Хачапури для лорда,или Пенсионерок драконами не напугаешь

Считала я долго и вдумчиво, дважды, как ревизия в конце квартала. Одна беда, местных цен я не знала вовсе, так что вся моя бухгалтерия пока была вилами по воде. Сколько здесь стоит хлеб, сколько гвоздь, сколько курица, предстояло выяснить сегодня же, в деревне, и уже от этого плясать. Одно я знала твердо, по опыту жизни. Денег всегда меньше, чем кажется, и кончаются они всегда раньше, чем рассчитываешь.

«Значит, тратим с умом и сразу на главное», подвела я итог. «Инструмент, гвозди, посуда, крупа, соль. Остальное потом, по мере поступления средств».

Средствам, правда, поступать было пока неоткуда. Но эту мысль я отложила на вечер. Утро вечера мудренее, а у меня и без того дел стоял полный двор.

Дверь у меня по-прежнему не запиралась. Окна зияли дырами. В любую из них ночью могла влезть хоть лиса, хоть кто покрупнее, вспоминать про ночной вой не хотелось. Ночевать третью ночь в проходном дворе я не собиралась.

Завтрак у нас с котом вышел скромный. Ему последний кусочек сыра из тех, что собрала в дорогу Марта, мне остатки хлеба с водой из ключа. Кот управился первым и уставился на мой хлеб.

— Даже не мечтай, — сказала я ему. — Вечером будет каша. Дотерпишь.

Я умылась у лесного ключа, до скрипа, ледяной водой. Расчесала волосы, заплела косу и убрала под платок. Отряхнула платье, оттерла ботинки пучком травы. Встречают по одежке. Идти в деревню замарашкой означало сразу занять место на самой нижней ступеньке, а я на нее не подписывалась.

Кот проводил меня до края двора и уселся на пенек с видом сторожа на проходной.

— Хозяйство на тебе, — сказала я ему. — Чужих не пускать.

Дорога до деревни заняла минут двадцать неспешным шагом. Мой сарай стоял на отшибе, у самого леса, и от крайних дворов его отделял пустырь с бурьяном по пояс. Утро выдалось ясное, с росой. Пахло травой, дымом и чем-то неуловимо деревенским, чем пахло когда-то у бабушки в Полтавской области. От этого запаха у меня защипало в носу. Я велела себе не раскисать и прибавила шагу.

Деревня уже давно не спала. Мычала скотина, скрипели журавли колодцев, хлопали ставни. Где-то у реки стучали вальком по белью. На меня смотрели. Смотрели из-за заборов, из окон, из-под руки от сараев. Стайка ребятишек увязалась следом на почтительном расстоянии, шушукаясь и толкаясь. Я узнала вчерашних наблюдателей из кустов.

У колодца стояли три бабы с ведрами. При моем приближении они склонили головы друг к другу и зашептались, не сводя с меня глаз.

Прятаться и семенить я не собиралась. Я подошла к колодцу ровным шагом и поздоровалась первой.

— Доброго утра, хозяюшки.

Шепот замолк. Бабы вразнобой закивали. Самая бойкая, круглолицая, в цветастом платке, уперла руки в бока и оглядела меня с откровенным любопытством.

— И тебе не хворать. Ты, стало быть, и есть та городская, что вчера у Фаронов объявилась?

— Объявилась, — согласилась я. — Недолго пробыла. Не сошлись характерами. Теперь сама по себе живу, на краю у леса.

— В развалюхе старой Готты? — Баба всплеснула руками. — Матерь Заступница, да там же крыша насквозь светится! Там лет десять никто не жил!

— Значит, буду первой за десять лет. Крышу починим, стены подлатаем. Дом крепкий, печь хорошая, остальное дело рук.

Бабы переглянулись. В их взглядах читалось искреннее сомнение в моих умственных способностях, пополам с интересом. Городская девка в платье прислуги, поселившаяся в развалюхе на отшибе, была для деревни событием почище ярмарки.

— Дело рук, — повторила бойкая и хмыкнула. — Ну-ну. Белоручка, небось? Руки-то к тяжелой работе приучены?

— Приучены.

— Ишь ты. — Она прищурилась, но уже без ехидства. — Зося я. Вон мой двор, с синими ставнями. Понадобится чего, заходи, не съем.

— Светлана.

Имя вылетело раньше, чем я успела подумать. Ну и пусть. Элеонора для деревни все равно было имя неподъемное, а Светланой я прожила шестьдесят три года и меняться не собиралась.

— Ишь ты, — повторила Зося. — Светлана. Ну, бывай, Светлана. Поглядим, какая ты хозяйка.

Я кивнула на прощание и пошла дальше. Пусть глядят. Мне с ними еще жить бок о бок, а деревня уважает не слова и не платья. Деревня уважает результат.

Кузню я нашла по звону. Она стояла на отшибе за последними дворами, у ручья. Из распахнутых ворот тянуло жаром и окалиной. Внутри у наковальни ворочался мужик размером с платяной шкаф. Борода у него была рыжая с подпалинами, кожаный фартук лоснился от старости, а руки были толщиной с мою ногу. В углу мальчишка-подмастерье качал мехи.

— Доброго утра, мастер.

Кузнец поднял голову. Увидел меня и застыл с молотом на весу. Взгляд его медленно прошелся по моему лицу, по платью прислуги, по городским ботинкам. Подмастерье перестал качать и открыл рот.

— Ты никак заблудилась, красавица. Лавка с лентами и бусами на другом конце деревни.

— Ленты мне без надобности. Мне нужен молоток, гвозди, топор и хорошие петли с засовом.

Кузнец аккуратно, без стука, положил молот. Подошел ближе, вытирая ладони о фартук. Смотрел он на меня как на говорящую козу. С интересом, но без доверия.

— Молоток. Тебе.

— Мне.

— А гвоздить кто будет? Муж, брат?

— Я и буду. Или у вас в деревне гвозди какие-то особенные, женской руке неподъемные?

За спиной кузнеца хохотнул подмастерье и тут же сделал вид, что закашлялся. Кузнец крякнул, почесал бороду и полез на полки.

— Гвозди тебе подо что? Гвоздь он разный бывает.

— Дверь навесить. А еще пол перестелить да крышу перекрыть, но это работа с досками, тут одной пары рук мало.

— Постой. — Он обернулся со связкой в руке и прищурился. — Пол перестелить, крыша течет. Это ты, выходит, та, что в развалюхе старой Готты поселилась? У леса?

— Новости у вас тут быстрее ветра.

— Деревня. — Гаррик хмыкнул в бороду. — У нас чихнешь на одном конце, на другом уже здоровья желают.

Гремел он на полках долго, выбирал придирчиво. На стол передо мной легли молоток с гладкой ясеневой ручкой, топор со свежим топорищем и две связки гвоздей, завернутые в тряпицу, покороче для досок и подлиннее для петель. Петли он перебирал отдельно, откладывал, взвешивал на ладони. Наконец выбрал пару потяжелее и добавил к ним кованый засов в ладонь длиной.

— Работа честная, железо доброе. Восемь медяков за все.

Началось самое интересное. Торговаться я умела и любила. Тридцать лет очередей, рынков и завхоза Клавдии Семеновны, у которой я выбивала перевязочный материал для отделения, стояли за моими плечами несокрушимой стеной.

— Восемь. За топорище с трещиной?

Я взяла топор и повернула его к свету. Трещина там была скорее царапина, волосок у самого обуха, но кто же признается.

— Где трещина? Нет там трещины!

— Вот здесь, под самым обухом. Сегодня волосок, а через месяц, на первой сырой колоде, будет щель. Шесть медяков, мастер, и я никому не скажу, что вы продаете женщинам лежалый товар.

— Лежалый?!

Кузнец побагровел и навис надо мной всей своей шкафообразной тушей. Дышал он как самовар. Я не отступила ни на шаг и смотрела ему ровно в бороду, выше все равно не доставала. В приемном покое на меня, бывало, замахивались граждане и покрупнее. Правда, тех обычно держали санитары, а тут санитаров не наблюдалось.

Пауза затянулась. Подмастерье у мехов замер, боясь дышать. Потом в рыжей бороде что-то дрогнуло. Кузнец запрокинул голову и захохотал так, что с полки посыпалась мелкая скобянка.

— Ну и зубастая! — Он утер глаза кулаком. — Юшка, глянь на нее! Мужики мне в глаза такое сказать боятся, а эта стоит и не моргает! Семь медяков, зубастая, и забирай, пока не передумал. И засов в подарок. Такой боевой бабе в доме без засова никак нельзя, а то мало ли кто на огонек забредет.

— По рукам, мастер…

— Гаррик.

— По рукам, мастер Гаррик. Меня Светлана зовут. Будет еще нужда в железе, приду к вам.

— Заходи. — Он ссыпал мои медяки в карман фартука и прищурился. — Слышь, Светлана. Про пол и крышу. Одна не осилишь, дранку класть дело хитрое. Спросишь Косого Тима с нижнего конца, он с доской и дранкой сам управляется, за еду и пару медяков полдеревни перекрыл. Скажешь, Гаррик прислал.

Вот так, с покупками и с первым союзником, я вышла из кузни. Провожал меня Гаррик уже другим взглядом. Уважительным.

К Косому Тиму я завернула сразу, не откладывая, пока совет, как говорят, не остыл. Двор его на нижнем конце я нашла по штабелю досок под навесом. Сам Тим оказался жилистым мужичком неопределенных лет, с прищуром на левый глаз, за который, надо думать, и получил прозвище. Говорил он мало, слушал внимательно, глядя при этом куда-то мимо меня, что при его прищуре выглядело загадочно.

Я перечислила по пальцам. Перестелить пол у дальней стены. Перекрыть северный скат крыши. Навесить на оба окна крепкие ставни, чтобы закрывались изнутри на засовчик. Доска и дранка его, харчи и медяки мои.

— А стекла? — спросила я на всякий случай. — Возят к вам стекла?

— Возят. — Тим глянул на меня с сомнением. — По осени купец из города бывает, у него и стекло, и пузырь бычий. Только стекло, хозяйка, кусается. За один твой проем как за хорошую козу отдашь.

Я прикинула свои капиталы и мысленно махнула рукой. Коза мне самой была нужнее окон. Стекла подождут до зимы, а вернее, до денег. Пока обойдемся ставнями, днем открыла, на ночь заперла, и никакой зверь не страшен.

— Пять медяков в день, — сказал Тим, поразмыслив. — И харчи.

— Четыре с половиной. И крынка молока сверху, каждый день.

Тим поскреб затылок, посмотрел мимо меня еще загадочнее и кивнул. Сговорились. Придет послезавтра с утра, как закончит у старосты.

— Дом-то у Готты крепкий был, — сказал он на прощание. — Сухой стоял, оттого и не сгнил. Старуха печь берегла. Печь там знатная, таких больше не кладут.

Про печь я и сама уже все поняла.

В продуктовой лавке дело пошло проще, хотя и не без спора. Лавочник, сухонький и въедливый, с цепкими глазками, сначала попытался взвесить мне крупу вместе с холщовым мешочком. Я вежливо попросила перевесить без мешочка. Он вздохнул так, словно я отнимала у него последнее, и перевесил. Потом попытался подсунуть яйца вперемешку, свежие с лежалыми. Лежалые я определила на просвет у окна и так же вежливо попросила заменить четыре штуки. Он посмотрел на меня с тоской, как двоечник на завуча, и заменил.

Дальше пошла посуда и мелочь, без которой дом не дом. Две глиняные миски, две кружки, деревянные ложки, кухонный нож с деревянной ручкой. Чугунный чайник, видавший виды, зато без единой трещины, я его простучала и просмотрела со всех сторон. Иголки с нитками, простыми и суровыми. Огниво с кресалом, чтобы не трястись над углями в очаге, как курица над яйцом. И отрез мешковины на окна. Лавочник к концу списка подобрел лицом и даже сам завернул мне иголки в тряпицу. К финалу закупки мы с ним прониклись друг к другу глубоким взаимным уважением, какое бывает только у достойных противников.

Домой я возвращалась нагруженная, как вьючная лошадь. Крупа, соль, десяток яиц, крынка молока, шмат сала, мука, моток бечевки, посуда, чайник, мешковина, инструменты. Лямки сумки резали плечи, в руках оттягивали ладони узлы. Молодое тело тащило все это хозяйство и даже толком не запыхалось. Нет, определенно, за такое тело этому миру можно было простить очень многое.

Ребятишки проводили меня до самого пустыря и рассыпались по кустам. Кот встретил меня на том же пеньке, обнюхал сумку и одобрительно муркнул.

— Подлиза, — сказала я ему. — Сало учуял. Заработай сначала.

До вечера я работала. Первым делом пришел черед двери. Старые петли держались на честном слове и ржавчине, я их сняла, а новые прибила намертво, загнув острия гвоздей с изнанки, по-стариковски. Дверь села плотно, перестала ходить ходуном и скрестись о косяк. Засов я врезала на уровне груди, трижды проверила, как он ходит, и осталась довольна. Ходил он туго, с солидным железным лязгом. Музыка, а не лязг.

Окон в доме было два, оба в жилой комнате при печи. Одно глядело на двор и дорогу к деревне, второе на лес. Оба я затянула мешковиной в два слоя, прихватив гвоздями по краям. Времянка до ставней, но на пару ночей сойдет. Лесное окно завесила плотнее и для верности приставила к нему изнутри лавку. Мешковина света почти не пропускала, зато и ветер тоже.

Пальцы к концу работы гудели, по ладоням расплылись свежие занозы, большой палец я один раз приложила молотком и высказала по этому поводу все, что думаю, шепотом, чтобы не смущать кота. Зато дверь теперь закрывалась. Мой дом стал моей крепостью. Ну, или хотя бы перестал быть проходным двором.

Занозы я вытащила новой иглой .

Под вечер я натаскала с опушки сушняка, благо его там лежало на годы вперед, и порубила у крыльца на поленца. Топор сидел в руке ладно, по дереву шел легко. Заодно нащепала пучок лучины про запас и отложила десяток жердин поровнее, на хозяйство сгодятся.

По молодости, когда жила в деревне, я и дрова сама колола, и баню топила, так что опыт был.

На ужин я сварила первую настоящую кашу. В чугунке, на костре во дворе, с солью и куском сала. Крупа побулькивала, пар поднимался над котелком, и пахло так, что у меня свело скулы, а кот начал наматывать вокруг костра круги, как заведенный.

Ели мы отдельно. Я из миски, а коту я выложила кашу на кусок древесной коры.

Каша была перловая, разваристая, чуть подгоревшая снизу. В прошлой жизни я бы такую есть не стала, у меня по кашам был отдельный принцип. В этой жизни она показалась мне вкуснее любого деликатеса. Все-таки голод и честный труд лучшие приправы на свете, никакая кулинарная книга с ними не поспорит.

Кот вылизал кору и завалился у огня кверху пузом. Наглая рыжая морда выражала полное и окончательное довольство жизнью.

— Вот что, гражданин, — сказала я ему. — Живем вместе третий день, а ты все безымянный ходишь. Непорядок. В приличном хозяйстве даже куры по именам.

Кот приоткрыл один желтый глаз.

— Будешь Кузьмой. Мне тут позавчера родня кузькину мать обещала показать. Так вот, докладываю обстановку. Кузьма у меня уже есть. Осталось дождаться, когда они за матерью пожалуют. Встретим всей семьей.

Кузьма зевнул во всю розовую пасть и перевернулся на другой бок. Возражений не последовало. В нашем доме вообще устанавливалась приятная атмосфера .

После ужина я подводила итоги. Пол и крыша с послезавтрашнего дня на Тиме. Дымоход проверить самой, и тянуть с ним нечего, без печи в этом доме ни зимы не пережить, ни толком не приготовить.

Потом я подсела к огню, развязала мешочек и пересчитала остаток. Кучка медяков за один день заметно отощала. Три серебряные монеты я не тронула, но и они, будем честны, погоды не делали. Арифметика выходила простая и неприятная, как утренний обход после праздников. Деньги заканчивались куда быстрее, чем хотелось .А прибавляться им было неоткуда вовсе.

Я затушила костер, зашла домой,задвинула засов, послушала его солидный лязг и легла. Кузьма по-хозяйски устроился в ногах.

«Запасы кончатся, и что дальше?», думала я, глядя в темноту на отсветы углей. «Побираться не пойду, к Фаронам на поклон тем более. Проедать последнее удел слабых. Нужен постоянный источник, хоть маленький, хоть с воробьиный нос. Капля по капле, а ручеек течет».

За стеной звучал ночной лес.. Под боком сопел кот с новым именем.

С источником я решила разобраться завтра. И заснула раньше, чем додумала эту мысль до конца.