Последние из бессмертных. Книга -1. Механик

Арен знал этот нож. Он видел его несколько раз в детстве, случайно, когда отец думал, что мальчик спит, и каждый раз слышал одно и то же: сломан, не трогай, не твоё дело.

Арен напомнил, что отец называл этот нож сломанным, и Марек признался: врал. Он принадлежал матери? Нет. Марек положил нож на стол рядом с механизмом, и два тёмных предмета, лежавшие бок о бок, вдруг показались Арену странно похожими, словно вышли из одной мастерской.

— Он предназначен не для людей.

Арен посмотрел на него.

— Для кого?

Ответа не было. Вдалеке ударил колокол. Обычно первый утренний звон раздавался над городом, когда дождь уже ослабевал, чистый, звонкий, будто вымытый водой. Сегодня звук был глухим и растянутым, словно колокол звонил через плотный туман, и в этом звуке было что-то тревожное, как в первом далёком раскате грозы.

Марек внезапно сказал, что им нужно уходить. Куда, спросил Арен, всё ещё не в силах оторвать взгляд от тёмного ножа на столе. На восток. Почему именно туда? Потому что на юг их будут искать в первую очередь, — Марек говорил быстро, отрывисто, уже мысленно перебирая то, что нужно было взять и что оставить. — Там дороги шире, торговые тракты, посты. Любой, кто знает, что мы ушли, начнёт с юга.

— Кто «любой»? Кто нас будет искать?

— Те, кто знает, что означает этот знак.

Арен посмотрел на ладонь. Светящаяся линия уже гасла, бледнела, уходила вглубь кожи, как уходит в песок вода, но он всё ещё чувствовал её — тонкую, холодную нить, оставшуюся под кожей. Он поднял глаза на отца и спросил тихо, уже почти зная ответ:

Он спросил, знал ли отец, что у него есть эта отметина. Марек ответил не сразу: да. С детства? Да. И мама знала? Да. Почему они ему не сказали? Отец посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде не было ни оправданий, ни попытки смягчить удар.

— Потому что мы хотели, чтобы ты прожил хотя бы двадцать пять лет обычной жизнью.

Злость, поднимавшаяся в Арене минуту назад, вдруг свернулась и превратилась во что-то другое — тяжёлое, холодное, похожее на понимание, которого он не просил.

— Мне двадцать пять.

— Поэтому они и пришли.

Слова повисли между ними, как повисает в воздухе дым после выстрела. Арен хотел спросить, кто именно «они», но не успел: с улицы донёсся звук, которого в этот час здесь не должно было быть. Конское копыто по мокрым камням. Один удар, потом второй, размеренный, неспешный, будто всадник ехал, никуда не торопясь, точно зная, куда направляется. Оба замерли и разом посмотрели на дверь.

Дождь продолжал идти, ровный и плотный. Арен медленно, стараясь не скрипеть половицами, подошёл к окну и осторожно отодвинул краешек занавески. Улица была пуста. Мокрая дорога блестела в сером предутреннем свете, тёмные дома стояли ровной цепочкой, вдоль канав неслись мутные потоки воды, унося с собой мусор и опавшие ветки.

— Никого, — прошептал он. Марек подошёл к нему и спросил, уверен ли он. «Да». — «Отойди». Арен отошёл. Марек погасил лампу, и мастерская погрузилась в полумрак, в котором очертания станков и полок стали неразличимыми, а собственное дыхание — оглушительным. Несколько минут они стояли неподвижно, вслушиваясь. Ничего. Только дождь, только капающая где-то вода, только стук их собственных сердец. Потом с улицы донёсся тихий скрип — не шаги, не копыта, а что-то вроде вздоха дерева под чьим-то весом. Арен снова выглянул в окно.

На противоположной стороне улицы, напротив мастерской, стоял человек. Высокий, неподвижный, в длинном сером плаще, промокшем до нитки, но не потерявшем от этого ни единой складки, как будто ткань была не тканью, а вырезанным из камня изваянием. Лицо его скрывал глубокий капюшон. Он не двигался, не смотрел по сторонам, не пытался укрыться от дождя, и что-то в этой неподвижности было настолько неестественным, что у Арена перехватило дыхание. Он моргнул — всего один раз, на долю секунды, — и когда открыл глаза, улица была пуста.

— Отец…

— Я видел.

Марек уже держал нож. Лезвие в его ладони казалось продолжением руки — чёрное, спокойное, готовое.

— Он видел нас?

— Думаю, да.

— Тогда почему ушёл?

Марек перевёл взгляд на стол, где лежал механизм — мёртвый, тёмный, бесполезный на вид, — и ответил тихо:

— Потому что ему больше не нужно было оставаться.

Арен почувствовал, как холод пробирается под рубаху, вдоль позвоночника, к затылку. Он хотел спросить, что это значит, но отец уже быстро заворачивал нож в ткань, и движения его стали резкими, отточенными — движениями человека, который очень давно готовился к такому дню и десятки раз прокручивал его в голове.

— Собирай вещи, — велел отец. Прямо сейчас? Сейчас. Может, хотя бы… Нет. Отец… Арен! Он повысил голос впервые за много лет. Не крикнул — просто произнёс имя так, что оно ударило, как хлыст. Арен замолчал. Марек подошёл к нему и положил тяжёлую ладонь на плечо, и в этом жесте было больше, чем в любых объяснениях.

— Послушай меня. Внимательно.

Арен кивнул.

— Если кто-нибудь спросит, кто ты, — ты ничего не знаешь. Ты механик. Сын механика. Ты ничего не видел и ничего не слышал.

— Но…

— Если увидишь людей в сером — уходи. Не разговаривай, не оглядывайся, не пытайся выяснить, чего они хотят.

— Кто они?

— Неважно.

— А если они найдут нас?

Марек посмотрел ему прямо в глаза, и Арен увидел в них решимость, от которой ему стало страшнее, чем от любого крика.

— Тогда беги, — сказал Марек. А он сам? Отец отвернулся и только после долгой паузы произнёс, что задержит их. Арен понял всё сразу, до конца, без слов, и сказал: «Нет». У него нет выбора. «У тебя тоже». Марек улыбнулся. Слабо, почти незаметно, уголками губ, и эта улыбка вдруг сделала его лицо таким усталым и таким родным, что у Арена защемило в груди.

— Теперь ты говоришь как мать.

Через час они вышли из мастерской. Город ещё спал: ставни на окнах были закрыты, в переулках не встретилось ни одной живой души, только бродячий пёс проводил их равнодушным взглядом из-под крыльца. Дождь стал мелким, почти весенним, и в его косых струях изредка мелькали редкие снежинки, тут же тающие на мокрой мостовой. Арен нёс дорожную сумку, Марек — старый кожаный мешок с инструментами, тот самый, с которым ходил на ярмарки, пока не перестал туда ездить. Они не взяли ничего лишнего: ни запасных деталей, ни семейных вещей, ни денег больше того, что могло понадобиться в первые дни. Отец сложил в мешок нож, лист с зарисованными знаками и все части механизма, завернув их в промасленную ткань, и Арен, наблюдая за этими торопливыми, точными движениями, поймал себя на мысли, что впервые видит отца таким, каким тот, вероятно, был много лет назад, до мастерской, до Элины, до всего, что он выбрал забыть.

Перед тем как закрыть дверь, Арен обернулся. Мастерская выглядела так же, как всегда: верстак с тусклым от возраста деревом, холодная печь, длинные полки с коробками, старые инструменты на своих местах, пятно масла возле стены, которое никогда не удавалось вывести до конца. Он прожил здесь почти всю жизнь, знал каждую доску, каждую царапину на столешнице, каждый скрип половицы. Теперь ему казалось, что он смотрит на чужое место, на декорацию, оставленную кем-то другим, и от этого чувства к горлу подкатил комок, который он не позволил себе проглотить.

Марек запер дверь, спрятал ключ в карман и, не оглядываясь, пошёл вперёд. Они двинулись на восток по пустой улице, мимо тёмных домов, мимо закрытых лавок, мимо колодца, у которого Арен когда-то в детстве разбил колено. Он несколько раз оглянулся, но за спиной никого не было, только пелена дождя да далёкие силуэты крыш. Однако когда они свернули за последний дом и Арен бросил взгляд назад в последний раз, он увидел на крыше здания напротив, на самом краю, неподвижную фигуру. Серый плащ. Тот же человек. Он стоял так же, как стоял на улице, — прямо, спокойно, без малейшего движения, — и смотрел им вслед.

Арен остановился. Марек, не оборачиваясь, спросил, что случилось, и услышал: там кто-то стоит. «Я знаю». Он же говорил, что… «Не смотри». Арен всё равно посмотрел. Фигура исчезла — не ушла, не скрылась за трубой, а просто перестала быть там, будто дождь на мгновение стёр её из мира. Он сглотнул и пошёл дальше, стараясь не ускорять шаг, чтобы не выдать того, как сильно у него дрожат колени.

К полудню город остался далеко позади, растворился в серой дымке дождя и расстояния, и осталась только дорога — раскисшая, пустая, тянувшаяся вдоль реки на восток. Они почти не разговаривали. Марек шёл впереди быстрым, ровным шагом, не тратя сил на лишние слова, и Арену приходилось прибавлять ходу, чтобы не отстать. К вечеру начался настоящий дождь, тяжёлый и холодный, и когда небо совсем потемнело, а вода потекла за воротник, они наконец добрались до старой придорожной часовни — небольшой, покосившейся, с обвалившейся частью крыши и стенами, поросшими мхом. Внутри пахло сыростью и камнем. Марек нашёл в углу немного сухих щепок, развёл небольшой огонь, и жёлтые отблески заплясали на потрескавшейся штукатурке, освещая остатки древней росписи: чьи-то лица, руки, звёзды, стёртые временем до едва различимых теней.

Арен сел у стены и стал рассматривать ладонь. Линия исчезла, кожа была чистой, гладкой, ничем не отличающейся от кожи на другой руке. Но он всё ещё чувствовал её — не глазами, а чем-то иным, внутренним, тонкой нитью, оставшейся под кожей и слабо, ровно пульсирующей в такт сердцу.

— Отец, — позвал Арен, и, дождавшись отклика, спросил, видел ли тот когда-нибудь Элаар. Марек долго молчал, глядя в огонь, и Арен уже решил, что ответа не будет, но услышал: «Нет». Но знает о нём больше, чем говорил? Да. Знает, где он находится? Нет. «Аэран?» Отец резко поднял голову, и отблеск огня на мгновение вспыхнул в его глазах. Откуда ему знакомо это название? Он его видел. Где? Во время видения. Название пришло само — я не читал, не слышал. Просто знал, что это город, который я видел.

Марек ничего не сказал, и Арен продолжил, медленно, вспоминая:

— Там были башни. Люди в светлых плащах. Площадь. А потом комната, и в ней мужчина с тёмными волосами и усталым лицом. Он стоял перед таким же механизмом. С ним была женщина, и она спросила, уверен ли он.

— Что ещё?

— Больше ничего. Только лицо. Я запомнил его.

Он замолчал, собираясь с мыслями, и вдруг понял, что знает имя. Оно не было произнесено в видении, но всплыло из глубины, как всплывает забытое слово, когда перестаёшь его искать.

— Я видел Архена, — сказал Арен. Марек побледнел так резко, что тот невольно подался вперёд. Откуда ему знакомо это имя? Он был там, Арен уверен. Отец опустил взгляд на огонь, и на его лице в неровном свете стало заметно, как глубоко залегли морщины вокруг рта.

— Тогда всё хуже, чем я думал, — сказал Марек. Кто такой Архен? Он ответил тихо, будто боялся, что стены часовни услышат: «Первый». Первый — кто? «Бессмертный». Арен смотрел на него. Снаружи бушевал дождь, ветер швырял воду в пролом крыши, и капли шипели, падая на угли у самого костра.

Он спросил, существуют ли бессмертные на самом деле, и Марек кивнул. И они знают о нём? «Теперь — да». Арен хотел спросить ещё, но отец внезапно поднял голову и замер, вслушиваясь. В темноте за проломом в стене что-то мелькнуло — не тень, а отголосок тени, намёк на движение. Марек схватил нож, одним рывком поднялся на ноги.

— Сиди здесь.

— Кто там?

— Не знаю.

Он вышел из часовни, бесшумно, как выходит охотник в лес, и Арен остался один, слушая, как потрескивает огонь и барабанит по камням дождь. Прошла минута. Потом вторая. Время растянулось, стало липким и тягучим, и он ловил себя на том, что считает собственные удары сердца. Наконец снаружи послышались шаги, размеренные, знакомые, и в проёме показался Марек, мокрый до нитки, с чёрным ножом в руке.

— Никого.

— Ты уверен?

— Нет.

Они снова сели. Марек убрал нож, подбросил в огонь щепок, и пламя на мгновение вспыхнуло ярче, осветив его лицо. Арен долго смотрел на огонь, не решаясь заговорить, потом всё же спросил:

Он напомнил, что отец говорил о бессмертных, знающих о нём, и спросил, почему тогда они не пришли раньше. Марек не ответил сразу, и Арен позвал его снова, прежде чем услышал: потому что до сегодняшнего дня он был для них обычным человеком. А теперь? Марек посмотрел на его ладонь, туда, где несколько часов назад горела тонкая серебристая линия.

— Теперь древняя система назвала тебя наследником, — сказал он. Арен почувствовал, как внутри что-то сжалось, и спросил, чьим именно. Отец медленно покачал головой: этого он не знал. За стенами часовни ветер гнул мокрые деревья, и голые ветви скребли по камню, как чьи-то пальцы. Где-то далеко, в лесу за дорогой, завыл волк, протяжно, тоскливо, и вой этот, отразившись от холмов, затих где-то в вышине. Арен закрыл глаза, потому что смотреть на огонь больше не было сил, и в темноте под веками услышал голос. Не тот, что звучал в мастерской, ровный и безличный. Другой. Старый. Едва различимый, будто пробивающийся сквозь толщу воды.

Я ПОМНЮ ТЕБЯ.

Он резко открыл глаза. Огонь перед ним горел спокойно, ровно, ничего не изменилось. Марек спал, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и лицо его во сне выглядело моложе, беззащитнее, чем днём. Арен посмотрел на ладонь. Тонкая светлая линия появилась снова — на этот раз она была не серебристой, а почти белой, чистой, как первый снег, — и через несколько мгновений погасла, растворилась, оставив после себя лишь тёплое, странное ощущение узнавания.

Он поднялся, осторожно, чтобы не разбудить отца, и подошёл к пролому в стене. Снаружи никого не было. Только ночь, туман, мокрая дорога, ведущая на восток, и где-то далеко, у самого горизонта, над чёрной кромкой леса, едва заметное сияние, неровное, бледное, как отсвет далёкого пожара.

Арен не знал, что находится там. Не знал, что спустя несколько дней увидит город, которого не должно было существовать. Не знал, что женщина, которая ещё не знала его имени, уже получила приказ найти его. Не знал, что человек в сером плаще следит за ним не первый день, а гораздо дольше, чем он мог себе представить. И уж тем более не знал, что слово «наследник», произнесённое древним механизмом, означало не право на власть, не титул и не дар, а начало охоты.

А где-то далеко, в месте, о существовании которого большинство людей давно забыло, проснулся другой механизм. На его тёмной поверхности зажглась одна-единственная строка.

ЛИНИЯ ВЕЙРОВ ОБНАРУЖЕНА.

Пауза. Затем появилась вторая.

НАСЛЕДНИК ВОЗВРАЩЁН.

И третья.

ПРОТОКОЛ ЭОНА АКТИВИРОВАН.

В тёмном зале кто-то открыл глаза.

— Наконец-то, — произнёс старческий голос.

И впервые за несколько столетий в древнем городе зажёгся свет.

Глава 2. След

— ✦ —

К утру дождь не прекратился — он просто стал тише, превратился в мелкую холодную морось, висевшую над дорогой неподвижным серым облаком, цеплявшуюся за голые ветви, оседавшую на плащах и волосах и превращавшую землю под ногами в вязкую бурую массу. Весна в этих краях редко начиналась красиво. Снег сходил неохотно, оставляя в тени заборов грязные, ноздреватые сугробы, реки выходили из берегов и топили нижние улицы, дороги превращались в колеи, полные воды, а холод держался до тех пор, пока люди окончательно не переставали ему верить. Арен шёл молча, сунув руки в рукава и глядя себе под ноги, потому что смотреть по сторонам было нечего: туман съедал лес и поля, оставляя только ленту дороги да тёмный силуэт отца впереди.

За плечами у него висела дорожная сумка, в которой лежали два куска хлеба, сыр, немного сушёного мяса, фляга с водой, запасная рубаха и небольшой набор инструментов. Инструменты, вспомнил он, отец настоял взять чуть ли не силой. «Если придётся жить в дороге, — сказал Марек ещё в мастерской, застёгивая ремни, — умение починить вещь иногда важнее умения её украсть». Арен тогда усмехнулся, потому что шутка показалась ему неуместной и потому что усмешка была всё, что у него оставалось. Теперь ему было не до шуток.

Они вышли из часовни задолго до рассвета, не позавтракав, не дав огню окончательно погаснуть, и Марек не разрешил ему даже присесть на минуту, чтобы натянуть промокшие сапоги. Старая гнедая кобыла, которую отец привёл накануне вечером от знакомого пастуха на окраине города — Арен так и не спросил, чем тот с ним расплатился, — переступала с ноги на ногу у пролома в стене и косила на них тёмным влажным глазом. Она была уже немолода, с седой шерстью вокруг морды и мягкой, покорной поступью, но спокойна и привычна к плохим дорогам, и Арен, глядя на неё, подумал, что эта лошадь, вероятно, пережила больше непогод, чем они оба вместе взятые. Второго коня они не брали, и это ему не нравилось.

— Если кто-то нас догонит, идти придётся пешком, — сказал он, когда часовня осталась позади.

— Поэтому и взяли одну лошадь, — отозвался Марек, не оборачиваясь.

— Я думал, чтобы ехать.

— Чтобы оставить след, который будут искать.

Арен нахмурился и посмотрел на отца, пытаясь понять, шутит ли он. Марек не шутил. Он держал повод и шёл ровно, размеренно, чуть наклонившись вперёд, как ходил всю жизнь, и по его лицу нельзя было определить, о чём он думает. Он объяснил спокойно, что если их преследуют, то он хочет знать, кто идёт по этому следу и как быстро, а для этого преследователям нужно дать что-то, за что можно ухватиться. Арен задумался. В этом был смысл — холодный, неприятный, но безусловный. Марек всю жизнь учил его смотреть не только туда, куда идёшь, но и туда, откуда пришёл, и Арен всегда считал это привычкой человека, слишком долго жившего среди чужих вещей, которые нужно уметь читать. Сегодня он впервые почувствовал себя учеником, слишком поздно понявшим, что экзамен уже начался, а он даже не заметил, когда выдали задание.

Он оглянулся. За ними тянулась дорога, раскисшая и пустая, уходившая в туман, за которым скрывался дальний лес, и у него вдруг возникло ощущение, что там, в белесой пустоте, кто-то стоит и смотрит им в спину, хотя ничто не подтверждало этого, кроме холода между лопатками. Он спросил, думает ли отец, что за ними идут, и Марек сказал, что уверен. Сколько их, Арен не знал и не решился спрашивать дважды. Он спросил только, будут ли это бессмертные, и отец не ответил, а Арен заметил, что его правая рука лежит возле пояса, на рукояти того самого чёрного ножа. Вчера, в мастерской, при свете лампы, нож показался ему старой вещью, просто странной, слишком тёмной для своего возраста. Теперь, когда он висел на поясе отца, оружие не выглядело ни старым, ни странным. Оно выглядело опасным — так, как бывает опасным хорошо ухоженный инструмент в руках человека, который точно знает, зачем он ему нужен.

Арен спросил, действительно ли этот нож может убить бессмертного, и Марек, помедлив, поинтересовался, кто ему такое сказал. «Ты». — «Я ничего не говорил». — «Ты не сказал обратного». Марек тяжело вздохнул, и пар от его дыхания смешался с моросью: иногда сын слишком много замечает. «Ты сам меня этому научил». — «Знаю». Некоторое время они шли молча. Дорога петляла вдоль полей, где под серой водой угадывались чёрные полосы старой пахоты, и вороны, сидевшие на изгороди, провожали их равнодушными взглядами. Арен всё пытался собрать в голове то, что произошло за последние сутки, но воспоминания не желали складываться в ряд: светящаяся линия на ладони, город с башнями, лицо матери, серая фигура на крыше — всё это существовало отдельно, как обломки, которые невозможно подогнать друг к другу. Наконец он спросил то, что мучило его с самого утра:

Наконец он спросил то, что мучило его с самого утра: что такое бессмертие. «Не то, что ты думаешь». «Я пока ничего не думаю». — «Думаешь». — «Хорошо, думаю». Марек посмотрел на него, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на усталую нежность. Он сказал, что бессмертные не бессмертны, и Арен заметил, что это звучит обнадёживающе. Их можно убить, продолжал отец, но называют их так потому, что они не стареют — если превращение прошло полностью, то совсем, не так, как стареет человек, к которому смерть приходит с годами, а так, как не стареет камень, пока его не расколют. Некоторые живут очень долго. Сколько? Сотни лет. Арен замолчал, и в этом молчании поместились сразу все цифры, которых он не мог себе вообразить.

Арен спросил, видел ли отец такого своими глазами, и услышал: да. Когда? Давно. Насколько давно? Марек ничего не ответил. Арен уже собирался продолжить расспросы, упрямо, как делал всегда, когда отец уходил в тень, но тот вдруг поднял руку, и они остановились. Впереди дорога разделялась на три: одна уходила налево, к реке, шумевшей где-то за кустарником, вторая поднималась вправо на невысокий каменистый склон, а третья продолжалась прямо, на восток, теряясь в тумане. Марек передал повод Арену, подошёл к краю дороги и присел на корточки у грязи, внимательно разглядывая что-то на земле. Арен последовал за ним и увидел отпечатки — глубокие, чёткие, оставленные подковами совсем недавно, потому что вода ещё не успела собраться в углублениях.

— Наши?

— Нет.

— Откуда знаешь?

— У нашей кобылы задняя левая подкова треснула по внутреннему краю. Видишь? — Марек провёл пальцем над следом. — А здесь трещины нет, и подкова другой формы, шире.

Арен присмотрелся и понял, что отец прав, хотя сам ни за что бы не заметил разницы. Марек коснулся земли, растёр её между пальцами и определил: не больше часа. Арен поднял голову и сказал, что значит, их догнали, но отец качнул головой. Если бы догнали, не оставляли бы следов, сказал он. Эти люди не прячутся, они просто знают, куда идти. Он посмотрел на восток, и Арену показалось, что в его лице на мгновение проступило что-то очень старое, что-то, что он тщательно прятал двадцать пять лет.

— Пойдём вдоль реки, — сказал он наконец. Арен напомнил, что отец говорил об южных дорогах, но услышал: река идёт на север. А восток? Восток им нужен, потому что там есть место, где можно спрятаться. Где именно? Пока неизвестно. Арен невольно усмехнулся: прекрасный план. «Другого нет». Они свернули к реке, и дорога быстро растаяла позади, поглощённая мокрым кустарником, который хлестал по плечам холодными ветками и осыпал водой.

* * *

Лиара Сорен не любила дождь. Не потому, что дождь мешал идти или мочил одежду, — к этому она привыкла давно, ещё девочкой, на тренировочном дворе монастыря, где никто не отменял занятий из-за погоды. Дождь мешал следам: смывал запахи с земли, размягчал отпечатки, наполнял водой неглубокие ямы и превращал каждую тропу в десятки ложных, так что охотнику приходилось читать не след, а его призрак. Но больше всего она не любила дождь за то, что он заставлял людей расслабляться. Они думали, что непогода скрывает их от чужих глаз, и вели себя небрежнее, чем в ясный день. Это почти всегда было ошибкой.

Она стояла на краю лесной поляны, широко расставив ноги, и смотрела на человека, лежавшего в грязи у корней старого дуба. Ему можно было дать лет сорок — крепкое, жилистое тело, светлые волосы, слипшиеся от воды, лицо с резкими чертами, на котором не осталось ни одной глубокой морщины. На самом деле ему было больше двухсот. Лиара знала это, как знала и то, что возраст бессмертного почти невозможно определить по внешности: время не оставляло на них следов, только глаза выдавали тяжесть прожитых лет, тусклые, слишком спокойные, будто уже видевшие всё, что могло с ними случиться. Перед ней лежал один из тех, кого Орден Пепла называл Вечными. Человек — когда-то. Теперь нет.

Он пытался подняться, упираясь ладонью в скользкую землю, и Лиара наступила сапогом ему на предплечье, прижимая руку к грязи.

— Не двигайся.

Он посмотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде не было ни страха, ни злобы, только усталость, глубокая и почти вежливая.

— Ты моложе, чем я ожидал, — сказал он, и она ответила, что он, наоборот, старше, чем выглядит. Это не одно и то же. «Для тебя — нет». Она держала короткий меч обеими руками, острием вниз, у самой его груди. Вдоль основания клинка проходила чёрная полоса металла, тускло поблёскивавшая под дождём, и Лиара, не глядя на неё, чувствовала её вес так, как чувствуют тяжёлое обещание. Чёрное железо. Редкий материал, который добывали в шахтах Эйрена, где иногда находили странный металл, почти не подверженный ржавчине и по непонятной причине мешавший заживлению ран. Обычное оружие против бессмертного было почти бесполезно: он мог встать после удара, который убил бы человека, и продолжить бой, будто ничего не произошло. Чёрное железо было другим. Лиара видела, как оно работает, и именно поэтому не питала иллюзий ни о своей работе, ни о том, зачем она нужна. Бессмертных можно было убить. Нужно было только знать как.

— Где остальные? — спросила она. Мужчина усмехнулся, и вода стекала по его лицу, не смывая усмешки: всегда одно и то же — сначала убить, потом спрашивать. Она напомнила, что ещё не убила его. «Но собираешься». «Если не ответишь». «Тогда ответ будет тот же». Лиара выдержала паузу, давая дождю шуметь между ними, и спросила, знает ли он, кого она ищет. Он не ответил, и она назвала имя: Арен Вейр. На этот раз выражение его лица изменилось — совсем чуть-чуть, на долю мгновения, едва заметно дрогнули веки, — но Лиара заметила, потому что этому её тоже учили. Она сказала, что он слышал это имя. Он сказал, что нет. Она сказала, что он лжёт, и он ответил: «Ты хорошо обучена». Это не была похвала, и оба знали это.