ее учебу. Она не имеет права быть обузой. Она должна быть идеальной дочерью. Успешной. Счастливой. Но внутри нее — разрыв. Она хочет, чтобы кто-то обнял ее и сказал: «Ты не должна быть идеальной. Ты просто должна быть». Но она не знает, как произнести эти слова вслух. Она боится, что, если откроет рот, из него вырвется рыдание, а если она начнет рыдать, она не сможет остановиться. И тогда мир рухнет.

Артем снимает квартиру в новом микрорайоне, на окраине города. Дорогая, стерильная квартира в свежепостроенной высотке — стекло, бетон, панорамные окна, из которых видно серую реку и старые крыши. Он приехал сюда из Санкт-Петербурга на стажировку в городском суде. На два года. Он выбрал этот город, потому что здесь тихо, здесь никто не лезет в душу, и здесь он может сосредоточиться на карьере. Он хочет стать судьей. Он хочет быть идеальным в своей профессии. Он хочет, чтобы его имя произносили с трепетом, как орудие правосудия. Артему 22 года. Он высокий — 188 сантиметров. Мощное, накачанное тело — он ходит в спортзал шесть раз в неделю, потому что тренировка — единственное время, когда он не думает. Широкие плечи, квадратная челюсть, руки с выступающими венами. Он выглядит как древнеримский статуя — если бы статуи умели носить черные пальто от Armani и пахнуть парфюмом с нотами кожи, имбиря и табака. Он брюнет. Его волосы — черные, коротко стриженные, но на висках они вьются, непослушные, как у мальчишки. Лоб — высокий, широкий, с едва заметными морщинами, которые появились от постоянного напряжения. Он всегда сжимает челюсть — так сильно, что мышцы на скулах перекатываются, как тугие шары.

Его глаза — голубые. Не мягкие, не летние, не те, в которых купается солнце. Нет. Его глаза — как лед Байкала в середине февраля. Холодные, прозрачные, с острыми, как трещины, бликами. В них нет тепла. Смотря на них, люди отводят взгляд, потому что кажется, что Артем видит их насквозь, видит их слабости, их страхи. Он смотрит тяжело, с прищуром, как прокурор на заседании. На самом деле он просто не знает, как смотреть иначе. Его научили, что взгляд — это оружие. Что если ты покажешь мягкость, тебя съедят. Он эмоционально глух. Это не просто черта характера — это результат многолетней дрессировки. Его детство было учебой по вытравливанию чувств. Бабушка, которая заменила ему родителей в раннем детстве, говорила: «Мужчина — это скала. Если скала треснет, она рассыплется. Не смей плакать». Отец — Владимир Артемьевич, известный адвокат, человек с железным рукопожатием и стальным голосом, — не бил его, нет. Он просто говорил: «Ты слабак, если покажешь эмоции. Ты проиграешь дело своей жизни, если кому-то станет понятно, что ты чувствуешь. Ты должен быть ножом. Острым. Безжалостным. Только тогда ты победишь». Мать — Елена Викторовна, светская львица, — смотрела на Артема как на проект: «Ты должен быть лучшим. Идеальным. Иначе ты никто».

И он стал. Он вытравил из себя все человеческое. Он не плакал с 12 лет, когда умер его щенок — лабрадор Рекс, единственное существо, которое когда-либо любило его просто так, без условий. Когда Рекс умер, Артем впервые дал себе волю — он рыдал несколько часов, забившись под стол. Отец увидел это, подошел, вытащил его за шкирку и сказал: «Ты что, баба? Прекрати истерику. Это всего лишь собака. Соберись». Артем застыл. Он перестал дышать. И с тех пор он никогда не плакал. Он чувствует только в своей груди, где-то глубоко, под ребрами, ледяную глыбу. Иногда она дает трещину — когда он видит, как в парке дети кормят голубей. Или, когда смотрит на старуху, которая стоит на автобусной остановке с тяжелыми сумками, и никто не помогает ей. Но он тут же зажимает эту трещину. Он переключается на работу. Он заставляет себя думать о кодексах, о статьях, о судебных процессах. Он должен быть холодным. Он должен быть идеальным.

Он хочет быть острее ножа. Это его девиз, который он повторяет про себя каждый день. Острее, чем кто-либо. Он не позволяет себе чувствовать боль, когда ударяется головой о косяк. Он не позволяет себе чувствовать радость, когда выигрывает спорное дело. Он просто функционирует. Как машина. Как станок. Как хирургический скальпель, который режет правду и факты, не замечая крови.

В его квартире — минимализм до стерильности. Белые стены, черная мебель, ни одной книги на полках (он читает только документы). Ни фотографий, ни безделушек, ни растений. Единственное, что напоминает о том, что здесь живет человек — это его сумка с документами и кофемашина. Он пьет черный кофе литрами, до боли в желудке, потому что кофе притупляет голод и не дает уснуть. Он спит 3—4 часа в сутки, просыпаясь от кошмаров, в которых он стоит в пустом зале суда и не может произнести ни слова. Он никого не любит. У него были женщины — красивые, высокие, модельной внешности. Но он не мог чувствовать к ним ничего, кроме раздражения. Они хотели от него эмоций — он не мог их дать. Они хотели тепла — он был льдом. Они уходили, плача, обзывая его роботом. Он пожимал плечами и заказывал новую.

Тинкербель в 2 часа ночи сидит в парке на улице. Тишина. Тинки держит в руках книгу — «Анна Каренина» на открытой странице, где героиня стоит на перроне, глядя на колеса поезда. Тинки перечитывает этот отрывок в десятый раз, и каждый раз ей кажется, что Анна говорит с ней: «Ты тоже хочешь закончить это, да?»

Она закрывает книгу. Она встает. Ей нужно выпить воды, чтобы заглушить голод, который разъедает желудок изнутри. Она делает шаг, и вдруг мир переворачивается. Асфальт уходит из-под ног, как палуба корабля в шторм. Потолок начинает кружиться, лампа расплывается в желтое пятно. Тинки слышит звон в ушах — сначала тихий, потом оглушительный, как набатный колокола. Она хватается за край столба, но пальцы соскальзывают, потому что они дрожат и не слушаются. Тинкербель падает на колени. На холодный асфальт, который пахнет пылью. Она чувствует, как сердце бьется где-то в горле — не ритмично, а рваными, судорожными толчками. В груди — боль, такая острая, что она не может вдохнуть. Она смотрит на свои руки. Они синие. Ногти почти белые. Она пытается встать, но ноги не держат. Она падает на бок, щекой касаясь лужи — грязной, одинокой, такой же, как она. Тинки чувствует, как холод ползет по ее телу — сначала от ног, потом к животу, потом к груди. Ей становится тепло, хотя температура на улице всего 16 градусов. Это парадокс умирания: перед концом тело обманывает, посылая ложное тепло.

Тинкербель лежит. Ее губы шевелятся, но голос не выходит. Она пытается позвать на помощь, но никого нет. Она одна. Как всегда. Ее веки тяжелеют. Она видит перед глазами круги — сначала зеленые, потом черные. Она чувствует, как жизнь уходит из нее по каплям — вместе с теплом, вместе с воздухом, вместе с последней мыслью. Ее последняя мысль: «Я так хотела быть идеальной… Я так старалась…»*

Она закрывает глаза. Она все еще дышит — но это последние дыхания, редкие и поверхностные. Ее дыхание становится совсем тихим, почти не слышным. Тинкербель чувствует, как ее сознание плывет — она больше не в парке, она в книжном мире, где Анна Каренина идет по перрону, а снег кружится вокруг, и впереди — свет, который кажется теплым. Она шепчет одними губами, беззвучно:

— Пусть я хотя бы в книге буду жить…

На ее щеке — слеза. Последняя. Она скатывается по худой, бледной щеке, падает на раскрытую страницу, на слова. Строка, на которую упала слеза, — это та, где Анна говорит: «Я вижу, что я ничего не могу…»

На улице — идет дождь. Он стучит по стеклу, барабанит по жестяному карнизу. Кажется, что сам город плачет. Или не плачет — просто его жители заняты своей жизнью, никто не знает, что во дворе парка заканчивается чья-то история. Тинкербель засыпает. Она не знает, проснется ли завтра. Но в предсмертном сне ей снится, что она стоит на высокой горе, а ветер обдувает ее лицо, и она чувствует себя легкой-легкой, как пушинка. Она не видит никого. Только небо. Бесконечное, голубое, которое не требует от нее быть идеальной.

Глава 2: Холодный взгляд и падающая звезда

В квартире Артема — тишина. Единственные звуки: тиканье настенных часов, шум холодильника и шелест бумаг, которые он перебирает своими длинными, сильными пальцами. За окном — октябрьская ночь, черная и глубокая, как колодец. Дождь идет уже четвертый час подряд — мелкий, нудный, пронизывающий. Капли стучат по стеклу панорамных окон, собираются в ручейки и стекают вниз, размывая отражение тусклых городских фонарей. Артем сидит за столом. На нем — черная водолазка с высоким горлом, которая обтягивает его широкие плечи и мощную грудь. Рукава закатаны до локтя, обнажая предплечья с выступающими венами и жесткими темными волосами. Его лицо — сосредоточенное, с плотно сжатыми губами и вечно нахмуренными бровями. Он перелистывает страницы дела об убийстве на почве ревности — показания свидетелей, заключения экспертов, фотографии с места преступления. Он смотрит на них без эмоций — как на механический пазл.

Но внезапно его рука замирает. Он хмурится сильнее, проводит пальцем по описи документов. Перелистывает папку назад. Вперед. Еще раз. В его груди нарастает раздражение — глухое, холодное, которое он привык подавлять. Он оставил в офисе городского суда второй том материалов — тот самый, где находятся ключевые экспертные заключения, без которых он не сможет завтра составить итоговое представление для судьи.

— Черт, — произносит он вслух. Голос низкий, сухой, без интонации. Он смотрит на часы. 02:47. Офис уже закрыт, но у него есть ключи. Сторож его знает. Он может заехать, забрать папку и вернуться через полчаса. Он встает из-за стола, и кресло с тихим шипением откатывается назад. Надевает черное пальто — длинное, строгое, итальянского кроя. Поднимает воротник, хотя на улице не ветер, просто дождь. Берет ключи от машины — тяжелую связку, которая звякает в его руке, как оружие. Телефон он засовывает во внутренний карман пальто. На выходе он не смотрит в зеркало — ему не нужно. Он знает свое лицо: бледное, с острыми скулами, глаза цвета льда, короткая щетина, которая делает его похожим на военного.

Он выходит из квартиры. Лифт спускает его вниз с едва слышным гулом. Парковка — подземная, бетонная, пахнет бензином и сыростью. Он садится в свой черный седан — немецкую машину, которая стоит здесь как чужеродный объект среди старых жигулей и «логанов». Двигатель заводится с бархатным, мощным рыком. Он выезжает на улицу.

Город в дождливую ночь выглядит как декорация к постапокалиптическому фильму. Узкие улочки, мокрый асфальт, который отражает свет фар и фонарей в расплывчатых оранжевых пятнах. Ветер гонит по тротуарам мусор — обрывки газет, целлофановые пакеты, сухие листья, которые превратились в кашу. Людей на улицах нет — только редкие машины, которые проезжают мимо, поднимая фонтаны брызг. Артем ведет машину привычно, почти автоматически. Его руки лежат на руле ровно, пальцы не сжимаются — он не напряжен. Он думает о завтрашнем заседании, о формулировках, о том, как построить линию защиты, чтобы прокурор не смог оспорить его доводы. Артем прокручивает в голове статьи Уголовно-процессуального кодекса, цитирует их про себя, как молитву. Это его способ не чувствовать пустоту — заполнить мозг работой.

Он проезжает мимо центрального парка. Это огромное, запущенное место с вековыми тополями и липами, с асфальтированными дорожками, которые уже давно не ремонтировали. Парк тянется вдоль главной улицы на протяжении почти километра. Ночью он выглядит зловеще — голые черные ветви деревьев тянутся к небу, как руки утопленников. Фонари здесь тусклые, почти не горят, и только свет его фар выхватывает из темноты куски мокрого асфальта, скамейки, урны. Артем сбавляет скорость, потому что на этом участке дороги всегда есть ямы. Он смотрит прямо перед собой, на мокрый асфальт, который струится под колесами. Дворники работают ритмично, смахивая потоки воды с лобового стекла.

И вдруг он видит столб. Освещенный фарами, старый бетонный столб уличного освещения, который стоит на краю парковой аллеи, прямо у бордюра. На нем висит оборванная рекламная афиша, которая мокнет и пузырится от воды. Но не это привлекает его внимание. Рядом со столбом, на мокром асфальте, прямо на дорожке, ведущей в парк, он видит что-то темное. Сначала он думает, что это мешок с мусором — такое часто вываливают прямо на улице. Он проезжает мимо. Но в последний момент — на долю секунды — его взгляд цепляется за деталь. Человеческая рука. Тонкая, бледная, почти прозрачная, которая лежит на асфальте ладонью вверх, разжатая, безвольная. И волосы — черные, мокрые, которые расплескались по луже, как чернила, пролитые на бумагу. Он нажимает на тормоз. Резко. Машина визжит покрышками по мокрому асфальту, и его тело по инерции бросает вперед, но ремень безопасности впивается в грудь, удерживая его. Сердце — впервые за много лет — делает странный, сбивчивый удар. Он замирает на мгновение, глядя в лобовое стекло.

Девушка лежит на спине. Ее лицо обращено к небу — к черному, дождливому, низкому небу, которое, кажется, давит на землю. Она в огромном сером свитере, который промок насквозь и прилип к ее телу. На ней темные джинсы, тоже мокрые, и кроссовки, одна из которых слетела с ноги. Рядом с ней — раскрытая книга, которая плавает в луже. Страницы разбухли от воды, чернила расплылись. Артем видит корешок — «Анна Каренина». Вода стекает по страницам, и кажется, что буквы плачут.

Его первая реакция — шок. Чистый, первобытный шок, который парализует его на несколько секунд. Он не двигается. Он просто смотрит на эту сцену через мокрое стекло. Дождь заливает лобовое стекло, дворники снова включаются автоматически, размазывая воду, и картинка становится то четкой, то размытой. Девушка не двигается. Ее грудь не поднимается. Она просто лежит, раскинув руки, как распятая.

Затем приходит раздражение. Оно накатывает волной — привычная, защитная реакция. «Какого черта она здесь делает? В два часа ночи? Под дождем? Почему она не встает? Почему она нарушает мой план?» Его челюсть сжимается, мышцы на скулах перекатываются. Он сжимает ее обеими руками, костяшки пальцев белеют. Он думает о папке, об экспертных заключениях, о том, что ему нужно быть в офисе через десять минут. Он хочет просто нажать на газ и уехать. Он не должен ввязываться. Это не его дело. Это проблема полиции, скорой, прохожих — кого угодно, но не его. Но что-то останавливает его. Что-то, чего он сам не может объяснить. Глубоко внутри, там, где он похоронил все чувства, что-то шевелится — слабое, почти незаметное, как трещина в вечной мерзлоте. Он смотрит на ее лицо. Даже через дождь он видит, какая она бледная. Ее губы — почти синие. Ее глаза закрыты, и ресницы — длинные, черные — лежат на бледных щеках, как опавшие иглы сосны. Она выглядит как фарфоровая кукла, которую бросили в грязь.

Он выключает двигатель. В наступившей тишине он слышит только шум дождя — как барабанная дробь по крыше машины. Артем открывает дверь. Холодный, влажный воздух врывается в салон, ударяет ему в лицо. Он выходит под дождь, и крупные капли немедленно начинают стекать по его лицу, по шее, за воротник пальто. Артем не замечает холода. Он вновь подходит к девушке. Шаг. Второй. Его ботинки ступают по лужам, разбрызгивая воду. Он останавливается прямо над ней. Смотрит вниз. Вблизи она выглядит еще более хрупкой. Ее лицо — восковое, почти мертвенно-бледное, с острыми скулами, которые выпирают так сильно, что кажется, будто кожа натянута на череп. Тени под глазами — глубокие, фиолетовые, как синяки. Ее рот приоткрыт, и из него вырывается слабое, почти незаметное дыхание — тонкая струйка пара в холодном воздухе.