Последние из бессмертных. Книга -1. Механик

Он попытался выдернуть руку, и Лиара сильнее прижала её к земле, чувствуя, как под каблуком хрустнул сустав.

— Не советую, — сказала она, и на вопрос «почему» ответила: ей надоело ждать. Мужчина посмотрел ей прямо в глаза — дождь стекал по его ресницам, но он не моргал — и сказал, что она не понимает, что делает. «Мне это уже говорили». «И всё равно продолжаете?» — «Да». — «Тогда вы ничем не лучше нас». Лиара на мгновение замерла. Эта фраза была ей знакома: она слышала её и раньше, от других бессмертных, от старых людей, прожившими несколько человеческих жизней и считавшими себя вправе судить тех, кто родился много позже. Она никогда не отвечала на неё, потому что не для того пришла сюда, чтобы спорить о морали. Она пришла закончить дело. Но сегодня, почему-то, слова эти задержались в голове чуть дольше обычного и оставили после себя неприятный осадок, как заноза, которую не сразу удаётся нащупать.

Она спросила ещё раз, знает ли он Вейра, и он снова ответил, что нет. Тогда почему он испугался его имени? Он промолчал. Лиара убрала ногу, и он попытался подняться, опираясь на здоровую руку, но она ударила его рукоятью меча в висок — коротко, точно, без замаха, — и он рухнул обратно в грязь. Через несколько секунд открыл глаза, медленно, как открывает их человек после короткого сна.

— Быстро, — сказал он.

— Что?

— Ты всё ещё веришь, что время на твоей стороне.

Лиара не ответила. Она подняла меч обеими руками, и капли дождя скатились по чёрной полосе на лезвии.

— Подожди, — сказал он, и когда она спросила, что ещё, добавил: если она найдёт его… Она остановилась, ожидая продолжения. Мужчина улыбнулся, почти ласково, и в этой улыбке не было ни просьбы, ни угрозы, только та самая спокойная, невыносимая уверенность человека, уже видевшего конец истории.

— Передай ему, что Дом уже знает.

— Какой Дом?

Он не ответил. Лиара ударила. Чёрное железо вошло под рёбра — глубоко, точно, до самой рукояти — и она почувствовала, как тело под ней дёрнулось и обмякло. На этот раз бессмертный не поднялся. Она подождала десять секунд, потом двадцать, слушая дождь, потом опустилась на колено и проверила пульс на шее. Ничего. Она вытерла лезвие о плащ мёртвого, медленно, тщательно, как делала это всегда, и поднялась. Она не любила убийства. Но за последние годы научилась не путать жалость с сомнением: в её работе сомнение убивало первым.

У края поляны, держа под уздцы двух лошадей, стоял молодой человек в тёмном плаще Ордена. Он был бледен и старательно смотрел куда-то мимо тела.

Он спросил, всё ли кончено, и, услышав «да», переспросил: точно? Лиара посмотрела на него и поинтересовалась, хочет ли он проверить. «Нет, — быстро сказал он и отвёл глаза. — Кастен ждёт». Где? В монастыре. «Тогда поехали». Она забрала с седла свой плащ и накинула его на плечи. Прежде чем уйти, задержалась и ещё раз посмотрела на тело, лежавшее среди корней, под дождём, который уже начал смывать кровь с земли. «Дом уже знает». Лиара запомнила эти слова. Не потому, что они её напугали, — страх давно перестал быть для неё чем-то незнакомым, — а потому, что были сказаны слишком уверенно, без надежды и без мольбы, как говорят то, что не подлежит сомнению.

* * *

К вечеру Арен и Марек добрались до реки. Она оказалась широкой и мутной после весенних дождей: лёд давно ушёл, но вода неслась быстро, тяжело, с глухим ворчанием, неся на себе обломки веток, вырванные с корнями кусты и грязную пену, которая клочьями цеплялась за прибрежные камни. Переправляться здесь было нельзя — один только взгляд на течение говорил, что первого же шага хватит, чтобы человека унесло вниз, — и Марек долго стоял на берегу, щурясь на воду и прикидывая что-то в уме. Нужно идти вверх по течению, сказал он наконец. Там есть старая переправа. Работает ли она? Иногда. Арен заметил, что «иногда» — очень обнадёживающее слово, и Марек посмотрел на него с такой усталой укоризной, что пришлось замолчать. Впрочем, ненадолго. Ты сегодня много говоришь, сказал отец. Я нервничаю. Я заметил. А ты нет? Я слишком стар для нервов. Арен усмехнулся и сказал, что это звучит как ложь, и Марек согласился: конечно.

Они двинулись вдоль берега, прижимаясь к кромке леса, где земля была тверже, а деревья давали хоть какое-то укрытие от мороси. Через час лес стал гуще и темнее, ветви сплелись над тропой, и свет, и без того скудный, почти перестал доходить до земли. Солнце уже клонилось к горизонту, хотя из-за облаков невозможно было определить, где именно оно находится: небо просто становилось всё более тёмным и низким, будто опускалось на землю. Арен устал. Ноги промокли насквозь, каждый шаг отдавался в лодыжках тупой болью, сумка казалась вдвое тяжелее, чем утром, а лямка натёрла плечо так, что рубаха под ней превратилась в мокрую холодную тряпку. Несколько раз он спотыкался о корни, невидимые под слоем опавшей листвы, и каждый раз молча стискивал зубы, потому что Марек шёл впереди так, будто мог идти ещё сутки, не сбавляя шага.

Наконец Арен не выдержал и попросил остановиться. «Нет». Он не просит ночевать. «Ещё рано». Он устал. Марек остановился и повернулся к нему. В сером свете его лицо казалось выточенным из старого дерева: резкие тени под глазами, глубокие складки у рта, тонкие губы, сжатые в линию.

— Усталость пройдёт, — сказал он. А если нет? Тогда будут идти уставшими. Арен закатил глаза: очень полезный совет. Отец хотел что-то ответить, но вдруг замер и посмотрел назад, туда, откуда они пришли, и лицо его мгновенно изменилось: с него исчезла всякая усталость, осталась только сосредоточенная, холодная внимательность, какую Арен видел у него, когда тот прислушивался к незнакомому скрипу в механизме. Тише, сказал он. Они замерли. Сначала Арен не слышал ничего, кроме собственного дыхания и шума воды. Потом, очень издалека, сквозь шелест мороси в ветвях, донёсся звук, который невозможно было спутать ни с чем: копыта. Ритмичные, тяжёлые, приближающиеся.

Марек быстро скинул сумку с плеча и велел оставить её здесь. «Но…» — «Делай». Арен бросил сумку под густой куст, и Марек увёл лошадь в сторону, в глубину леса, привязав её к дереву так, чтобы её не было видно с дороги. Они нашли небольшую впадину между корнями старых деревьев, засыпанную прошлогодней листвой, и легли в неё, прижавшись животом к мокрой холодной земле. Вода тут же просочилась сквозь одежду. Арен чувствовал, как бьётся сердце, слышал его в ушах, в горле, в кончиках пальцев, и старался дышать как можно тише.

Через несколько минут на противоположном берегу показались всадники. Сначала трое, потом ещё двое, ехавшие цепочкой, не спеша, но с той собранной, деловитой сосредоточенностью, которая выдаёт людей, привыкших к долгим переходам. Арен вгляделся сквозь просвет в листве и различил на их плащах тёмно-серые знаки — стилизованный круг с расходящимися линиями, похожий не то на солнце, не то на пепельный отпечаток. Он повернул голову к отцу, и тот едва заметно кивнул: Орден. Откуда они знают? Марек покачал головой: не знаю. Куда они едут? Не туда. Арен посмотрел внимательнее и увидел, что всадники, не задерживаясь у переправы, поворачивают на дорогу, уходившую к северу, прочь от того места, где прятались они.

Он спросил, не потеряли ли их, и Марек ответил: возможно. Значит, повезло? Отец снова покачал головой: нет, ведь это может значить, что по их следу идёт кто-то ещё. Арен посмотрел на него. В сгущающихся сумерках лицо отца казалось бесстрастным, но пальцы, лежавшие на рукояти ножа, побелели. Бессмертные? — спросил он одними губами. Возможно. А если они встретятся с Орденом? Тогда у нас будет шанс. Какой? Пока они заняты друг другом, мы уйдём. Арен хотел спросить, почему отец говорит об этом так спокойно, будто речь шла о выборе места для ночлега, но всадники уже исчезли за поворотом, и лес снова наполнился шумом дождя. Они выждали ещё полчаса, не двигаясь, не разговаривая, пока Арен не потерял ощущение собственных рук и ног, и только потом Марек тронул его за плечо и жестом показал: пора.

* * *

Монастырь Ордена Пепла стоял в старой долине между двумя лесистыми холмами, и когда-то, в давние времена, здесь возвышался храм, посвящённый забытому теперь божеству. От храма остались каменные стены, поросшие мхом, полуразрушенная башня с обвалившейся верхушкой и широкий внутренний двор, где даже весной трава росла плохо, будто сама земля не желала принимать семена. Лиара въехала через ворота поздно вечером, когда последние отсветы дня уже погасли за холмами, и часовой на стене окликнул её по имени, не спрашивая пароля.

Кастен ждал её у конюшен. Он был высоким мужчиной лет сорока пяти, сухим, жилистым, с чёрными волосами, в которых пробивались седые пряди, и худым лицом, на левой щеке которого белел старый шрам — тонкая ровная линия от уха до угла рта, оставленная, как знала Лиара, вовсе не человеческим оружием. Тяжёлого доспеха он не носил: Кастен всегда предпочитал одежду, в которой можно двигаться быстро, и сегодня на нём была простая тёмная куртка и плащ с пепельным кругом на плече.

— Ты опоздала, — сказал он, не здороваясь, и она коротко ответила: дорога размокла. Это объяснение или оправдание? Информация. Кастен усмехнулся, коротко, одним уголком рта, и взял поводья её лошади, спросив, нашла ли она его. Нет. Тогда что она нашла? Бессмертного. Имя? Не назвался. Что он сказал? Лиара подбирала слова так, чтобы не исказить ни одного: что Дом уже знает. Кастен перестал улыбаться. Улыбка не исчезла сразу, а как бы застыла на лице, потом медленно стёрлась, оставив после себя гладкую, непроницаемую маску.

Именно так? Именно. Она уверена? Да. Он долго молчал, глядя на лошадь, и Лиара, привыкшая читать людей, не могла определить, о чём он думает: то ли о самих словах, то ли о том, что они значат, то ли о том, кто мог их произнести. Потом Кастен спросил, слышала ли она это раньше. Нет. Я тоже, сказал он. Что это значит? Пока не знаю. Он повёл лошадь в стойло, и Лиара пошла рядом, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым мокрым плащом.

Он спросил про Вейра. Пока нет. Тогда почему она здесь? Потому что он сам приказал возвращаться. «Верно», — Кастен остановился у ворот стойла и заметил, что Вейр должен быть молодым. Двадцать пять лет. Семья? Отец — Марек Вейр. Кастен медленно кивнул и спросил про мать. «Элина». Его рука, лежавшая на поводьях, сжалась. Всего на мгновение, едва заметно, костяшки побелели и тут же расслабились, но Лиара увидела и не пропустила.

— Ты знаешь это имя?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Лиара промолчала. Кастен повёл лошадь в стойло, и его широкая спина показалась ей вдруг замкнутой, как дверь, закрытая изнутри. Отдыхай, сказал он. Когда выезжаем? Утром. Куда? Он повернулся и посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом. На восток. Почему? Потому что Вейр тоже идёт туда. Лиара замерла: откуда известно? Нашли след. Кто? Один из наблюдателей. Насколько свежий? Полдня. Она задумалась, прикидывая расстояния: если они идут пешком, то она догонит их завтра. Если они идут пешком, повторил Кастен. А если нет? Тогда быстрее.

Он развернулся, чтобы уйти, но остановился в дверях и, не оборачиваясь, позвал её по имени. Она откликнулась, и он сказал: если она найдёт Вейра первой — пусть не убивает. Она нахмурилась: приказ изменился? Да. Когда? Сегодня. Кто его отдал? Кастен посмотрел куда-то в сторону монастыря, на тёмную громаду башни на фоне неба, и ответил: не он. Совет? Выше. Лиара почувствовала неприятный холод, пробежавший вдоль позвоночника, — тот особый холод, который она научилась узнавать давно, ещё в первые годы службы, и который всегда предшествовал чему-то плохому.

— Насколько выше?

Кастен ничего не ответил. Он ушёл в темноту двора, и его молчание было хуже любого ответа.

* * *

Ночью Арен проснулся от шума воды. Несколько секунд он не понимал, где находится: над ним чернели ветви, сквозь которые пробивался неровный лунный свет, а вокруг пахло сырой землёй и дымом. Потом память вернулась. Они остановились на ночь у старого охотничьего навеса, полуразвалившегося, но всё же дававшего кое-какую защиту, и Марек, устроив лошадь неподалёку, лёг у костра, скрестив руки на груди. Он спал. Арен осторожно поднялся, стараясь не шуметь, и вышел к реке.

Облака разошлись. Впервые за двое суток он увидел звёзды — россыпь холодных, ясных, невероятно далёких огоньков, отражавшихся в тёмной воде, и на мгновение ему стало почти хорошо. Он сел на плоский камень у самого берега, стянул сапоги и обнаружил, что левая нога стёрта до крови: пятка превратилась в один сплошной ожог, а носок прилип к ране. Он выругался вполголоса, достал из кармана кусок ткани и, смочив его в реке, приложил к пятке. И боль исчезла.

Арен замер. Это произошло не постепенно, не так, как боль утихает под холодным компрессом, а сразу, будто кто-то щёлкнул выключателем. Он медленно убрал ткань, ожидая увидеть кровавую ссадину, и обнаружил, что кожа цела. Никакой крови. Он провёл по пятке пальцами и нащупал лишь тонкую красную полоску, слабо саднившую под прикосновением. Через несколько секунд исчезла и она. Он долго смотрел на ногу, потом на свою ладонь, вспомнил слова отца — «бессмертные не стареют» — и почувствовал, как по телу прошёл холод, не связанный ни с ночным воздухом, ни с мокрой одеждой. Холод пришёл изнутри, от мысли.

Он не хотел быть бессмертным. Никогда. Смерть пугала его, как пугает любого человека, — мгновенно, физически, до дрожи в коленях, — но представить, что она может не прийти совсем, было ещё страшнее. Потому что тогда придётся задать вопрос, от которого невозможно отвернуться: что останется от человека через сто лет? Через двести? Через пятьсот? А если проживёшь столько, что перестанешь помнить лицо собственной матери?

Арен поднялся, не зная, куда девать эту мысль, и в этот момент услышал за спиной хруст ветки. Он резко обернулся. Между стволами никого не было — только лес, тёмный и безмолвный, залитый бледным лунным светом.

— Отец?

Ответа не последовало. Он вернулся к навесу, чувствуя, как мурашки бегут по спине, и обнаружил, что Марек уже не спит, а сидит у костра, глядя на огонь.

Он спросил, был ли тот у реки. Да. Зачем? Ногу натёр. Марек перевёл взгляд на его лицо: и что? Арен помолчал и признался: прошла. Отец опустил глаза, и Арен понял по этому короткому движению — по тому, как дрогнули веки, как чуть сильнее сжались губы, — что тот всё знает и не удивлён. Он сел напротив, через костёр, и спросил, глядя на языки пламени, было ли у него такое раньше. Да. Когда? В детстве. Почему ты ничего не говорил? Потому что дети быстро заживают. Не настолько, сказал Арен, и Марек не стал спорить. Ты знал, что со мной что-то не так. Да. И всё равно оставил меня там. Я хотел, чтобы ты жил, сказал Марек тихо. А теперь? Отец посмотрел в тёмный лес, туда, где заканчивался свет огня, и ответил не сразу: теперь я не знаю, получится ли.

Арен собирался ответить, но далеко в лесу снова хрустнула ветка — теперь ближе, отчётливее, так, что не осталось сомнений: там кто-то есть. Марек медленно поднялся, вынимая нож, и Арен встал следом, чувствуя, как холод разливается по рукам. Кто там? — прошептал он. Луна вышла из-за облака, осветив стволы деревьев, и между ними что-то мелькнуло — слишком быстро, чтобы разглядеть, слишком плавно для животного. Не двигайся, выдохнул Марек. Арен сжал кулаки. И из темноты донёсся голос.

— Марек Вейр.

Отец побледнел. Голос был мужским, спокойным, почти дружелюбным — голос человека, который не сомневается, что его выслушают.

— Мы знаем, что он с тобой, — произнёс он. Марек поднял нож и спросил, кто они. Из леса никто не вышел, только тишина стояла плотная, вязкая, и голос повторил: им лучше отдать мальчика. Сердце Арена ударило сильнее, гулко, как колокол. Марек сделал шаг вперёд, заслоняя его собой.

«Он не мальчик», — сказал Марек. Для них — нет. Тогда пусть подойдёт и заберёт его сам. Пауза повисла долгая, как вдох перед прыжком, и голос ответил всё так же спокойно: не сейчас. Что-то свистнуло. Марек резко толкнул Арена в сторону, и стрела ударила в ствол дерева там, где мгновение назад была его грудь, глубоко вонзившись в кору и дрожа оперением. Бежим! — крикнул Марек. Они бросились к лошади. Арен схватил повод, дрожащими руками отвязывая узел, Марек вскочил в седло, протянул ему руку — садись! — и Арен, не разбирая, за что хватается, запрыгнул позади него. Лошадь рванула с места так, что он едва не слетел, вцепившись отцу в пояс. Позади раздались крики. Ещё одна стрела пролетела мимо, обжигая воздух возле уха. Арен обернулся: между деревьями двигались люди — не трое, гораздо больше, — тёмные фигуры в серых плащах, быстро, бесшумно, словно скользя над землёй, и среди них он различил высокого человека с широкой полосой чёрного железа на поясе.

«Они нас нашли!» — крикнул Арен. Он знал. Что теперь? Марек смотрел только вперёд, в темноту тропы, где мелькали ветви и звёзды.

— Теперь начинается охота.

Лошадь понеслась по мокрой тропе, разбрызгивая грязь, и ночной лес закрутился вокруг, слившись в единый чёрный вихрь.

* * *

А далеко позади, на краю леса, Лиара Сорен остановила коня. Она спешилась и присела у тропы, разглядывая следы копыт: свежие, глубокие, ещё не размытые дождём, с неровным отпечатком треснувшей подковы. Она коснулась грязи кончиками пальцев, потом подняла взгляд. Впереди уходила дорога, и на ней тянулся след одной лошади, несущей двоих.

— Вейр, — сказала она тихо. Кастен подъехал к ней, и лошадь под ним фыркнула, выпуская облачко пара; он спросил, нашла ли она след, и она подтвердила: да. «Тогда вперёд». Лиара вскочила в седло. Она ещё не знала, что человек, которого ей приказано найти, станет самым трудным решением в её жизни. Не знала, что однажды ей придётся выбирать между приказом и ним. И не знала, что через несколько дней впервые увидит, как человек умирает — и возвращается обратно. Пока она знала только одно. След был свежим. Арен Вейр был впереди. И Лиара должна была его найти.

Глава 3. Охота

— ✦ —

К рассвету дождь наконец отступил. Он не ушёл совсем — просто перестал падать с неба и превратился в густой белёсый туман, который лежал над низинами, цеплялся за кусты и клочьями полз по дороге, обволакивая стволы деревьев так плотно, что те казались нарисованными на мокрой бумаге. От земли поднимался пар. Колеи, оставленные телегами, наполнились мутной водой, на траве дрожали крупные холодные капли, и даже воздух, тяжёлый и влажный, пах не весной, а старой прелой листвой и ещё чем-то железным, похожим на запах крови.

Арен проснулся оттого, что ему в лицо упала вода — то ли капля с ветки над головой, то ли щедрая пригоршня, брошенная чьей-то рукой. Он открыл глаза и несколько секунд бессмысленно смотрел в серое небо, пытаясь понять, где находится и почему всё тело болит так, будто его всю ночь били палками. «Вставай», — сказал Марек, стоявший рядом с лошадью и поправлявший упряжь. Арен сел, и спина отозвалась тупой, ноющей болью, от которой на мгновение потемнело в глазах. Ночью они почти не спали: после погони остановились только перед рассветом, когда лес стал настолько густым и тёмным, что преследователи, по крайней мере по мнению Марека, потеряли их след. Сам Арен в этом уверен не был. Он поднялся, натянул сапоги, стараясь не думать о том, что левая пятка, ещё вчера стёртая до крови, теперь не болела совсем, и посмотрел на отца.

Он спросил, спал ли тот вообще, и услышал: «Немного». Когда? Когда Арен спал. Значит, почти не спал. Марек затянул ремень дорожной сумки и не стал ни спорить, ни оправдываться — только сказал, что этого достаточно. Арен хотел возразить, что это неправда, что у отца под глазами залегли серые тени, а руки двигаются слишком медленно, как у человека, делающего последнее усилие перед падением, но промолчал. Он уже понял одну вещь: Марек не собирался рассказывать всё сразу. Не потому, что не доверял ему. Скорее, потому, что боялся, и этот страх, глубокий, молчаливый, привычный, как старый шрам, был хуже любого недоверия. Арен привык считать отца человеком, которого трудно напугать. В детстве он видел, как Марек один остановил пьяного наёмника, вдвое тяжелее его самого, — спокойно, без крика, просто встав в дверях и посмотрев ему в глаза. Видел, как тот голыми руками вытащил соседского мальчишку из горящего сарая, обжигая ладони о тлеющие доски. Видел, как после несчастного случая в кузнице отец зашил себе глубокую рану на предплечье кривой иглой и продолжил работу, будто ничего не произошло, и только пот на лбу выдавал, чего это стоило. Но вчера, в ту минуту, когда стрела впилась в дерево там, где секунду назад была грудь Арена, Марек испугался. Не за себя. За него. И это меняло всё.

Куда теперь, спросил Арен. К переправе. Та, что выше по реке? Так и есть. А потом? Потом на восток. Куда именно? Марек посмотрел на него, и в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на усталую иронию: «Пока не знаю». Арен усмехнулся и заметил, что отец очень любит это выражение. «Потому что оно часто оказывается правдой», — ответил тот, и они двинулись дальше, ведя лошадь в поводу.

Первые два часа дорога шла спокойно — слишком спокойно, как бывает перед грозой, когда воздух замирает и даже листья перестают шевелиться. Лошадь шла шагом, иногда скользя копытами на мокрой глине, Марек почти не разговаривал, а Арен то и дело оглядывался, вглядываясь в туман за спиной, откуда в любую минуту могли выехать всадники. Но там никого не было. Лес стоял неподвижно, отяжелевший от воды, и постепенно, по мере того как рассеивалась мгла, в нём начали просыпаться птицы. Сначала где-то далеко закричала сорока, резко и гулко, потом на другом берегу реки ей ответила ещё одна, потом зазвенели синицы, заскрипел дятел, и ветер, поднявшийся к середине утра, принялся потряхивать ветки, роняя вниз холодные капли. Обычный весенний день. Если, конечно, не знать, что за тобой охотятся.

Арен всё чаще ловил себя на том, что прислушивается к каждому звуку: копыта, ломающаяся ветка, птичий крик, оборвавшийся слишком резко, человеческий голос, который на деле оказывался лишь ветром в ветвях. Он начал понимать, почему люди, живущие на границе, всегда смотрят на дорогу, прежде чем открыть дверь. Опасность редко приходит с шумом. Обычно она сначала становится тишиной.

Через несколько часов они достигли старой переправы. Когда-то здесь стоял мост — каменный, широкий, рассчитанный на тяжёлые телеги, — но теперь от него остались только два массивных основания по обоим берегам да несколько тёмных обугленных брёвен, застрявших между камнями в бурлящей воде. Марек спешился и подошёл к самой кромке, внимательно оглядывая реку. Дальше верхом нельзя, сказал он, но переправа есть: он указал рукой, и Арен увидел то, что сразу не заметил, — канат, толстый, смоленый, натянутый от одного берега к другому над самой водой, и небольшую деревянную платформу, притянутую к нему ржавыми кольцами. Паром. Старый, скрипучий, с потемневшими от времени досками, но целый. На противоположном берегу стояла крошечная будка, пустая, с раскрытой дверью, из которой ветер гонял по полу сухие листья.

Арен спросил, кто им управляет, и услышал, что раньше был старик. «А теперь?» — «Умер». — «Отлично», — пробормотал Арен. Марек подошёл к канату, повис на нём всем весом, проверяя крепления, и тот, глухо пропев, выдержал. Выдержит ли он лошадь, спросил Арен, и отец ответил: возможно. «Очень успокаивает». — «Поэтому пойдёшь пешком», — сказал Марек, и Арен, помолчав, заметил, что тот всё-таки умеет заботиться. Отец впервые за утро усмехнулся — коротко, по-настоящему, — и это неожиданно согрело Арена больше, чем целый час быстрой ходьбы.

Они погрузили лошадь на платформу, долго уговаривая её, гладя по шее и шепча что-то успокаивающее, потому что кобыла упиралась, косила глазом на бурлящую воду и всхрапывала, чувствуя под копытами качающиеся доски. Переправа двигалась медленно, нехотя. Канат скрипел, вода бурлила под ногами, белая пена бросалась на края платформы и стекала между досками. Арен стоял у самого края и смотрел вниз: река была настолько быстрой, что от одного взгляда на неё кружилась голова, — мутная, тяжёлая, полная обломков, она неслась мимо с глухим ворчанием, будто спешила куда-то, где её ждали.

«Не смотри», — сказал Марек. Арен ответил, что не боится высоты, и отец возразил: он не про высоту. Арен посмотрел на него: тот держался за поводья обеими руками и глядел не на воду, а на тот берег, на тёмную стену леса за будкой паромщика. Он спросил, думает ли отец, что их догонят, и услышал: да. Когда? Если преследователи знают дорогу — сегодня. Если нет — завтра. И что тогда делать? Уходить. Куда? В Эйрен. Арен удивился настолько, что даже перестал смотреть на воду: разве отец не говорил, что туда нельзя? Он говорил про южные дороги, а Эйрен восточнее. Именно.

Арен задумался, слушая, как скрипит канат. Эйрен он знал только по рассказам: город в горах, окружённый шахтами, где добывают железо и то странное чёрное вещество, о котором отец никогда не говорил, а торговцы понижали голос. Он спросил, есть ли там человек, которому отец доверяет, и Марек долго молчал, прежде чем ответить: нет. Тогда зачем туда идти? Потому что там есть места, где легко исчезнуть. В шахтах, в горах. А если их найдут и там? Тогда они будут уходить дальше. А если это не поможет? Марек повернулся к нему, и Арен осёкся, увидев его лицо — спокойное, усталое, но с той особой твёрдостью в глазах, которая появляется у людей, давно решивших, за что они готовы умереть.