Последние из бессмертных. Книга -1. Механик

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ БЕССМЕРТНЫХ

Книга первая

Arden Vale

Фантастический роман

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Механизм

Глава 2. След

Глава 3. Охота

Глава 4. Первый удар

Глава 5. Бегство

Глава 6. Восточный узел

Глава 7. Знак Эона

Глава 8. Эйрен

Глава 9. Память

Глава 10. Линия Вейров

Глава 11. Дом

Глава 12. Архен

Глава 13. Вечные

Глава 14. Протокол Эона

Глава 15. Возвращённый

Глава 16. Свет после веков

Эпилог

Глава 1. Механизм

— ✦ —

Дождь начался ещё до рассвета. Сначала он был почти неслышным — редкие капли постукивали по черепице мастерской, будто кто-то осторожно перебирал пальцами по старой деревянной двери, проверяя, не откроют ли изнутри. Потом ветер повернул с реки, потянул за собой тяжёлые низкие облака, и вода хлынула плотнее, ровной серой стеной. Крыша заговорила сразу вся: зашуршала, зашипела, тонко зазвенела в тех местах, где черепица давно перестала лежать ровно и где дождю удавалось пробиться сквозь щели, чтобы упасть на пол глухими, неторопливыми каплями. Арен Вейр проснулся от холода, который пришёл вместе с этим звуком, и ещё несколько мгновений лежал с закрытыми глазами, не желая признавать, что ночь кончилась.

В мастерской всегда пахло одинаково: железом, углём, машинным маслом, мокрым деревом и чем-то ещё, что невозможно было вывести даже после самой тщательной уборки, — тёплым, чуть кисловатым запахом старых вещей, десятилетиями пропитывавших стены. Отец говорил, что это запах настоящей работы. Арен считал, что это просто запах дома, в котором слишком много лет чинили чужие поломки, и что стены со временем впитывают всё, что происходит внутри них, точно так же, как впитывают дождь. Он лежал на узкой кровати в дальнем углу за дощатой перегородкой, слушал крышу и пытался понять, который час. За маленьким окном было темно — слишком темно даже для дождливого утра, — и только тонкая полоска жёлтого света под дверью подсказывала, что кто-то в мастерской уже не спит.

Арен нахмурился. Марек обычно вставал раньше него, это было в порядке вещей, но в последние месяцы отец всё чаще закрывал мастерскую с заходом солнца и уходил к себе, не заглядывая в верстак, не прибирая инструменты, не проверяя заказы, как делал это всю жизнь. Он изменился после смерти Элины, но изменился не сразу, а медленно, по кусочку, так, что Арен долго не замечал этой перемены и только теперь, оглядываясь назад, мог различить её этапы. Сначала отец просто стал молчаливее. Потом перестал ездить на осенние ярмарки, куда раньше ездил каждый год, чтобы выменять редкие детали на старый инструмент. Потом начал запирать ящики, которые прежде не запирал никогда. Арен принимал всё это за горе — обычное, тяжёлое, долгое горе человека, потерявшего жену, — и только иногда, в те редкие минуты, когда ловил на себе отцовский взгляд, странно оценивающий и виноватый одновременно, ему приходило в голову, что дело не только в этом.

Он натянул рубаху, штаны, сапоги, откинул шерстяное одеяло и вышел из своего закутка, поёживаясь от сквозняка, тянувшего вдоль пола. Мастерская встретила его привычным полумраком: тёмные силуэты станков, длинные полки с коробками, ровный ряд молотков и клещей над верстаком, холодная железная печь в углу, в которой не осталось даже углей. Единственным источником света была лампа на верстаке, и в её жёлтом круге, спиной к нему, стоял Марек.

— Ты чего не спишь? — спросил Арен, потирая глаза.

Ответа не последовало. Отец был уже одет — в старую шерстяную куртку поверх рубахи, с закатанными до локтей рукавами, как одевался, когда собирался работать всерьёз, — и Арен заметил, что серебро в его волосах, ещё недавно едва различимое на висках, теперь пробилось гораздо дальше, будто эта ночь прибавила ему несколько лет. Марек не обернулся.

— Ты тоже, — сказал он наконец, негромко, и Арен ответил, что услышал, как он ругается. «Я не ругался». «Значит, ещё хуже». Марек посмотрел на него через плечо. В любой другой день на такую реплику он бы усмехнулся, уголком рта, той привычной сухой усмешкой, которую Арен знал с детства и которая означала: ладно, засчитано. Сегодня он не усмехнулся. Он просто смотрел, и Арен, вдруг ощутив неприятную пустоту под рёбрами, понял, что случилось что-то настоящее — не поломка, не неудачный заказ, а нечто такое, для чего у отца не нашлось привычных слов.

— Что? — спросил он.

— Подойди.

Арен подошёл. На рабочем столе, рассыпанные по потёртому дереву в строгом порядке, лежали детали старого механизма, и он узнал их сразу — не потому, что когда-либо видел этот предмет целиком, а потому, что видел подобные. Большинство древних деталей, попадавших в мастерскую, приходили к ним из развалин к востоку от города или из рук крестьянских семей, находивших их в земле после весенней распутицы, и Арен с детства научился различать в этих находках то, что осталось от общего замысла, как различают почерк одного человека в разных письмах. Тонкие пластины тёмного металла, похожие на чешую. Кольцо с вырезанными геометрическими линиями, слишком ровными, чтобы быть делом человеческих рук. Небольшой цилиндр, внутри которого не оказалось ни резьбы, ни отверстия, — просто гладкая пустота, как у запечатанного сосуда. И центральная деталь, лежавшая чуть в стороне от остальных, будто отец не решился поставить её рядом.

Арен взял её в руки — привычным, небрежным жестом человека, который слишком много раз держал в пальцах чужие механизмы, чтобы бояться их, — и тут же отдёрнул ладонь.

Металл оказался тёплым. Не горячим, не обжигающим, а именно тёплым, как бывает тёплым камень, целый день пролежавший на солнце, или ладонь спящего человека. Арен посмотрел на отца.

— Ты её нагрел?

— Нет.

— Тогда почему она тёплая?

Марек перевёл взгляд на его руку, потом обратно на лицо, и в этом взгляде было слишком много всего, чтобы разобрать за раз.

— Я хотел спросить тебя о том же.

Арен осторожно коснулся детали снова, едва задев кончиками пальцев. Ничего. Обычный холодный металл, чуть шероховатый, чуть маслянистый на ощупь, ничем не отличающийся от десятков других деталей, которые он держал в руках. Он обхватил её ладонью целиком, подождал, прислушиваясь к собственным ощущениям, и снова ничего — только холод, ровный и равнодушный.

— Может, она просто долго лежала у печи, — сказал он.

— Печь не топилась всю ночь.

Арен обернулся. В углу действительно стояла холодная железная печь, тёмная, безжизненная, с приоткрытой дверцей, из которой не тянуло теплом. Он пожал плечами, хотя в этом жесте не было ни капли настоящей беспечности.

— Тогда не знаю.

Марек молчал. Арен поднял одну из пластин, повертел её под лампой, разглядывая едва заметные, будто выдавленные изнутри линии, и спросил, откуда всё это. Из северных руин, ответил отец. Кто принёс? Старик из Керна. За сколько? Неважно. Значит, дорого, сказал Арен, и Марек, вздохнув, произнёс его имя таким тоном, каким останавливают ребёнка у края обрыва, и Арен, подняв руки, согласился, что ладно, неважно. Он положил пластину обратно на стол и на мгновение задержал взгляд на разложенных деталях.

В обычный день он бы уже сидел над ними с закатанными рукавами, раскладывая, сравнивая, подбирая пазы, потому что собирать сломанные вещи было его любимым занятием с тех пор, как он себя помнил. Ему нравилось в этом что-то простое и надёжное, чего не хватало людям. Человек мог сказать, что не знает, кто сломал замок, мог поклясться, что не видел, кто увёл лошадь, мог забыть собственное обещание и через минуту искренне удивиться, когда ему о нём напомнят. Механизм был честнее. Если шестерня не вращалась — значит, что-то ей мешало. Если пружина была ослаблена — значит, она была ослаблена, и никакие оправдания этого не меняли. Если деталь не подходила к соседней, для этого существовала причина, а причину можно было найти, если хватало терпения. Арен любил причины. Он не выносил вещей, которые случались просто так, без объяснения, и именно поэтому древние механизмы притягивали его с самого детства: они были загадочными, но не бессмысленными, и где-то в глубине каждого из них непременно жил порядок, который нужно было только уметь разглядеть.

— Ты всю ночь над ним сидел? — спросил он.

— Почти.

— И?

Марек медленно выдохнул, и это был не вздох усталости, а что-то более тяжёлое, будто он несколько часов удерживал дыхание.

— Не знаю.

— Это плохой ответ.

— Другого нет.

Арен снова посмотрел на центральную деталь. Она была размером примерно с ладонь, тёмная, почти чёрная, но поверхность её не отражала лампу так, как отражает обычный металл: свет не скользил по ней, а будто впитывался, уходил вглубь, оставляя на поверхности лишь тончайшие линии — круги, прямые, пересечения, складывавшиеся то в узор, то в письмена. Некоторые знаки напоминали буквы, хотя ни один из них он не мог сопоставить ни с одним известным ему алфавитом, и чем дольше он смотрел, тем сильнее ему казалось, что это не орнамент, а слова, произнесённые на языке, которого больше никто не помнил.

— Это не местная работа, — сказал он.

— Нет.

— Элаар?

Марек не ответил. Арен поднял глаза и вдруг заметил то, чего не замечал раньше: отец смотрел не на механизм и не на него, а куда-то в сторону, в сумрак у стены, как смотрят люди, когда пытаются вспомнить давний разговор.

— Отец. Я спросил, это Элаар?

— Возможно.

Арен напомнил, что отец всегда говорил не трогать элаарские вещи, и услышал поправку: не стоит трогать вещи, которых не понимаешь. «Я понимаю механизмы». «Не этот». Арен присмотрелся к нему внимательнее. В голосе Марека звучало что-то, чего он раньше не слышал ни разу за двадцать пять лет: не раздражение, не страх, а осторожность, какая бывает у человека, несущего полную чашу по узкой лестнице. Он спросил, что отец знает, и услышал в ответ, что меньше, чем хотел бы. Тогда почему собрал? Потому что хотел узнать. И узнал? Марек отвернулся к окну, за которым по-прежнему шумела вода, и после долгого молчания сказал:

— Да.

Арен ждал, не торопя. Дождь бил в стекло, крыша поскрипывала под ветром, где-то в глубине дома капала вода. Через несколько секунд отец сказал так тихо, что слова почти потерялись в шуме:

— Оно ждёт.

В мастерской стало тихо. Не то чтобы дождь перестал — он лил по-прежнему, — но звук его словно отступил куда-то далеко, за границу слышимого, и осталась лишь плотная, вязкая тишина, в которой Арен слышал собственное дыхание. Он медленно усмехнулся, потому что не знал, как ещё реагировать на такие слова, и потому что усмешка была единственным оружием, которое у него всегда оставалось против непонятного.

— Это механизм, отец, — напомнил он. Марек знал. Тогда что значит «ждёт»? Он сам не знал. Арен заметил, что отец говорит странные вещи, и тот со всем согласился. Арен хотел ответить, но заметил на краю стола небольшой лист бумаги, придавленный тяжёлым гаечным ключом. На нём были зарисованы линии центральной детали — тонкие, неуверенные, явно сделанные по памяти, — а несколько символов зачёркнуты, и один, в самом центре, обведён так сильно, что перо продавило бумагу. Он взял лист и понял, что отец пытался читать этот механизм, как читают письмо, и что попытка кончилась ничем. Почему не сказал мне? — спросил он. Марек поднял глаза, и Арен впервые увидел в них то, что не смог бы назвать сразу: не гнев и не упрёк, а что-то похожее на вину человека, который слишком долго откладывал признание.

— Потому что не хотел, чтобы ты к этому прикасался.

Арен замер, и лист в его руке слегка дрогнул. Но он уже прикоснулся. «Поэтому теперь поздно». Слова прозвучали так ровно, так спокойно, что у Арена по спине пробежал холодок. Он положил лист обратно, осторожно, будто тот мог рассыпаться, и спросил, что отец имеет в виду, но Марек не ответил, только смотрел на него так, как смотрят на человека, который стоит на краю льда, ещё не зная, что лёд начал трескаться.

Тогда Арен снова опустил взгляд на механизм и впервые за эти несколько минут заметил странность, которую упустил, увлечённый разговором. На внутренней стороне центрального кольца не было следов соединения. Ни резьбы, ни пазов, ни крепёжных отверстий, ни малейших швов, какие оставляет любая работа, где две детали приходится сводить вместе. Кольцо выглядело так, будто его отлили цельным, вместе со всем остальным, как отливают единый слиток, и лишь потом разделили — не резцом, не пилой, а чем-то иным, чему у него не было названия.

— Ты его не собирал, — сказал он тихо, и Марек подтвердил: нет. Сам он собрался? Тоже нет. Тогда что произошло? Марек подошёл ближе, и лампа отбросила на стену его длинную неровную тень. «Ничего». «Ничего?» — «До тебя — ничего». Он хотел спросить ещё, но в этот момент внутри механизма что-то щёлкнуло. Один раз, очень тихо, так тихо, что в другой день этот звук можно было бы принять за скрип старого дерева. Арен резко отдёрнул руку и оглянулся на отца.

— Ты это слышал?

Марек побледнел, и бледность эта была видна даже в тусклом свете лампы.

— Да.

Второй щелчок прозвучал глубже, тяжелее, словно источник его находился не в самом механизме, а под ним, внутри толстой столешницы, внутри самого дома, где-то в толще земли, на которой стояла мастерская. Арен смотрел на металл, не решаясь пошевелиться, и увидел, как тонкие линии на поверхности центральной детали начинают светиться. Сначала едва заметно, будто по чёрной глади провели остриём, оставившим после себя влажный серебристый след. Потом отчётливее: тончайшая нить прошла по окружности, замкнулась, разделилась на несколько ответвлений и потекла дальше, по кольцу, по пластинам, по гладкому цилиндру, соединяя разрозненные детали в единое целое, как кровь соединяет части тела.

Марек отступил на шаг.

— Не трогай.

— Я не трогаю, — сказал Арен. Голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал, хотя сердце уже билось где-то в горле.

— Тогда почему он работает?

Арен не знал. Он стоял неподвижно, не отрывая взгляда от механизма, и свет усиливался, становясь ровнее и глубже. Это не был свет огня: в нём не было ни жара, ни дыма, ни мерцания, ни движения теней по стенам. Он жил внутри металла, как живёт мысль внутри головы, и по поверхности, соединяясь между собой, бежали линии, складываясь в сложную геометрическую фигуру, слишком правильную и слишком чужую, чтобы быть творением человека. Потом механизм издал звук — не щелчок и не скрежет, а короткий, глубокий гул, который Арен почувствовал не ушами, а грудной клеткой, будто кто-то невидимый положил ладонь ему на рёбра и слегка надавил.

Он сделал шаг назад. Центральная часть дрогнула и поднялась над столом на несколько пальцев, повисла в воздухе, удерживаемая тем же светом, что вырывался из её линий. Марек выругался — коротко, зло, так, как не ругался при сыне никогда.

— Назад!

Арен инстинктивно потянулся к нему, и в тот же миг центральная деталь вспыхнула. Свет ударил по мастерской, вытеснив полумрак, стёрв тени, залив стены, полки, потолок белой, беззвучной волной. Арен зажмурился, но свет проникал и сквозь закрытые веки, и он несколько долгих секунд ничего не видел, ничего не слышал, кроме собственного пульса, гулко отдававшегося в ушах.

Потом он услышал голос. Не человеческий — ни мужской, ни женский, ни детский, ни старческий. Он не звучал в воздухе мастерской, не отражался от стен, не дрожал в стекле окна. Он возникал непосредственно внутри сознания, как возникает мысль, которую ты не думал, но которая уже принадлежит тебе.

БИОЛОГИЧЕСКИЙ ОТКЛИК ОБНАРУЖЕН.

Арен открыл глаза. Мастерская была залита белым светом, но не слепящим, а ровным, почти спокойным, и в этом свете он увидел отца, стоявшего напротив. Марек не двигался. Он смотрел не на механизм, а на Арена, и на его лице застыло выражение, которого сын не смог бы назвать: там были и ужас, и обречённость, и странное, почти облегчённое узнавание, как у человека, увидевшего наконец то, чего ждал слишком долго, чтобы продолжать бояться.

ПРОВЕРКА.

Сердце Арена забилось чаще. Он хотел позвать отца, но горло сжалось, и получился только сдавленный выдох.

— Отец?

Марек не ответил.

СОВПАДЕНИЕ.

Арен почувствовал холод в ладони — не боль, не жжение, а именно холод, тонкий и острый, будто к коже приложили тонкое лезвие льда. Он опустил взгляд. На ладони сначала ничего не было. Потом у основания большого пальца проступила тонкая светящаяся линия, тоньше волоса, ярче лампы, и медленно поползла к центру ладони, будто кто-то невидимый вёл по его коже остриём, оставляя за собой не рану, а свет. Он сжал кулак. Линия не исчезла: она горела сквозь пальцы, сквозь кожу, и он чувствовал её каждым нервом — не как повреждение, а как присутствие, как нить, внезапно натянутую между ним и чем-то бесконечно далёким.

ПОДТВЕРЖДЕНО.

Механизм поднялся выше. За ним, там, где мгновение назад была пустая стена мастерской, открылась пустота — не тьма, а именно пустота, глубина, лишённая границ, — и в этой пустоте Арен увидел город.

Не руины. Не осыпавшиеся каменные остовы, которые он не раз видел в северных холмах, куда ходил с отцом за старым железом. Город. Живой, огромный, невозможный: высокие башни из светлого камня и металла, поднимавшиеся к небу так высоко, что вершины их терялись в дымке; стеклянные переходы, соединявшие здания на такой высоте, что от одного взгляда вниз кружилась голова; мосты, уходившие между башнями тонкими, почти воздушными дугами; улицы, по которым двигались люди в длинных светлых плащах, неспешно, будто им некуда было торопиться. Вдоль стен тянулись светящиеся линии, те самые, что бежали сейчас по металлу на столе, и вода текла по искусственным каналам, прозрачная и тихая, отражая небо. Вдали, над всем этим, поднималась центральная башня, а над её острой вершиной висел круг света, ровный и неподвижный, как второе солнце.

Арен стоял посреди этого города, хотя прекрасно понимал, что находится в мастерской, что чувствует под ногами дощатый пол, а не каменную мостовую, что дождь по-прежнему стучит по крыше где-то за пределами этого видения. Он попытался сделать шаг, но тело не слушалось, как не слушается во сне. Картина приблизилась сама, без его участия, и он увидел площадь, на которой стояли десятки людей, запрокинув головы и глядя вверх, на что-то огромное, скрытое в небе, чего он не мог разглядеть. В воздухе над площадью висела странная, напряжённая тишина, и Арен почувствовал, что эти люди чего-то ждут — не с радостью, не со страхом, а с тем сложным, тяжёлым чувством, с каким ждут решения, которое нельзя отменить.

Изображение изменилось, будто кто-то перелистнул страницу. Он оказался в комнате с белыми стенами, где стоял простой стол, а вокруг стола — несколько людей. Среди них был молодой мужчина с тёмными волосами, на лице которого лежала усталость человека, слишком долго не спавшего и слишком много думавшего. Перед ним стоял такой же механизм, тот же рисунок линий, тот же ровный свет. Мужчина поднял руку, и к нему подошла женщина — высокая, строгая, с внимательными серыми глазами.

— Ты уверен? — спросила она, и он ответил, что нет. Тогда почему продолжает? Потому что они уже начали. «Это не ответ». Мужчина посмотрел на неё долгим взглядом, и Арену показалось, что в этом взгляде было больше сомнения, чем в любых словах.

— Если мы остановимся сейчас, всё, что мы сделали до этого, окажется бессмысленным.

Арен не услышал продолжения. Сцена растаяла, как тает дыхание на холодном стекле, и на её месте появилась другая, от которой у него сжалось всё внутри. Снег. Мастерская — та самая, только зимняя, притихшая, с замёрзшими окнами и слабым огнём в печи. На кровати у стены лежала женщина, укрытая шерстяным одеялом до самого подбородка. Он узнал её раньше, чем понял, что узнаёт.

Элина. Его мать.

Он резко вдохнул. Воздух не пошёл в лёгкие, застрял где-то в горле.

— Нет… — прошептал он.

Он шагнул вперёд, и на этот раз тело послушалось. Мать повернула голову и посмотрела прямо на него — такой, какой он помнил её в последние месяцы жизни: слишком бледной, слишком худой, с обострившимися чертами и запавшими висками, но с теми же глазами, живыми, тёплыми, упрямыми, которые не смогла погасить даже болезнь.

— Арен, — произнесла она, и он протянул руку, прошептав: «Мама…» Изображение дрогнуло, как отражение в потревоженной воде, но голос её не пропал. «Если они когда-нибудь придут за ним…» — сказала Элина, и слова повторились эхом, растянулись, наложились друг на друга, будто произносились не один раз, а много раз подряд, в разных местах и в разное время, — «…не позволяй им отвести его к Вечным». Арен не понимал, к кому. Мать смотрела куда-то мимо него, сквозь него, на кого-то, кого он не мог видеть, и просила его пообещать. Что именно? Что он не позволит им забрать себя. Он хотел ответить, но изображение исчезло. Остался только чёрный, глубокий, беззвучный свет, в котором не было ни верха, ни низа, ни времени. А потом снова прозвучал голос, ровный и безжалостный, и Арен почувствовал, как каждое его слово отпечатывается где-то в самой глубине сознания:

НАСЛЕДНИК ВОЗВРАЩЁН.

Арен перестал дышать. Слово отдалось в голове гулким эхом, разошлось волнами по всему телу, коснулось каждого нерва. Наследник. Он не знал, чей и чего, но откуда-то из глубины памяти, из самого дальнего её угла, поднялось детское воспоминание, яркое, отчётливое, будто его никогда и не забывали. Ему семь лет. Он сидит рядом с матерью у окна, за которым идёт такой же дождь, и она держит его ладонь в своей, разглядывая её при слабом свете. Он спрашивает: «Почему у меня ладонь светится?» И она пугается — так быстро, что он тогда не успел понять, чего именно, — отдёргивает руку, потом улыбается, слишком быстро, слишком натянуто, и говорит: «Тебе показалось».

Теперь он понял, что ему не показалось.

Он открыл глаза. Мастерская вернулась: верстак, лампа, тёмные полки, холодная печь. Механизм лежал на столе без движения, обычный кусок тёмного металла, не излучающий ни света, ни тепла. Дождь по-прежнему стучал по крыше, и этот привычный, будничный звук показался Арену почти оскорбительным после всего, что он только что увидел. Он тяжело дышал, ладони были влажными, колени дрожали.

Марек стоял у стены, привалившись к ней спиной, и лицо его было серым. Арен спросил, видел ли он, и не сразу дождался ответа. «Да». Что это было? Марек провёл ладонью по лицу, медленно, будто пытался стереть с него что-то невидимое, и сказал, что надеялся, что этого никогда не произойдёт. Чего именно? Что он его найдёт. Кто? Марек поднял на него глаза, и Арен впервые за двадцать пять лет увидел в этих глазах настоящий страх — не тот мимолётный, что мелькает в лицах людей при громком стуке или внезапной тени, а глубокий, давний, застарелый страх человека, всю жизнь ждавшего одного-единственного дня.

— Не знаю, — сказал он, и Арен возразил: врёт. Марек признал: да. Арен подошёл ближе, и внутри у него что-то натянулось до предела. Он знает, пусть скажет. Марек молчал, только дождь стучал, лампа потрескивала, в углу капала вода. Что значит «наследник»? Отец отвёл взгляд и сказал, что мать была права. В чём? В том, что он не должен был узнать об этом так. А как надо было? Марек закрыл глаза и произнёс одно слово: «Никогда». Арен почувствовал, как внутри поднимается раздражение, и на этот раз оно не было мимолётной вспышкой, а тяжёлой волной, накопившейся за годы. Он всю жизнь принимал отцовские недоговорённости за характер. Марек не любил говорить о прошлом. Не любил рассказывать о матери. Не любил отвечать на вопросы о том, откуда в мастерской появлялись некоторые старые вещи, которые никто никогда не покупал и не заказывал. Арен думал, что это просто боль, что у некоторых людей она застревает внутри и не находит слов. Теперь он понял, что боль была лишь частью. Под ней лежало что-то другое, куда более тяжёлое, что отец носил все эти годы, как носят камень за пазухой.

— Кто такие Вечные? — спросил он.

Марек вздрогнул, будто его ударили, и спросил, откуда он слышал это слово. «Мама сказала». Отец молчал так долго, что Арен решил, что ответа не будет вовсе, но тот наконец произнёс: «Люди». Это всё? Нет. Тогда что ещё? Марек не ответил. Вместо этого он подошёл к двери мастерской, закрыл засов, проверил, надёжно ли он сидит, потом прошёл к окну и долго вглядывался в мокрую темноту улицы, будто пытался разглядеть в ней что-то, чего не мог назвать.

Арен спросил, что он делает, и услышал: проверяет, один ли они здесь. «Ты серьёзно?» — «Более чем». Он вернулся вглубь мастерской, подошёл к задней стене, отодвинул старый шкаф, который стоял там столько, сколько Арен себя помнил, и достал из-за него небольшую нишу, скрытую в кладке. Оттуда он вынул свёрток, завёрнутый в потёртую ткань, и, вернувшись к верстаку, медленно развернул его. Внутри лежал короткий нож. Необычный: лезвие было почти чёрным, но не блестело, а поглощало свет лампы так же, как поверхность центральной детали, а рукоять — простая, обмотанная тёмной кожей, стёртой в тех местах, где её десятилетиями сжимали чьи-то пальцы.