Неправильный разведчик Забабашкин (ФИНАЛ)

– Но вы уверены, что вагон с бумагами уничтожен? – ещё раз затронул надоевшую тему визави.

– Сам видел! – уверенно сказал я, уже сто раз пожалев о придуманной истории. И чтобы разведчик перестал беспокоиться, более подробно поведал о том фрагменте боя. – Находясь на чердаке одного из зданий, я прикрывал отход отряда, работая в качестве ПВО. Но вражеских самолетов, задействованных в налёте, было так много, что всех я перестрелять не успел. К тому же авиационные бомбы – это, я вам скажу, далеко не пушечные снаряды. Как бахнет, так половина огромного дома сложится, а то и весь. И вот все эти бомбы сыпались на город, на вокзал и депо. И разумеется, всё это сыпалось и на железнодорожные вагоны. Так что не переживайте, насчёт архива – всё предано огню и пепел развеян. Однако когда выйдете на связь с Центром, обязательно сообщите, чтобы Воронцова поискали. Возможно, он жив. Ведь не так уж много времени прошло с нашего расставания.

– Хорошо. Я запомнил. Ещё что-нибудь?

– Да, есть ещё кое-что важное. Передайте, пожалуйста, что среди выходящих из-под Новска войск было замечено достаточно большое количество предателей и шпионов. Многих из них мы разоблачили и ликвидировали, но в суматохе и суете тех дней всё же кто-то мог ускользнуть от нашего внимания и просочиться к нам в тыл. Кроме того, сообщите, пожалуйста, в Центр, что разоблачить шпионов у нас получалось из-за ржавой скрепки и квадратных гвоздей с шипами на сапогах.

– Скрепки? Гвозди? – удивился разведчик.

Пришлось в деталях рассказать ему о методе, с помощью которого мы сумели выявить как минимум двух предателей.

Одномоментно вываливая собеседнику столь большой объем информации, я надеялся на его память. Антон Фёдорович являлся профессиональным разведчиком и вряд ли мог бы успешно работать многие годы, если бы она у него не была развита.

На всякий случай уточнил:

– Вы запомнили?

– Да. Как свяжусь со своим начальством, обязательно доложу о вас, ваших просьбах и ваших идеях… гм… со скрепками и гвоздями.

– Поверьте, это довольно эффективный способ. И конечно, его эффективность зависит от секретности.

– Я понимаю. Вы не беспокойтесь, всё передам. Посмотрим, что они скажут. А пока предлагаю мир, – вполне дружелюбно улыбнулся он.

Я прекрасно знал, что именно ответят из Москвы, но всё же улыбнулся в ответ и пожал протянутую руку.

– Мир, хотя мы, в общем-то, и не ссорились.

– Вот и хорошо, – уверенно пожал Живов мне руку. – Тогда пойдёмте в вашу новую квартиру? Тут недалеко.

Я покачал головой. Уже во время разговора, когда решил вопрос сотрудничества, я понял, что жить в его квартире не собираюсь.

Постарался донести до него эту мысль.

– Уважаемый Отто, дело в том, что ни вы, ни я не знаем, как в дальнейшем здесь сложится моя судьба. Я не профессиональный резидент, поэтому могу проколоться и засыпаться на чём-нибудь в любой момент. Одним словом, я не имею права подвергать вас риску. Если вдруг со мной что-нибудь случиться, то могут через вашу женщину, которая мне будет якобы сдавать жильё, выйти на вас. Поэтому спасибо за предложение и приглашение, но жить в той квартире я отказываюсь. Вы слишком ценны для нашей Родины, чтобы вами рисковать.

Говоря такое, я абсолютно не врал. Регулярно получаемые от него донесения Москва высоко оценит даже после войны. А это значит, что сведения, передаваемые им, очень важные и нужные.

Нельзя было его подставлять.

«Я человек горячий, мало ли что сотворю – и вся его работа пойдёт коту под хвост. К тому же и с документами у меня не всё гладко. Так что придётся поискать какое-то другое жильё».

Свои мысли я постарался донести до товарища разведчика. Я видел, что он с ними полностью согласен, но по какой-то причине, хотя и рад, отпустить меня не решается.

Наконец, внимательно дослушав приводимые мной аргументы, разведчик покачал головой.

– Нельзя вам самому искать жильё. Вы же сами сказали, что ваше лицо не похоже на фотографию в ваших документах. Хозяева квартиры могут что-то заподозрить и сразу доложат в полицию или гестапо. А если вас схватят, то вырваться оттуда будет невозможно.

– Но у вас я тоже не могу остановиться. Я же объяснил почему.

– Гм… Ладно, тогда я могу вам предложить другую квартиру. Но она менее удобная и несколько шумная. Находится в Вустермарк. Это рядом. Соседний посёлок городского типа. Отсюда – одна станция на поезде. Но можно и пешком пройти – тут километра четыре.

– А на кого та квартира зарегистрирована?

– На одного офицера, который давно находится в отъезде. Но вы не волнуйтесь, он не будет против. Так как, согласны?

Я неопределённо пожал плечами. В общем-то, на первый взгляд, как мне показалось, данный вариант подходил больше. Но для полного прояснения ситуации решил задать вопрос:

– А почему вы мне сразу её не предложили?

– Хотел поселить вас поближе к моему дому. Вы могли бы захаживать в гости к нам, пока якобы залечивали раны в отпуске по ранению. Мы бы с вами беседовали. Моя жена хорошо готовит, – пояснил он. – К тому же та квартира, о которой идёт речь, действительно не очень удачно расположена и правда очень шумная. Там ветки путей прямо под окнами проходят. Поезда часто следуют, к тому же составы там формируют. Вагоны прицепляют. Зачастую очень громко там бывает.

– Ясно, – кивнул я, пытаясь вспомнить, а продаются ли в этом времени беруши.

«А то как спать-то по ночам, если там совсем уж громыхать будет?»

Но вспомнить не сумел, поэтому решил при случае зайти в аптеку и узнать о чем-то подобном. Если, конечно, слова и опасения разведчика подтвердятся.

Чтобы не терять времени на дорогу до вокзала и ожидание поезда, решили пройти пешком.

По дороге общались в основном о фронте. Немец наступал по всем направлениям, и у нас было о чём поговорить. Разумеется, резидента в первую очередь интересовало, как воспринимают войну красноармейцы и обычные советские люди.

От задаваемых вопросов я иногда впадал в ступор, сразу не зная, как ответить. Вот, например, что можно было ответить на вопрос: «А есть ли консервированные сосиски в Красной армии?» Или: «А видели ли вы советских граждан, радующихся приходу немцев?»

Я не знал, как правильно на все эти странные вопросы отвечать, поэтому говорил правду: никого радующегося не видел, как и не встречал никаких сосисок, в выпуске которых промышленностью СССР этого времени я вообще сомневался.

Отвечая на вопросы, я, в общем-то, понимал, почему именно Антон Фёдорович интересуется буквально всем, ведь на Родине он не был более десяти лет. И хотя в середине сороковых годов двадцатого века время течёт медленнее, чем в сумасшедшем двадцать первом, но всё же прогресс накладывает свой отпечаток на изменения жизни и уклада в обществе, и собеседнику они были очень интересны. К тому же нельзя забывать, что разведчик живёт и работает в стране, которая отделена железным занавесом, где блокируется любая информация, кроме пропаганды, выгодной Третьему рейху.

Конечно, был он человек интеллектуально развитый и мог отличать зёрна от плевел. Этому способствовала и работа, обеспечивавшая его самыми разнообразными потоками информации. Однако вот так, с глазу на глаз, пообщаться с тем, кто воочию видел фронт и может рассказать, что там происходит, он смог впервые. И я, несмотря на то что был уставшим, рассказывал ему всё как есть, иногда по несколько раз пересказывая тот или иной момент, углубляясь в детали то с одной, то с другой стороны.

За разговорами мы довольно быстро добрались до Вустермарк и приблизились к стоящему на окраине двухэтажному четырёхквартирному дому, который можно было назвать коттеджем на четыре семьи.

– Вы будете жить на втором этаже. Квартира номер два. Если вас спросят, скажите, что сдал вам ее ефрейтор Ганс Моор. Сам же он уехал на Восточный фронт. Запомнили?

Вошли в подъезд и под светом тусклой лампы, горящей желтым светом, по деревянным скрипучим ступеням поднялись на второй этаж. Подошли к массивной двери, покрашенной тёмно-коричневой краской.

Прежде чем войти в квартиру, разведчик внимательно осмотрел дверь.

«Ага, проверяет заранее оставленные маяки, по которым можно понять, входил ли кто-то в квартиру без ведома хозяев или нет», – догадался я.

Через полминуты он удовлетворенно кивнул, открыл замок ключом, вошёл сам, после чего зажёг свет и пригласил войти.

Квартира оказалась двухкомнатной, с кухней и совмещённым санузлом. Никаких излишеств в ней не было, если не считать одного напольного торшера. В остальном – обычные шкафы, кровать, стулья, столы. Пузатая тумбочка в углу, блеклые обои с цветочками.

Я вошёл в большую комнату и, подойдя к окну, понял, о чем меня ранее предупреждал разведчик.

С противоположной стороны дома, метрах в двадцати, располагалась железная дорога. Точнее, первый путь этой самой дороги. Через десяток метров от первого был второй, потом третий, четвёртый… Всего я насчитал двенадцать путей. За ними стояли, приткнувшись друг к другу, длинные ангары и водонапорная башня. Левее, в километре от нас, над рельсовым полотном горбатился узкий, но длинный пешеходный железнодорожный мост. Конечно, при желании можно было пройти по нему, но я сомневался, что кому-то захочется подняться по лестнице на такую высоту, если есть возможность преодолеть железнодорожные пути без лишних физических нагрузок.

– Блин, да это прям станция Москва-Сортировочная какая-то! – расстроенно прошептал я.

– Собственно, об этом и предупреждал, – напомнил Живов.

– Было дело, – вздохнул я и, прислушавшись, добавил: – Но вообще-то не так уж и шумно, как вы сказали.

– Это пока, – отмахнулся тот и приоткрыл форточку, чтобы освежить застоявшийся воздух в квартире. – А вот как пойдут поезда да эшелоны, вот тогда вы и поймёте, что именно я имел в виду. – Он повернулся ко мне и продолжил: – И знаете что, запомните адрес: Гартенштрассе, восемь. Квартира номер двенадцать. Она находится по другую сторону от сквера, где мы с вами разговаривали. Коль почувствуете, что это жильё вам не подходит, милости прошу туда. Ключ лежит под половиком.

Закончив с этим вопросом, коллега поинтересовался моим финансовым положением. Узнав, что деньги у меня есть, посоветовал на улицу без нужды не выходить.

– Помните, мы не в СССР, а на территории противника. Но если вдруг по какой-то непонятной причине, которую я, признаться, сейчас даже придумать не могу, вам всё же нужно будет покинуть квартиру, то ни с кем ни в какие разговоры не вступайте. Конечно, чураться людей не стоит, но и дискуссию заводить не нужно. Ваш акцент выдаёт вас с головой. Так что будьте здесь, набирайтесь сил. И ждите меня. Надеюсь, при следующей нашей встрече я уже буду с вестями из Москвы.

Далее он сослался на то, что ему завтра на работу: «А ведь ещё нужно до дома добраться», попрощался и ушёл, оставив меня одного.

Влетевший в окно на яркий свет электролампы ночной мотылёк бездумно лупился в стеклянный плафон, со стороны рельсовых путей несло чем-то острым и горюче-смазочным, а сама «новая» квартира пахла самой что ни на есть старостью – истлевшими тряпками, треснувшими от возраста досками, выцветшей краской.

– Что ж, теперь можно смело констатировать, что я нашёл свою тихою гавань, в которой наконец смогу хорошенько выспаться и отдохнуть, – хмыкнул я, прикрыл окно и отправился готовиться ко сну.

Москва. Первое управление государственной безопасности НКВД СССР

Дело не терпело отлагательств, поэтому заместитель начальника европейского отдела, занимающегося «старой Европой», майор госбезопасности Олег Сергеевич Греков, решился разбудить своего руководителя.

В последние дни из-за неважно складывающихся дел на фронте разведчикам существенно прибавилось работы за рубежом. Генеральный штаб требовал добывать разведданные о перемещении резервов, состоянии промышленности, военного потенциала, мобилизационного потенциала стран Оси. В первую очередь руководство интересовала Германия, потому что именно она являлась инициатором и основным действующим лицом при нападении на СССР. Конечно, были и отделы, которые занимались тем же самым, но по другим странам, что состояли в союзнических отношениях с Гитлером: Румынии, Италии, Японии. Но сейчас подлежащий срочному обсуждению вопрос возник именно в Германии. Более того, в их столице – Берлине.

Там работал советский разведчик, который на протяжении нескольких лет успешно добывал и передавал важную и почти всегда достоверную информацию. И хотя к сверхсекретной и стратегической информации доступа у него не имелось, тем не менее данные от него были поистине бесценны.

И вот час назад этот агент неожиданно вышел на связь через резервную частоту, предназначенную для экстренных сообщений, и передал радиограмму.

После немедленной расшифровки и обработки текста стало ясно, что резидент попал в нетривиальную ситуацию.

Так как этот разведчик был непосредственно знаком с начальником Грекова – старшим майором госбезопасности Николаем Всеволодовичем Ставровским, и тот часто интересовался, как у Живова дела, заместитель решил сразу же доложить о необычной радиопередаче своему командиру.

Ставровский, работавший практически без отдыха, после всего трёх часов сна был хмур и недоброжелателен. Однако услышав, что дело срочное, немедленно принял своего заместителя.

– Никак не могу выспаться, – потёр хозяин кабинета ладонями своё лицо, стараясь прогнать остатки сна. Поудобнее устроился в кресле и, жестом предложив своему подчинённому присаживаться напротив, спросил: – Ну что у тебя там важного случилось в Берлине?

– Случилось, Николай Всеволодович. «Старец» вышел по запасному каналу.

– Вот как? В чём причина? Неужели он на грани провала?

– Вроде бы нет. Условный сигнал в шифровке отсутствует. Однако ситуация очень странная. И в первую очередь нас насторожил тон сообщения.

– И что же там такого необычного? Не будем тянуть время. Читайте, – сказал хозяин кабинета, решив перейти к делу.

Заместитель кивнул, открыл папку и зачитал текст.

«Старец – Центру.

Центр, срочно и безотлагательно требуется пояснение сложившейся ситуации. Только что со мной на контакт вышел одетый в форму немецкого офицера юноша. Он назвал себя Забабашкин Алексей Михайлович, который, как нам уже известно, имеет прозвище Забабаха. Этот юноша рассказал, что после боёв под городами Новск и Троекуровск, блуждая по лесам, попал в плен. По его словам, это произошло якобы только вчера. Он утверждает, что после пленения немцы решили вывезти его в город Ольденбург, что находится в Германии, однако самолёт до места назначения не долетел, потерпев крушение. Забабашкину удалось покинуть место катастрофы. Далее же начинается самое невероятное. Юноша надел форму ликвидированного им немецкого офицера вермахта, добрался до Берлина и вышел на меня. По словам Забабашкина, информацию обо мне он прочитал в валяющемся на земле архивном деле, что вывалилось из вагона, стоящего в железнодорожном депо города Новск.

У меня нет сомнения в том, что я получил как минимум три сердечных приступа, когда узнал об этом! Я нахожусь в замешательстве и неистовом раздражении, когда представляю, что личные дела законспирированных разведчиков валяются в столыпинских вагонах провинциального городка, который находится чёрт знает где! Забабашкин утверждает, что все архивы сгорели при немецкой бомбардировке, однако на всякий случай я настоятельно прошу, рекомендую и даже требую немедленно отправить туда нашу авиацию и уничтожить то место, где находились эти потерянные архивы и личные дела. В том числе и мои! Далее после удара авиации я прошу выслать туда разведгруппы. Пусть они проверят полученный результат, удостоверятся в том, что все документы уничтожены, а заодно поищут в болотах на линии Новск-Троекуровск лейтенанта госбезопасности Григория Воронцова. Тот уходил из окружения вместе с Забабашкиным и пропал. Возможно, если он жив и не попал в плен, то тоже может знать о судьбе архива и насчёт удивительного вояжа, который совершил подчинённый ему красноармеец.

Кроме этого, тот, кто называет себя Забабашкиным, просит узнать о судьбе своих командиров, бойцов и медперсонала, которые, угнав вражеский самолет с аэродрома близ Троекуровска, позавчера днём по московскому времени вылетели в сторону фронта.

Также прошу Центр разъяснить, как и каким образом мне продолжать взаимодействие с неожиданно появившимся красноармейцем. И стоит ли вообще такое взаимодействие продолжать, особенно учитывая то, что объект сложный и с подчинением у него не всё в порядке. Как, вероятно, и с головой. В процессе общения он неоднократно жаловался на головные боли вследствие многочисленных ранений и контузий, однако от лечения объект отказывается, желая незамедлительных действий по уничтожению любого противника, коего он, если я с ним не буду сотрудничать, собирается искать самостоятельно. Предполагаю, что у ребёнка полностью сломана психика и, вполне вероятно, он сошёл с ума. Прошу Центр подготовить инструкции касаемо уровня взаимодействия с объектом, поскольку в случае, если мальчик действительно является тем, за кого себя выдаёт (а в этом, в общем-то, у меня уже нет никаких сомнений), то как работать с человеком, который жаждет только одного – мести врагу, я не знаю. Более того, считаю это опасным для нашего дела.

С нетерпением ожидаю ваших пояснений, разъяснений и приказов.

Старец»

Стоит ли говорить, что, получив столь неожиданную и крайне необычную информацию, начальство впало в самый настоящий ступор, ибо то, что им сообщал проверенный годами и вполне надёжный агент, вообще ни в какие рамки не лезло!

После десятой попытки уместить в голове и хоть как-то систематизировать всю полученную информацию хозяин кабинета, придя к неутешительному выводу, спросил:

– Он пьян, что ль, был, когда нам это отправлял?

– Я тоже вначале так подумал, Николай Всеволодович. Но радист утверждает, что сообщение поступило чёткое и никаких лишних и ненужных пауз в передаче не было. Всё было как всегда.

– Работа под контролем?

– Вряд ли. Радист утверждает, что почерк его, да и, как я уже говорил, условного знака Старец не передал.

– Тогда что он мелет?! Как там у него мог оказаться Призрак, которого боится вся немецкая группа армий «Север»? Ты можешь мне на это ответить?

– Пока нет. Но я уже начал работать в данном направлении и для начала связался со штабами Ленинградского фронта. Как оказалось, действительно позавчера во второй половине дня на поле, находящемся возле посёлка Будогощь, приземлился немецкий самолёт. В нём оказались раненые красноармейцы, медицинский персонал и бывшие военнопленные. Как и указано в телеграмме, эти люди, уничтожив охрану аэродрома, захватили самолёт и перелетели линию фронта. Что самое интересное, всю охрану уничтожил и прикрывал отлёт именно красноармеец Забабашкин.

Хозяин кабинета от таких слов аж крякнул.

– Это же получается, этот боец одной рукой уничтожает аэродром, а когда немцы там заканчиваются, спешит в Берлин?

– Согласен! Очень странная ситуация. Я приказал всех, кто прилетел в самолёте, срочно эвакуировать в Москву. Думаю, часов через пять-шесть мы сможем переговорить с командирами той дивизии и узнать из первых уст о том, что произошло. Кроме этого, я дал приказание организовать разведку в области указанных в телеграмме городов с целью взять языка и узнать об архивах, что хранились на той станции. Если это правда и секретные документы там действительно были, то необходимо узнать, как именно они там оказались и кто и куда их хотел вывести.

– Полностью тебя поддерживаю, Олег Сергеевич. Это нужно первостепенно выяснить. Вполне возможно, кто-то, зная о немецком наступлении, их специально туда пригнал.

– Кто бы это ни был, он сидит очень высоко.

– Вот и ищи, только аккуратно. Меня очень заботит, что личные дела, или, скорее всего, копии, оказались вне наших стен. Они же у нас находятся под строжайшим контролем. Значит, кто-то когда-то сумел получить допуск и сделать те самые копии. А раз так, то это ЧП! Надо срочно начать поиск утечки, но повторяю: аккуратно. Если это не какая-то нелепая случайность, в которую сложно поверить, а работа действующего вражеского агента, мы не должны его спугнуть!

– Будет сделано, Николай Всеволодович. Сегодня же разработаю план мероприятий и представлю вам. А пока давайте решим с этим непонятно как добравшимся до Германии Забабашкиным. Судя по информации о юноше, которая у нас есть, он отличный снайпер.

– Думаю, об этом рано говорить, – отмахнулся хозяин кабинета. – Пусть вначале Старец проверит этого человека ещё раз. Пред тем как вообще размышлять насчёт данного субъекта, нужно удостовериться, что он является именно тем, за кого себя выдаёт. Уж больно история неправдоподобная и шита белыми нитками.