Ожившие по ошибке
- -
- 100%
- +
Скелет‑Георгий нарушил тягостную тишину, произнеся с интонацией судьи, зачитывающего приговор:
– Кроме исключительных случаев, когда некоторых нужно перевоспитать и приобщить к труду, Ксюша. Так что гвозди мы не отменяем.
Затем он повернулся к приговорённой троице, которая смотрела на скворечник с таким видом, будто перед ними лежал загадочный артефакт с другой планеты.
– Товарищи, займитесь-ка, пожалуй, облагораживанием, – скомандовал он, демонстративно поднимая свои пальцы-кости, словно сержант на плацу. – Убираем мусор вокруг школы. Вы трое – отдельное звено Дружины. Кто больше соберёт мусора и очистит участок школы, тому будет смягчён исправительный режим. А особо отличившиеся могут заслужить упоминание в стенгазете Ксюши. Бегом!
И снова Ксения подпрыгнула на месте, не в силах сдержать восторга, и хлопнула в ладоши:
– Да‑да, слышали? Бегом!
«Банда трёх» лишь молча переглянулась; их лица выражали смесь ужаса и обречённости. Но приказ есть приказ. С тяжёлыми шагами, мучительно, они направились выполнять задание, а Ксения провожала их озорным взглядом.
***
На следующем уроке труда, недалеко от школы им. Пушкина, в парке, где ветер шелестел листвой, а солнечные лучи играли на траве, Вова Савельев, стиснув зубы, мучился, пытаясь забить скворечник к дереву. Где‑то вдалеке щебетали птицы, будто подшучивая над неуклюжими школьниками. Бедный Вова … - его лицо покраснело от напряжения, а руки дрожали от усилий. Молоток прыгал в его ладонях, как живой, а гвозди упрямо не желали входить в древесину. И будто сама природа смеялась над тем, как Вова странно и смешно держит молоток, словно в первые в жизни, и как же сложно попасть ему по гвоздю. Двое его дружков – Пельмень и Юра – стояли рядом, скрестив руки на груди, и с недоумением наблюдали за тщетными попытками Вовы; сложно было смириться, что теперь их крутой командир стал предметом насмешек, - а при виде скворечника, их лица выражали смесь скуки и лёгкого ужаса: они явно не понимали, как вообще можно справиться с этой «миссией».
Рядом стояла Скелет‑Татьяна. Стояла смирно, ровно, - её металлические суставы поблескивали на солнце, а красный галстук контрастировал с холодным блеском корпуса. Около двадцати школьников, вооружённых инструментами, с интересом следили за происходящим, перешёптываясь и хихикая. А маленькая Ксения, словно советская пионерка с современным уклоном, носилась вокруг с самокатом, звонко смеясь над пытками Вовы.
– Может, сделаем проволокой? Георгий говорил: гвоздём вредно для дерева, – с надеждой в голосе обратилась Ксения к Скелету‑Татьяне, наблюдая, как Вова в очередной раз промахивается и едва не бьёт себя по пальцу.
Некая жалость пришла к девочке, когда она вспомнила, что Вова недавно чуть не сломал себе пальцы, пытаясь сразиться со Скелетом за школой.
– И проволока тоже вредна, – твёрдо отрезала Скелет‑Татьяна, скрестив руки в характерном жесте.
И тут послышался резкий вой, который так прошёл по всему парку, что кружащие птички с испугом отлетели.
– Я не буду делать эту фигню!
Это вдруг заорал Вова, потеряв терпение.
С размаху он швырнул молоток на траву. Тот с глухим стуком отскочил к корням старого дуба.
Но Скелет‑Татьяна молниеносно схватила его за руку. Её металлические пальцы были холодны и твёрды, как сталь.
– Тише, шнурки в стакане! – произнесла она.
Вова замер, удивлённо уставившись на неё. Фраза показалась ему абсурдной, но что‑то в тоне Скелета заставило его мгновенно успокоиться. Глаза Вовы тут же растеряли весь гнев и притухли, как только почувствовали металлические пальцы, больно взявшие его за кисть. Мгновенно Вова опустил глаза так, словно уронил их, когда в пустых глазницах перед своим носом он вдруг увидел реальные глаза, - глаза из прошлого. Затем взгляд Вовы со страхом поднялся, пройдясь по чёрной юбке и остановившись на красном галстуке, - оттуда над ним смеялась маленькая эмблема черепахи. Юра и Пельмень застыли не месте также, как и вся компания, и даже не проронили ни слова, ведь помнили: сопротивление этим странным роботам‑педагогам может обернуться серьёзными неприятностями, и директор школы явно на их стороне, чтобы не случилось …
– Товарищи, сейчас же подберите молоток, – скомандовала Скелет‑Татьяна, обращаясь к Юре и Пельменю. Её голос не допускал возражений.
Пока двое дружков Вовы нехотя направились поднимать злополучный инструмент, Ксения, не теряя времени, обратилась к Скелету‑Татьяне, взметнув свои глазки наверх так, словно умоляющий котёнок:
– Можно я прокачусь чуть‑чуть, пока этот Вова всё доделает?
И глазницы опустились, и теперь и Ксюша на миг словно увидела реальные глаза, но которые были слишком заботливы и слишком уважительны к ней, что на миг пронзило Ксюшу, ведь никто из взрослых никогда так на неё не смотрел …
– Да, милая, можно. – ответила Скелет-Татьяна.
И Ксения, словно ракета, сорвалась с места. Её самокат заскрипел, рассекая воздух. Лёгкий смех и веселье Ксюшечки эхом разнеслись по парку. Она мчалась между деревьями, ловко объезжая корни и скамейки, наслаждаясь свободой и лёгким ветерком в волосах. Но вдруг её весёлый бег прервался: впереди, на старой деревянной скамейке, расположилась группа подростков. Они были явно старше Ксении – лет по шестнадцать‑семнадцать. Их лица покраснели, движения были вялыми, а речь несвязной. На скамейке валялись пустые бутылки, а воздух вокруг них пропитался запахом алкоголя и сигарет. Подростки громко ругались матом.
Маленькая Ксения резко затормозила, едва не врезавшись в ствол дерева, и её глаза расширились от возмущения.
– Ого, я сейчас Татьяне скажу, и вообще вас заберут! – громко сказала она, сложив руки на груди, как маленький командир.
Пьяная молодёжь сначала уставилась на неё с недоумением, будто не веря своим глазам. Один из парней лениво потянулся, вытирая рот рукавом, и пробормотал:
– Чё надо, мелкая?
Но в этот момент они заметили фигуру Скелета‑Татьяны, невозмутимо наблюдающей за ситуацией неподалёку. В глаза тут же врезались её школьная форма и красный галстук, и подростки на мгновение замерли, будто увидели привидение.
– Блин, валим, чё за жесть ... – прошипел один из них, резко поднимаясь со скамейки. Остальные, не раздумывая, последовали его примеру. Они подхватили свои вещи и, шатаясь, бросились вглубь парка.
Ксюша, не теряя ни секунды, развернула самокат и помчалась обратно к группе. Её глазки горели азартом, когда она примчалась обратно, и запыхавшись, она указала рукой в сторону:
– Там .... там пьяные пацаны сидели … убегают!
Все школьники, как по команде, повернули головы в указанном направлении. Скелет‑Татьяна медленно кивнула, и костяные губы будто слегка улыбнулись, радуясь эмоциям девочки, и из её пустых глазниц будто сверкнуло холодным светом.
– Вон, хотите стать такими тунеядцами? – строго спросила она, обращаясь к Юре, Пельменю и Вове.
Затем она перевела взгляд на Ксению и добавила с нежностью в голосе:
– Ксюшечка, они совсем страх потеряли и не завяжут с этой сивухой. Не переживай. В следующий раз мы сообщим по месту работы их родителей.
***
Той же ночью, Вове Савельеву приснился кошмар, - будто сотканный из самых потаённых страхов. Он оказался посреди школьного двора, вместе с Юрой и Пельменем, - но двор был не таким, как всегда. Тишина окутала пространство, густая, как вязкий туман. Казалось, город опустел: ни звука, ни движения – только безмолвная пустота. Вова стоял с граблями в руках, словно обречённый воин перед битвой, а битва уже началась. На него обрушивался нескончаемый поток осенних листьев. Они летели отовсюду и кружились в безумном танце, образуя целую гигантскую живую гору прямо перед Вовой. Листья, будто наделённые злым умыслом, стремились окутать его, поглотить целиком. Лицо Вовы пылало, искажаясь в отчаянной гримасе; он отбивался от листьев с безумной скоростью, взмахивая граблями с яростью. Его движения были судорожными, почти истеричными, он пытался сокрушить этот кошмарный вихрь, но листья не прекращали атаки. Они кружились, закручивались в спирали, угрожающе нависали, словно живое существо, жаждущее задушить свою жертву. Вова чувствовал, как эта гора листьев тянет его внутрь, пытается всосать, как чёрная дыра. Сердце колотилось в бешеном ритме, дыхание срывалось на полу‑крики; его рука, сжимающая грабли, двигалась с невероятной скоростью, выписывая круги в воздухе. Казалось, ещё немного, и рука отделится от тела, не выдержав этого безумного темпа. Сильный ветер, рождённый вихрем листьев, трепал волосы Вовы, бросал их то вперёд, то назад. Вова вглядывался в даль, но не видел ни конца, ни края этому кошмару. Листьям не было числа, они заполняли всё пространство, пожирали время, и Вова отчётливо понимал: его секунды сочтены.
Но самое жуткое ждало его чуть в стороне. Совсем рядом стояла невозмутимая девочка. Она напоминала Скелета‑Татьяну, но была живой: это была настоящая советская школьница в пионерской форме, с алым галстуком, пылающим на фоне бледного лица. Её взгляд был холоден и насмешлив. Она наблюдала за агонией Вовы с каким‑то извращённым наслаждением, слегка изгибая губы в улыбке. Листья послушно обходили её стороной, словно признавая её власть над этим кошмаром.
«Ну что, товарищ, сколько ты ещё продержишься?» – читалось в её взгляде. Этот немой вопрос резал хуже кинжала, усиливая отчаяние Вовы.
Чуть поодаль мучились Юра и Пельмень. Они смотрели на Вову, прикрыв глаза от ветра. Вокруг них клубился мистический туман, и листья появлялись словно из ниоткуда и плотным потоком обрушивались именно на Вову. Юра и Пельмень держали в руках мусорные мешки, - туда падали лишь жалкие крупицы листьев – те, что Вове удавалось отбить. На земле валялись инструменты – мётлы, совки, лопатки, - видимо, для будущих заданий, если удастся выстоять.
Но кажется Вова окончательно теряет силы. Листья уже окутали его с головы до ног, они обнимают его, и почему‑то с такой силой, что Вове уже мерещится, что он жертва змеи. Эти листья … они как удав, который навивает кольца на жертву и теперь готов раздавить, и если сдавит, то и буйвола сможет превратить в верёвку.
Ещё несколько секунд, и Вова расслабляется и сдаётся, и ...
Вдруг – пробуждение. Фух! Холодный пот струится по лицу Вовы, простыни смяты.
Это был всего лишь сон, - мистический, кошмарный субботник, рождённый глубинами подсознания; сон о Скелете‑Татьяне, воплотившейся в живую пионерку, которая словно мстила Вове за его проступки: за хулиганьё, за унижения Бориса, за грязный язык, за брошенные сигареты и жвачки во дворе.
И в тот день Вова просыпался ещё несколько раз, каждый раз с одним и тем же ощущением, будто кошмар всё ещё держал его в своих цепких объятиях.
13. КОЛОННА КРАСНЫХ
Школьное утро выдалось знойным – но никто и не смотрел в окно. Когда взвизгнул звонок на первую перемену, коридоры школы имени Пушкина неестественно притихли, - очень неестественно. Несколько подростков притаились на подоконниках. Одни как‑то судорожно листали тетрадки, старательно делая вид, что полностью погружены в учёбу, а другие, бросая короткие, испуганные взгляды по сторонам, доставали мобильные телефоны, но тут же инстинктивно прикрывали их телами, словно оберегая какую‑то запретную тайну.
Мальчишки и девчонки бесцельно бродили по коридорам, и почему‑то, их глаза какие-то – широко раскрытые, настороженные, будто готовые в любой момент уловить опасность. Каждый из них инстинктивно сжимался, стараясь не выделяться, будто пытаясь стать меньше, стать как можно менее заметным.
Никогда прежде в этих стенах не витал такой тихий, но очень ощутимый страх. Теперь он был здесь, осязаемый, как вязкая паутина, опутывающая каждого. Школьники словно разыгрывали жалкую пантомиму «нормальной» жизни: тихие разговоры, осторожные шаги, - но всё это было лишь маской, за которой скрывалась приглушённая паника.
Девчонки ходили и перешёптывались, но их речь стала предельно лаконичной, будто каждое слово могло стать роковой ошибкой. Мальчишки двигались механически, и в основном, их взгляды упирались в пол, и некоторые даже ни разу не осмеливались подняться взглядом выше нескольких сантиметров. Что же происходит? Тела школьников словно сжимаются под невидимым прессом, их плечи опущены, спины сгорблены, руки прижаты к телу; они будто надеются, что их просто не увидят. Но при этом их восприятие пространства обострилось: теперь они не просто видели его глазами – они ощущали кожей. Шёпот и осторожные движения всё ещё наполняли коридоры, но в этой кажущейся обыденности всё время продолжала таиться угроза.
А затем стало ещё тише. Где‑то за углом, казалось, зарождалась буря, и не природная. Она надвигалась медленно, и неотвратимо, как приговор. Тела некоторых школьников теперь сжались ещё сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Мальчишки на подоконниках заёрзали, суетливо поправляя рюкзаки, пытаясь подготовиться к чему‑то неизбежному.
И вот он – Скелет‑Георгий. Он появляется из-за угла, и он намного выше и прямее, чем есть на самом деле. За ним, как верная свита, тянется колонна членов Дружины Иваныча – это подростки в алых галстуках, напоминающие уже не школьников, а солдат на параде.
Мальчики в красных галстуках движутся с пугающей синхронностью; их шаги чёткие, и уже почти такие же механические, как у Скелета. Их взгляды, прежде узнаваемые, теперь уже не узнаваемые, - они холодные, пронизывающие; они будто рентгеновские лучи, сканирующие каждого в коридоре. Казалось, даже пылинки на стенах осторожничают, предчувствуя неминуемый суд.
Удивительно, как в одно мгновение атмосфера изменилась, и плечи мальчишек и девчонок дёрнулись вверх в искусственном порыве дисциплины, и тела застыли в неестественной, напряжённой позе «смирно».
Они явно боятся встретиться взглядом с членами Дружины, с этими холодными, без‑эмоциональными лицами. А красные галстуки, - ещё недели назад символ гордости, - теперь кажутся знаком принадлежности к тайному ордену, обладающему властью карать и миловать.
Колонна продвигается вперёд. Надо же, членов Дружины теперь на порядки больше, как же она успела обрасти … Их стало так много, что кажется, будто большая часть школы уже примкнула к Дружине Иваныча. Но лица … они будто выточены из камня. Они сканируют каждого, не упуская ни единой детали.
И вдруг – нарушение порядка. Один из мальчуганов, беспечно прислонившись к стене, жевал жвачку, полностью погружённый в свой мини‑мир. Он был единственным, кто забылся, поглощённый игрой «Змейка» в своём мобильнике, и не заметил надвигающейся угрозы. Но мгновение – и его глаза встретились ни только с устрашающими глазницами Скелета-Георгия, но и с десятком ледяных взглядов за черепом. Мальчик замер, и инстинктивный зевок застыл на губах, не успев вырваться наружу. Несколько секунд он смотрел на колонну, не понимая, что сделал не так. А колонна смотрела на него с молчаливым недоумением, - десятки недоумённых, холодных лиц глядели на него в абсолютной тишине. Они чего‑то ждут, они смотрят без единой эмоции, - это вопросительные физиономии, десятки бесшумных вопросительных лиц.
«Чего они хотят? Что я сделал?» – читалось в широко раскрытых глазах мальчика. Но ответ пришёл интуитивно и быстро – мальчик почувствовал, что нужно срочно выпрямиться, и тут же тело само выпрямилось. И тогда, колонна красных двинулась дальше, не удостоив нарушителя дополнительного внимания.
И пока Дружина отдалялась, во многих головах пронеслось: «Фух, на этот раз прошли мимо … Эта паршивая улыбчивая черепаха в очках на галстуках не заметила меня … ».
И вскоре колонна окончательно исчезла, - но при этом, словно всё ещё была тут.
***
Тот день, казалось, навсегда въелся в память Миши. Он стоял в самом центре школьного двора. Это была одинокая фигура, окружённая красным кольцом – кольцом враждебного молчания. Солнце безжалостно палило сверху на мальчика, будто соучастник происходящего.
Дело было в том, что Миша принадлежал к той поросли подростков, что с упоением повторяла взрослые фразы, как попугаи. Он любил отпускать язвительные комментарии о директоре Семёне Козловском, о политиках, о всей стране. Эти слова он впитывал с детства из бесконечных домашних монологов матери, где политики превращались в «недочеловеков», а страна – в тонущий корабль. В школе он копировал эту манеру, ощущая себя взрослым, значимым, пока не осознал, насколько хрупка эта иллюзия власти над словами.
В последнее время он пытался сдерживаться, но старая привычка дала о себе знать на последнем уроке. Всего лишь пара шуточных фраз другу, лёгкая насмешка над учителем, который позволил себе человеческую слабость – поделиться горем. Учитель рассказывал о смерти отца, глядя в окно, и его голос был полон боли, а долгие паузы казались исповедью. Но для Миши это стало поводом для шутки, он не видел за драматизмом подлинной трагедии.
‑ Смотрит в окно, как петух, хаха. – шептал Миша, наклонившись к дружку и еле сдерживая смех.
И он не подозревал, что за его спиной сидела Полина – активный член Дружины Иваныча. Она ловила каждое слово, фиксировала интонации, запоминая даже мимолётные эмоции. Да, Полина теперь была не просто одноклассницей, а скорее охотницей. И Миша стал её добычей.
Теперь Миша стоял в кольце «красной армии» – подростков в галстуках с эмблемой черепахи. Впереди, как зловещий идол, возвышался Скелет‑Дмитрий – вождь этой армии. Его взгляд, острый, как лезвие, пронзал Мишу насквозь.
Мальчик метался взглядом по окнам школы, искал спасения, искал лица учителей. Но лица учителей мелькали за стёклами, скорее, как призраки – они наблюдали, но не вмешивались.
– Рассуждаем о политике, товарищ? Смеёмся над учителем? – голос Скелета‑Дмитрия разрезал воздух, как нож.
И мальчик стал лихорадочно оглядываться, будто искал предательский жучок, выдавший его мысли. А затем столкнулся со взглядом Полины. Её улыбка была похожа на оскал победителя. Она ждала этого момента, как актриса ждёт аплодисментов.
– Наша Полина не прошла мимо! – провозгласил Скелет‑Дмитрий с пафосом палача, объявляющего приговор.
В глазах Полины вспыхнул огонь триумфа. Через секунду она уже купалась в этом моменте славы.
Скелет‑Дмитрий обернулся к своему отряду:
– Товарищи, готовьте бумагу и ручку. Напишем родителям Полины благодарственное письмо!
И несколько подростков в красных галстуках сорвались с места, как послушные псы, выполняющие команду хозяина.
Скелет‑Дмитрий вновь повернулся к Мише, а взгляд Миши скользил по толпе, пока не остановился на Борисе Макарове, стоявшем в самом конце шеренги. Борис стоял, опустив голову, и его лицо выдавало внутренний протест, - но всё же он не двигался. Возможно, сейчас, являясь частью этой красной толпы, он вспоминал тот самый день, когда Скелет‑Юлия, в школьном буфете, толковала ему о совести и трусости Понтий Пилата, о его страхе перед толпой, - и чем больше Борис вспоминал об этом, тем больше хотел провалиться в землю, ощущая себя "Пилатом", который не находит в себе смелости отойти от красной колонны.
А из окон школы за происходящим наблюдали уже десятки пар глаз. Некоторые подростки бледнели, другие нервно переглядывались, но никто не решался вмешаться; они представляли себя на месте Миши, и холодок пробегал по спине.
Скелет‑Дмитрий всё ещё смотрел на Мишу, а затем прогремел его голос:
– Позор!
Металлический палец вождя медленно поднялся, указывая на Мишу.
– Позор! – повторил он, и его голос зазвучал с новой силой, усиленный эхом двора.
И тут же, как по команде, десятки рук взметнулись вверх. И теперь десятки пальцев указывали на дрожащего мальчика. Для Миши пальцев было бесконечное число. И грянул громкий хор голосов:
– Позор! Позор! Позор!
Хор был ритмичный, синхронный, беспощадный.
С каждым звуком Миша дрожал ещё сильнее, как лист на ветру, и его колени подкосились.
А потом, слеза скатилась по его щеке.
14. ДЕНЬ ПОБЕДЫ
В день памяти Великой отечественной войны, старый Ветеран, приглашённый в школу им. Пушкина, ехал в метро, с трудом удерживая равновесие. Больная нога пульсировала тупой болью с каждым покачиванием вагона, а ордена на груди будто стали тяжелее, давили на сердце. Сначала он стыдливо опустил глаза, боялся встретиться с чужими взглядами, потом начал беспокойно озираться по сторонам, выискивая взглядом свободное место, куда можно присесть. Вокруг царило безразличие; люди вокруг вели себя так, будто ветерана не существовало вовсе. Кто-то громко смеялся, перебрасываясь шутками, кто‑то небрежно бросал короткие фразы с неприкрытой грубостью, порой переходящей в откровенную брань. И никто не смотрел на старика, никто не замечал его присутствия, словно он был призраком из другого времени, неуместным гостем в этом суетливом мире.
Прямо перед ветераном сидел юноша. Сидел расслабленно и вальяжно. Он устроился так, будто занимал не сиденье в метро, а собственный трон. Ноги широко раскинуты, будто он обозначал границы своей территории, будто хотел показать всем вокруг: «Это моё пространство, и никому сюда нет доступа»; и эта поза была не просто невежливой – она была оскорбительной. Она словно говорила: «Ты для меня не существуешь. Твои заслуги, твоя боль, твоя старость – ничто по сравнению с моим комфортом».
Юноша был погружён в свой собственный мир, отделённый от реальности толстыми стенками огромных наушников. Из них вырывался монотонный бит, очень резкий и навязчивый, словно молотом стучащий по нервам. Клубная музыка отупляюще действовала на сознание. Лицо юноши было безжизненной маской, - глаза полу‑прикрыты, взгляд пустой, лишённый эмоций. Усталость на его лице казалась не физической, а духовной – будто он уже давно потерял интерес ко всему, что происходило вокруг. Ни одна мышца не дрогнула и ни один мускул не выразил даже тени сочувствия, когда старик, пошатываясь, стоял прямо перед ним. Юноша видел ветерана – но не замечал его. Видел его боль – но не хотел её понимать.
Старик не хотел, или не умел, как‑то привлечь к себе внимание, продемонстрировать свою боль, свою нужду, - совершенно не умел.
Глаза ветерана продолжали искать свободное сиденье. Боль в ноге усиливалась, и воображение рисовало пустой пассажирский диванчик, - каким спасением это казалось старику… Но в реальности там были ноги того юноши, которые теперь казались старику огромными скалами.
А ведь всё было так просто: если бы юноша сел чуть прямее, чуть скромнее, если бы чуть сдвинул ноги, тогда освободилось бы место для ветерана. Но он не сделал этого. И даже не подумал об этом.
***
В школе имени Пушкина недавно развернулась картина, достойная кисти мастера: мероприятие в честь Великой Отечественной войны. Школа превратилась в живое полотно памяти и уважения. День этот, девятое мая, пропитан был эхом фронтовых шагов, ароматом гвоздик и торжественным шёпотом истории. И в самом центре этого вихря памяти стояли они – наши Скелеты. Это были неутомимые организаторы, превратившие обычный школьный день в праздник с большой буквы.
Они трудились с поразительной самоотдачей: классы заиграли новыми красками – георгиевские ленты, словно огненные нити времени, протянулись по стенам; плакаты с гордой надписью «С Днём Победы!» стали знамёнами этого дня; тематические стенды рассказывали без слов о подвигах предков. Всё было продумано до мелочей; атмосфера получилась не просто праздничной, а пронзительно искренней, будто сама история спустилась в школьные коридоры. Отражения красных флагов дрожали в оконных стёклах, как трепетные сердца, напоминая о цене Победы.
В эту торжественную симфонию вплелись фигуры ветеранов – девяностолетние старцы с медалями, с орденами чести на груди. В руках у каждого – скромные букетики гвоздик, будто хранители памяти, готовые передать эстафету новым поколениям. Они передвигались медленно, с трудом, но в их походке читалась несгибаемая гордость. Их глаза, выветрившиеся временем, но не утратившие блеска, с изумлением скользили по стенгазетам, историческим фотографиям, и на мгновение реальность размывалась: они переносили себя в другую эпоху, в то время, которое защищали.
– Неужели такие школы есть? – с недоверием прошептал ветеран с тонкими, как паутинка, седыми усами, внимательно разглядывая стенд с детскими рисунками. Его пальцы, испещрённые морщинами, осторожно коснулись бумаги, будто боясь разрушить хрупкую реальность.