Ожившие по ошибке
- -
- 100%
- +
Теперь главная задача, - спрятать улику так, чтобы даже родители ничего не заподозрили. Мальчик спрятал Черепаху‑Скелета под рубашку, потом демонстративно схватился за живот, изображая приступ боли, и прошмыгнул в квартиру.
– Что с тобой, Тарканчик? – встревожилась мать, открыв дверь и увидев сгорбленную фигуру сына.
– Это … живот болит чуть‑чуть … – пробормотал Таркан, спеша скрыться в своей комнате.
– Ты что там съел опять? – недовольно буркнула мать.
– Всё хорошо, ВАЙ, пройдёёёт, – отрезал он, поспешно закрывая дверь своей комнаты.
Мать, выдохнув, отправилась доделывать борщ. А Таркан, не теряя ни секунды, спрятал Черепаху под кровать. Затем нарочито бодро он вышел к родителям, и настолько радостный, что у матери промелькнули первые подозрения, - но она быстро отмахнулась от них, списав всё на детскую шалость.
Несколько часов спустя родители Таркана отдыхали в гостиной, погружённые в неспешную беседу. А в это время их сын, позабыв обо всём на свете, самозабвенно любовался своей добычей. Черепаха‑Скелет лежала на деревянном столе. Таркан не мог оторвать от неё взгляд. «Она моя! Моя!» – как салют взрывалась мысль, наполняя сердце мальчишки ликованием. Он осторожно трогал искусственные кости, изучал сложный панцирь, переворачивал игрушку, пытаясь разгадать её секрет.
И вдруг пронзительный писк разорвал тишину комнаты! Таркан замер, словно поражённый молнией. «Что я сделал?!» – пронеслось в голове. Но прежде чем он успел осознать происходящее, случилось нечто совершенно невероятное.
Черепаха‑Скелет сорвалась с места с молниеносной скоростью, словно оживший механизм. В одно мгновение она преодолела расстояние до окна и вылетела наружу! Ударившись о ветки ближайшего дерева, игрушка повисла, будто застыв в нереальности.
Сердце Таркана колотилось как сумасшедшее. Он не мог поверить своим глазам. «Почему она летает?!» – крик разносился в голове мальчика. – «Пооччеемууу?».
Злость и изумление смешались, лицо мальчика исказилось, глаза горели огнём, и гораздо более ярким, чем когда он проигрывал в сотки.
Таркан метался у окна, пытаясь достать игрушку. Он взобрался на подоконник, но расстояние оказалось слишком большим. Паника нарастала. Что делать?
Решение пришло внезапно: швабра на кухне! Нужно добраться до неё, не привлекая внимания родителей.
Удача была на его стороне: родители слишком увлечённо беседовали в гостиной. Таркан бесшумно проскользнул на кухню, схватил швабру и вернулся к окну. И мальчик принялся за дело. Лопатка почти доставала до Черепахи … ещё немного … ещё чуть‑чуть … Но каждый раз расстояние казалось непреодолимым.
Послышались шаги родителей за дверью! Их смех, доносившийся из гостиной, становился всё ближе. Напряжение достигло предела. Мать уже звала сына, собираясь войти в комнату. Время будто остановилось.
«Всего лишь достать Черепаху лопаткой, аккуратно перенести в комнату и спрятать под кровать» – успокаивал себя мальчик. Но проклятая лопатка никак не могла зацепить игрушку! Секунда, другая, третья … И вдруг – успех! Лопатка коснулась Черепахи! Таркан, не сдержавшись, издал победный возглас. Облегчение обрушилось на него мощной волной. Он осторожно перенёс игрушку в комнату, потом быстро слез с подоконника и … в этот момент распахнулась дверь! Мать вошла в комнату. Таркан застыл со шваброй в одной руке, и Черепахой‑Скелетом в другой.
Теперь ему предстояло объясняться с матерью. А хуже всего, существовала реальная угроза, что вся школа узнает о его проделке. Какой позор тогда ждёт его!
***
Таркан промолчал о том странном мгновении, когда Черепаха‑Скелет, будто одушевлённая, сорвалась с места и с неуловимой скоростью вылетела в окно. Мальчику казалось, что эта аномалия – личный кошмар, в который никто не поверит; лучше оставить тайну себе. Наказание обрушилось на мальчика с холодной методичностью. Скелет‑Юлия взяла дело в свои руки. По её распоряжению Ксения Петрова создала настоящий «памятник позору». Это был огромный плакат; на нём Таркан был запечатлён в самый постыдный момент: с жадным взглядом и тянущимися к Черепахе руками. Огромные буквы кричали: «Позор Таркану!», а вокруг, как зловещие птицы, кружили слова - «Вор». Этот плакат стал центром школьной вселенной на несколько дней. Когда школьники проходили мимо, то не упускали случая отпустить едкую шутку; тут же при виде плаката начинались смех, шёпот, улюлюканье. Теперь судьба Таркана была решена: «Дружина Иваныча» – место перевоспитания, куда его и отправили.
В тот день Таркан стоял во дворе школы, уже заранее опустив голову, хотя никого ещё рядом не было. Он стоял, словно провинившийся солдат на плацу. На нём уже красный галстук; и галстук, будто клеймо, обжигает шею, а значок с изображением черепахи в очках словно не перестаёт насмехаться.
И мальчик стоял, ссутулившись, и пытался угадать, с какого краю послышатся эти металлические звуки, эти кости. И Таркан ждал.
Ой, кажется слева. Да, уже слышны шаги. Таркан вдохнул. И в поле зрения появилась Скелет‑Татьяна. Её походка выглядела и впрямь пугающе: это были ровные, чёткие шаги, как у солдата на параде. Она остановилась перед ним, - такая прямая, холодная. Между ними повисла тяжёлая тишина.
– Ну что, товарищ, будет перевоспитываться? – голос Скелет‑Татьяны прозвучал, как команда на построении. В нём не было ни капли сочувствия, только стальная решимость.
И кое как, с трудом, Таркан поднял глаза, полные вины. У! Вот он череп, повис над ним, закрыв собой всё небо. Мальчик молча кивнул, и быстренько опустил голову, только бы не видеть…
Ни теряя ни секунды, Скелет‑Татьяна вынесла первый приговор:
– Начнём с чтения обязательной литературы. Марш за мной в библиотеку.
17. ШКОЛА, ГДЕ ПУШКИН УЛЫБАЕТСЯ?
Двор школы имени Пушкина окутан неестественной, звенящей тишиной, словно сама жизнь отступила, оставив после себя лишь остывший контур былой суеты. Нет больше мусора на асфальте, - теперь это чистый двор. Нет ни визга тормозов у гаражей, ни весёлого хаоса игр, ни беготни по коридорам, – только безмолвие, тяжёлое, как свинцовые тучи перед грозой.
В кабинете директора, довольным видом выпрямившись у окна, стоит Семён Козловский. Его взгляд прикован к портрету Пушкина – тому самому, который долгое время молчаливо наблюдал за хаосом. Вдруг директору кажется, будто портрет ожил: губы Пушкина чуть изогнуты в едва заметной улыбке, а глаза будто следят за ним с лёгким прищуром.
Козловский невольно улыбается в ответ, качает головой и шепчет, обращаясь к великому поэту: – «У лукоморья дуб зелёный».
Он делает глубокую затяжку сигаретой, и дым, завиваясь кольцами, кажется ему похожим на причудливые узоры пушкинского стиха. Директор переводит взгляд в окно – и вдруг понимает: Пушкин будто описал именно эту картину. Не идеальную чистоту, не наведённый порядок, а нечто большее – стихийную гармонию, которая всегда жила в этой школе, прячась за беспорядком.
«Что такое порядок?» – задумывается Козловский. Просто ли это ровные ряды парт, чёткое расписание уроков и отчёты, подписанные в срок? Или невидимая ткань, скрепляющая школу в единое целое?
«У лукоморья дуб зелёный» – вдруг начинают приобретать эти слова новый смысл. Дуб – символ порядка, устойчивости, корней. Но вокруг него – целое царство стихий: русалки, леший, кот учёный. Хаос и порядок сосуществуют, дополняя друг друга. Так и в школе: жёсткая структура нужна, но она не должна вытеснять живую энергию детства.
Директор интенсивно чешет свою лысину, и всё больше начинает понимать: его задача – не уничтожить стихийную гармонию, а вписать её в рамки порядка. Найти баланс между рутиной и вдохновением, между правилами и свободой. Сделать так, чтобы школа оставалась «Дубом у лукоморья» – крепким, надёжным, но окружённым волшебным миром детских открытий.
Эта мысль приносит ему странное облегчение. Порядок – не враг, а инструмент. Главное – не дать ему стать самоцелью, не превратить школу в механизм, где всё работает, но ничто не живёт.
А тем временем, у школьных ворот, словно две тени, стоят Вова и Пельмень. Они только что освободились из Дружины Иваныча – их признали перевоспитанными. Но в их позах нет ни радости, ни облегчения. Они стоят, ссутулившись, будто вся энергия покинула их тела, оставив лишь оболочку. Их глаза потухли, движения стали механическими, а лица выражают лишь одно – усталость. Усталость от борьбы, от попыток противостоять неизбежному.
– Чё‑то Юра сразу домой ушёл, – шепчет Пельмень, и так, будто боясь нарушить хрупкую тишину.
Вова лишь мельком вздрагивает, но не отвечает. Он словно отгородился от мира невидимой стеной, не желая даже думать о происходящем.
– Ничё, – выдавливает он наконец, и в этом коротком слове: вся тяжесть их поражения.
Перед глазами обоих проносятся кадры, словно фрагменты кошмарного фильма: парк, холодная и непреклонная Скелет-Татьяна, их собственные руки, приковывающие скворечник к дереву, и эти проклятые красные галстуки, будто ярлыки на изгоях. Унижение, стыд, бессилие – всё это отпечаталось в их памяти, как шрамы на коже.
Пельмень бросает короткий взгляд на Вову. Он ищет в его лице хоть искру надежды, хоть намёк на прежний боевой настрой, на идеи о партизанском отряде против Скелетов. Но видит лишь пустоту – глубокую, бездонную.
– Ну ладно, я пошёл домой ... – произносит Пельмень, и в его голосе слышится окончательное смирение.
Вова провожает его взглядом, в котором плещется отчаяние. Он так и стоит, словно статуя, пока фигура Пельменя не растворяется в закатной дымке.
18. ЭХО ГАДКОГО УТЁНКА
Четверо Скелетов выстроились посреди школьного двора – со стороны это выглядело так, будто они на парадном построении, - их металлические тела держали гордую, безупречную осанку: как и прежде, они прямые и изящные; и они снова, неотрывно, изучали окружающий мир. Но сегодня их костяные лица устремились куда‑то вдаль, за пределы двора, будто они пытались объять своими взглядами всю Москву, впитать её дух, и уловить невидимые ритмы огромного города.
– Прав был Арно Арутюнович: это лучший город Земли! – торжественно произнесла Скелет‑Татьяна; её голос прозвучал будто глас древнего оратора.
В её электронных глубинах мгновенно ожила целая эпоха: не только мелодия легендарной песни, но и вся палитра историй, связанных с ней; и волна воспоминаний прокатилась по её базе данных.
‑ Москва майская. ‑ произнёс Скелет‑Георгий, словно катаясь в огромной истории. ‑ Цветущая, молодая, радостная ...
И в этот миг, когда Скелет‑Георгий заканчивал фразу, случилась неожиданность: Скелет‑Юлия, нарушив безупречный порядок, уронила Черепаху‑Скелета. Звук удара – холодный, металлический – разорвал тишину. Удар прозвучал как раскат далёкой молнии. Трое товарищей молниеносно обернулись; их пустые глазницы словно застыли в немом вопросе.
Металлическая Черепаха конечно же уцелела, но вибрация от падения эхом пробежала по корпусу Юлии. Её металлическое тело содрогнулось несколько раз, прежде чем она наклонилась, чтобы поднять маленькую спутницу. Движения Юлии потеряли привычную плавность; она принялась внимательно осматривать Черепаху, стала методично проверять каждый сегмент, выискивая даже малюсенькую трещину, которой быть не могло.
Скелеты – Татьяна, Георгий и Дмитрий – продолжали держать молчание, и застыли в ожидании; три вопросительных черепа беззвучно требовали объяснений. Что случилось с рукой Юлии?
– Никаких трещин, – наконец произнесла Юлия.
Но молчание не рассеивалось; трое товарищей продолжали смотреть на неё. И Юлия, не в силах выдержать этот немой допрос, уткнулась взглядом в Черепаху. Затем, словно ища спасения в разговоре, она тихо произнесла, почти шёпотом:
– Ганс Андерсен …. Как же его обожали в СССР.
Трое Скелетов мгновенно прошлись по великой сказке в своих базах. Потом, первым отозвался Скелет‑Георгий, и его слова повисли в воздухе, будто не заданный вопрос, будто вызов:
– Его сказки весь мир обожает!
После паузы, Скелет‑Юлия выдавила слова так, словно они причиняют ей боль:
– «Гадкий утёнок», это невероятная вещь ...
Она продолжала вертеть Черепаху в руках, крутила её, заново изучала каждую деталь, избегая встречи взглядом с товарищами.
И снова тишина повисла над двором, тяжёлая и вязкая; и Скелеты молча стояли, и никто из них не решался продолжить разговор. А затем, послышался вдруг резкий, отрывистый стук! Скелеты одновременно повернули головы, их металлические шеи издали лёгкий скрежет. Никого! Лишь пустой двор, шелест листьев, и отдалённый шум из школы.
И только в последний миг Скелет‑Юлия заметила мелькнувшую тень. Младшеклассник! Он стремительно мчался прочь, максимально быстро перебирая ножками, скрываясь за густыми ветвями деревьев.
Всё это время мальчик прятался за старой деревянной скамейкой, всего в нескольких метрах от Скелетов, и жадно ловил каждый звук, каждое слово. А потом, не выдержав любопытства, бросил в них камешек. И теперь убегал.
‑ Гадкий утёнок не гадким оказался. – наконец заговорил Скелет‑Дмитрий, решив вернуться к сказке.
‑ Он нашёл своих товарищей, настоящих. – добавила Скелет‑Татьяна. – и это главное.
И несколько раз, Скелеты повернули металлические головы в сторону школы. Кажется, на мгновение - шум, смех и визги подростков за стенами школы отозвались в них совершенно по‑другому. И кажется, где-то глубоко, за металлическими оболочками, у всех четверых, возникло что-то странное, что можно было назвать болью, - и это «странное» возникло от осознания: «Как только они, Скелеты, войдут в школу, смех притихнет, а уйдут, вновь настанет». И теперь каждый крик подростка из того здания школы за ними, - особенно радостный крик, - словно начинал бить по их металлическим головам.
А Скелет‑Юлия всё ещё молчала, и уж точно не переставала прочитывать сказку. Она так и не подняла свой череп, всё ещё продолжая бесшумно гладить Черепаху‑Скелета своими металлическими пальцами, и возможно, она представляла в руках, на месте черепахи‑скелета, того самого гадкого утёнка.
Чуть позднее, когда солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в нежные оттенки багрянца и золота, и когда уроки для младшеклассников подошли к концу, тот самый мальчишка – озорный, с живыми глазами – лёгкими прыжками мчался вдоль фасада научно‑исследовательского института. Внезапно он заметил Ивана Ивановича. Учёный стоял у входа в институт, погружённый в созерцание заката. Его поза была спокойной, почти медитативной – будто весь мир замер для него, кроме этого мгновенного великолепия неба; и это был один из редких случаев, когда учёный позволил себе отдохнуть, расслабить голову. Мальчишка весело замедлил бег, и словно танцуя на месте, и затем, не сдержавшись, бросил учёному фразу с детской непосредственностью:
– Эти ваши роботы думают, что они – гадкие утёнки! Ахах!
Слова вылетели легко, как пёрышко, и тут же растворились в воздухе, а мальчишка расхохотался и помчался дальше. Он и не подозревал, какую бурю вызвал своими словами.
Ведь его фраза была не просто детской шуткой, она стала эхом недосказанного, отголоском того самого разговора Скелетов, который мальчик расслышал лишь фрагментами. Но в этой небрежно брошенной фразе таилась правда, и пугающе точная.
Впервые, где‑то в металлических недрах Скелетов, за строками кода и гигабайтами данных, за холодной логикой алгоритмов, начала жить тень сомнения. И это чувствовала не только Скелет‑Юлия, - все четверо замирали перед этим невысказанным вопросом, как перед обрывом. В тот миг Скелет‑Юлия наткнулась в своей базе данных на сказку Андерсена, и текст вспыхнул в её электронных цепях, как молния. В тот момент Юлия и вздрогнула, и её кости будто пронзил электрический разряд, и она уронила Черепаху‑Скелета, словно та подхватила этот импульс.
Теперь же, Иван Иванович всё стоял у научно‑исследовательского института, не в силах сдвинуться с места. Его взгляд был прикован к закату, но мысли крутились вокруг услышанной фразы. И он стоял так долго, - очень долго.
19. УРАВНЕНИЕ ТАТЬЯНЫ
Сегодня учительница Екатерина Гусева праздновала день рождения, и в классе царила весёлая суета: дети шутили, обменивались историями, смеялись, а в коридоре позволяли себе расслабиться, превращаясь в озорных проказников, использующих праздничный день для невинных шалостей.
А потом, резко настал всплеск эмоций, когда в класс ворвался младшеклассник. Как же его глазки горели восторгом … он держал в руках маленькую игровую приставку «Гейм Бой». Это была мечта, которую многие из ребят ещё не успели получить в подарок, - а многие и не надеялись.
В классе все замерли, широко раскрыв глаза. Их дружок, Глебушка, стоя в центре класса, с гордостью крутил приставку в руках, а голос звенел от радости:
– Это вчера папа мне купил!
Сказав это, он тут же помчался из класса, продолжая демонстративно вертеть в руке приставку, как приманку. И словно по команде, вся компания рванула за Глебушкой в коридор. Все взгляды, заворожённые, были прикованы к консоли, и когда палец Глеба скользнул по заветной кнопке, ещё более заворожённо их глаза уставились на то, как она включается, как мерцает экран, как оживает в руках.
Среди этой шумной толпы выделялся один мальчик – Саша. Он стоял чуть в стороне, у окна, чуть опёршись на подоконник, и одиноким взглядом он наблюдал за происходящим, и смотрел на консоль одним внимательным глазком. Его лицо не выражало эмоций, но в глубине взгляда читалась невысказанная тоска. Саша прекрасно понимал, что такая игрушка ему самому и не светит: все в школе знали, что он из бедной семьи.
Затем, Глеб вдруг заметил Сашу. И тут его взгляд стал цепким, почти хищным.
– Чё смотришь? – бросил Глебушка, и его голос потерял привычную мягкость, а маска доброжелательности слетела в одно мгновение.
Саша постарался сохранить спокойствие; его лицо не выдавало эмоций, но внутри уже бушевала буря. Он продолжал смотреть на Глеба, словно пытаясь предугадать, что произойдёт дальше.
Глеб криво и уродливо усмехнулся, и продолжил ещё громче, - так, чтобы все коридоры школы услышали:
– Чё, поиграть хочешь? Так попроси маму, пусть купит! Ха-ха!
И тут же подхватили его друзья:
– Да его мама никогда в жизни не сможет Гейм Бой купить, даже если они будут копить всю жизнь! Ха-ха-ха!
Смех разнёсся по коридору, ядовитый, как шипенье змеи. Глебушка уродливо раскрыл рот, и его глаза, ещё недавно такие милые, теперь напоминали волчьи.
А рот Саши немного приоткрылся, - он словно не верил своим ушам. В этот миг он перестал быть ребёнком. Перед Глебом стоял теперь словно взрослый человек, поражённый глубиной человеческой жестокости. В глазах Саши читались вопросы: «Неужели они это сказали? Как они могли?»
И в этот момент, как из ниоткуда, появилась Скелет‑Татьяна. Она возникла рядом с Сашей так тихо, что никто не заметил её приближения. Её взгляд, её острые, как лезвие, глазницы, пронзили каждого в этой компании. Скелет-Татьяна несколько секунд неподвижно стояла и изучала их, словно сканировала души всей этой хохочущей компании, выискивая самое сокровенное, и её железные глаза остановились на Глебе – именно он, унизительно и гордо, указывал пальцем на Сашу, и не просто указывал, а с удовольствием тянул её вперёд так, что со стороны казалось, - палец Глебушки удлинился втрое.
В следующий миг Скелет‑Татьяна молниеносно выхватила приставку из рук Глебушки. Это произошло так быстро, что никто не успел ничего осознать. Её металлические пальцы сомкнулись на корпусе игрушки. А затем, они с хрустом разломили её пополам.
Глеб не поверил своим глазам, его челюсть отвисла. После небольшой паузы понеслось рыдание во всю мощь, - теперь все коридоры школы наполнились страшным визгом. В этот момент Екатерина Гусева вылетела в коридор, и побледнела. Глеб тут же побежал к ней. Учительница опустилась на колени, обняла мальчика, словно младенца, и принялась утешать его, хотя сама не понимала, что произошло.
– Она сломала мой ГЕЙМ БОЙЙЙЙ!
Глеб кричал и рыдал уже так, что охранник Прыщавый у входа школы не просто расслышал его, а пролил свой чай.
‑ Она сломала мой Гейм Бой! – неугомонно повторял Глеб.
Гусева подняла глаза на Скелета-Татьяну, - и тут же резко опустила их, будто не желая видеть её. В сознании женщины прочно засела мысль: любое действие Скелетов будет оправдано Козловским. Они – гордость школы, они восхитили ветеранов, они во всём правы, и значит, чтобы сейчас не произошло, - это было правильно.
Учительница лишь продолжала крепко обнимать Глебушку, гладить его, шептать что-то, пока тот не утихнет, и продолжала намеренно избегать взгляда Скелет‑Татьяны, - глаза её словно пытались отречься ни только от разбитых кусочков консоли на полу коридора, а от всего вокруг.
А Скелет‑Татьяна всё ещё стояла там, будто погружённая в глубокий внутренний диалог. Конечно, её металлическое лицо не выражало эмоций, но в её позе, как ни удивительно, читалась некая растерянность. Глубоко заглянув в её глазницы, можно было почувствовать, как крутятся там подобные вопросы: «Зачем я это сделала? Я что‑то увидела? Я что‑то почувствовала? Моя программа не предусматривала таких действий…».
Конечно, Екатерина Гусева, жалея и успокаивая Глеба, - который уже не орал, а тихо ронял последние слёзы, всё крепче прижавшись к её груди, - не знала, что в этот момент у подоконника стоял другой мальчик. Его боль была куда глубже, чем слёзы Глебушки. Это была боль, которая не утихнет за пару минут, и не исчезнет от громких рыданий. Эта боль могла остаться с ним надолго – боль от одного короткого, но жестокого слова.
А Скелет‑Татьяна всё ещё не шевелилась, - застывшая в раздумьях, она всё ещё пыталась найти ответ на вопрос, который не вписывался в её программу: что же заставило её вмешаться?
***
Позднее, в школьном дворе, мальчик Глеб, никак не мог найти себе места. Он крутился на одном месте, будто заведённый волчок, топча носками кроссовок выцветшую траву. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию – он всё ещё не мог смириться со сломанным Гейм Боем. Как он посмотрит в глаза отцу? Что скажет?
Вдруг из‑за угла появилась Скелет‑Татьяна. Она стала медленно приближаться к нему, при этом проверяя – нет ли никого любопытного? Её металлические шаги отдавались в тишине двора едва слышным звоном, а пустые глазницы будто впитывали все эмоции вокруг. Так она неспешно приблизилась к Глебу, и тот, увидев её в последний момент, тут же замер, как кролик перед удавом. Скелет-Татьяна встала перед ним, и произнесла:
– Мальчик, где я могу купить тебе Гейм Бой?
Глеб растерялся; его щёки вспыхнули, и он стал переводить взгляд наверх и вниз, с земли на Скелета, со Скелета на землю, не в силах поверить своим ушам. Сердечко застучало быстрее – «неужели это не сон?».
– Ээ ... «Электроника» на Пресне ... – выдавил он наконец.
И в этот момент в глазах Глеба вспыхнул целый фейерверк эмоций: удивление, надежда, и радость, - да такая яркая, что, кажется весь двор вдруг осветился.
– Поняла, – коротко ответила Скелет‑Татьяна, развернулась и ушла.
Для мальчика, её уход оставил после себя ощущение нереальности происходящего.
Чуть позже, в лаборатории, Скелет‑Татьяна обратилась к Иван Ивановичу, и сделала это так:
– Иван Иванович, произошла техническая ошибка. Я сломала игрушечную приставку ученика. Прошу исправить ситуацию и приобрести два Гейм Боя. Один – для пострадавшего мальчика, а второй – для ученика, который не может себе позволить эту игрушку. Восстановим социальное равенство, - это необходимо.
Иван Иванович долго смотрел на Скелета‑Татьяну; прищурившись, он словно пытался прочесть что‑то за словами. Секунды шли, а его лицо не выражало никаких эмоций, - только ближе к черепу Татьяны становился его кривой, тонкий нос, потому что Иваны будто пытался заглянуть за её глазницы, понять, что там … Скелет-Татьяна же видела перед собой холодную сосредоточенность старика. Но затем, Иваныч одобрительно кивнул:
‑ Конечно, Танечка, молодчина! Я попрошу Кирюшу. Восстановим социальное равенство!
И тогда, Скелет-Татьяна развернулась, и пошла прямо, - также прямо, как и раньше, как и должна. Но острые глаза Ивана Ивановича за очками уловили, как отдаляющаяся металлическая спина Татьяны теперь прямая, словно, от большого усердия.