Неправильный солдат Забабашкин

Максим Арх

Неправильный солдат Забабашкин

Эпиграф

Раскатистый грохот взрыва прозвучал неожиданно и вывел меня из сна. Затем ещё один. И ещё. Последний бухнул прямо за окнами, и выбитые ударной волной стёкла с жалобным звоном полетели внутрь помещения. От поднявшейся пыли сразу же стало нечем дышать. В коридоре раздались женские и мужские возгласы. Соседи по двухместной больничной палате, которых отчего-то оказалось гораздо больше одного, громко крича: «Немцы!», судя по удалению голосов, начали выбегать в коридор.

Я же, ничего не понимая и ничего не видя, постарался взять себя в руки, сел на кровать и, шаря рукой по стене в поисках кнопки вызова медперсонала и стараясь успокоиться, спросил:

– Товарищи, что случилось? Что происходит? – И, видя, что мои слова за шумом и гамом, творившимся в коридоре, почти не слышны, тоже закричал: – Господа-товарищи, позовите, пожалуйста, медсестру!

Но, к сожалению, все мои попытки привлечь хоть немного внимания к своей персоне оказались тщетны – меня никто не слушал и не слышал. В коридоре творился форменный бедлам – все орали, все спорили, кто-то плакал и стонал. Суеты же добавил ещё один взрыв, что, как мне показалось, произошёл на крыше очень престижной больницы, в которую я лёг по квоте. Очередь в это элитное заведение длилась годами. Операции стоили баснословных денег, и я боялся, что к тому времени, когда подойдёт моя очередь, уже полностью потеряю зрение.

Но нет, случилось чудо – три дня назад мне позвонили, и через день я уже лежал на операционном столе, где врачи произвели не только лазерную коррекцию, но и квалифицированное оперативное вмешательство. Дополнительная сложность заключалась в том, что операцию нужно было проводить сразу на оба глаза, но, к счастью, врачи справились. По их словам, операция прошла вполне успешно, и вот теперь, когда казалось, что всё плохое позади, я попал в такую непонятную передрягу, да ещё и в состоянии ничего не видящего.

В повязке с закрытыми глазами мне предстояло проходить семь дней. И вот на тебе – такая невезуха. Сижу с завязанными глазами, а террористы атакуют больницу бомбами. Предположение о том, что за окном мог взорваться какой-нибудь газовый баллон, например, использующийся для сварки или для нагрева пластиковых натяжных потолков, я даже рассматривать не стал из-за несостоятельности. Вряд ли взрывная волна от такого баллона могла достичь девятого этажа клиники, на котором располагалось хирургическое отделение.

В подтверждение моих слов на улице почти одновременно раздалось ещё несколько взрывов, которые ко мне в палату принесли не только осколки стекол, что не были выбиты ранее, но и больно ударившие по телу комья земли.

«Что же там за мощность заряда в этих взрывных устройствах, если они на такую высоту могут землю зашвыривать?» – очень удивился я.

К этому времени, так и не найдя проклятую кнопку вызова, которая должна была располагаться на стене рядом с изголовьем кровати, решил, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

А потому набрал в лёгкие как можно больше воздуха и истошно заорал во всю глотку:

– Сестра! Медсестра! Я в палате номер девятьсот тринадцать! Нужна помощь!

Понимая, что из-за взрывов за окном и шума в коридоре меня могут не услышать, продолжил кричать, уже встав с кровати.

– Сестра! Медсестра!

К величайшему счастью, мои действия таки сумели возыметь нужный эффект.

Ко мне кто-то подбежал и, схватив за локоть, ангельским, красивым девичьим голосом произнёс:

– Давайте, Забабашкин, берите меня за руку и идёмте вниз.

– Забабашкин? – удивился я, но руку не отверг, а наоборот, вцепившись в неё, потребовал: – Девушка, скажите, что происходит.

– Немцы прорвались. Уже в городе. Сейчас эвакуация будет. Приказано всем срочно спускаться к выходу.

– С девятого этажа? – обомлел я, прикидывая, как тяжело будет идти по ступенькам тем, кто лежит тут с проблемами на ногах или вообще тяжёлым. Впрочем, и мне, «слепому», тоже было далеко не сахар идти наугад в атмосфере паники.

«Упаду – могут и затоптать. Народа в больнице лежит много», – подумал я и решил проявить инициативу, но вначале поинтересовался: – Девушка, вы медсестра?

– Да. Вы разве не видите? – буркнула она, а потом поправилась, не переставая меня куда-то вести: – Ах да. Вы же после операции.

– А давайте лучше на лифте спустимся?

– На каком ещё лифте?! У нас их отродясь тут не было.

– Э-э, да?

– Естественно, – прощебетала девчонка.

И тут её позвали.

– Алёнка, скорей сюда. Помоги с тяжёлым!

– Я сейчас! Я быстро! – сказала она и собралась было от меня убежать.

Но я не позволил это сделать, вцепившись ей в руку ещё сильнее.

– А я?! Я же не вижу ничего! Не смогу сам спуститься. Да что там спуститься! – И напомнил: – Я даже лестницу, скорее всего, найти не смогу!

– Сейчас, – крикнула девица и обратилась к проходящему рядом человеку: – Товарищ лейтенант, проводите, пожалуйста, больного Забабашкина вниз. Мне нужно помочь старшей медсестре.

– Конечно, – ответил военный и, взяв меня под локоть, скомандовал: – Алексей, за мной!

– Алексей? Я не Алексей, я Ал… – собрался было ответить я.

Но не успел этого сделать, потому что за окном так бахнуло, что меня слегка оглушило. В голове тут же стало звенеть.

– Так вот, Алексей, – по-своему понял мой ответ сопровождающий, – сейчас идём прямо по коридору, приблизительно пятнадцать шагов. Дальше повернём. Но об этом я скажу позже. А пока только прямо. Понял? Вперёд, боец.

На то, что мне, человеку возрастом уже почти под шестьдесят лет, «тыкнул» человек несомненно младше меня как минимум в два раза, я решил внимания не обращать. В данный момент было не до этого. Сейчас, главное, нужно выйти из здания, которое явно подвергалось целенаправленному обстрелу.

Снаряды рвались где-то за стенами. А люди, которые истошно кричали вокруг жуткие слова «фашисты», были совершенно недалеки от истины. Ведь кто, как не фашисты, могут обстреливать самую настоящую больницу, в которой лежит около пятисот обычных мирных больных людей?

– Давай! Давай! Смелее, Забабашкин! Я как препятствие на полу увижу, тебе обязательно скажу, – подгонял меня военный, отчего-то не переставая называть меня Забабашкиным, несмотря на то что фамилия у меня совсем другая.

«А ведь и медсестра меня так называла. Явно перепутала с кем-то», – автоматически отметил я данный казус.

Хотя, собственно, именно сейчас это было абсолютно неважно.

«Пусть называют как хотят, главное, чтобы вывели из этого ада».

«Бух! Бу-бух!» – в который уже раз раздалось за стеной, и от взрывной волны со стен и потолка посыпалась штукатурка.

– Направо, боец. Хорошо. Мы на лестнице. Спускаемся, – командовал спутник, не выпуская мой локоть из своей руки.

Чувствуя запах гари и морща нос от едкого дыма, я вновь решил прояснить ситуацию:

– Да что же это происходит?!

– Тебе же сестричка уже сказала: немцы прорвали нашу оборону. В город вот-вот входить будут! – явно запыхавшись, проскрежетал в ответ сопровождающий.

И я, наконец не выдержав непонятного жаргона, срываясь, закричал:

– Да какие, к чертям собачьим, немцы в центре Москвы?!

Но ответить мне сопровождающий не успел. Раздался недалёкий свист, а потом прозвучал мощный взрыв и перекрытие под ногами вздрогнуло.

Мир померк. И я полетел куда-то вниз.

Глава 1

В темноте

На этот раз пришёл в себя оттого, что меня кто-то толкал в плечо и шептал:

– Забабашкин. Забабашкин! Да очнись же! Ты жив?

– Вроде бы жив, – произнёс я, кашлянув и тряся головой, тем самым стараясь прогнать морок от ужасного сна, который привиделся: взрывы, крики, стоны.

– Да тише ты! Чего орёшь, как медведь, – тут же зашипели мне на ухо, и чья-то ладонь зажала мне рот: – Тише. Наверху немцы.

«О, кстати, и немцы ещё в том идиотском сне были», – согласился с шипящим я, а потом, ощутив, что лежу не на кровати, а на сыром, холодном, явно бетонном полу, отодвинув чужую руку, прохрипел: – Где я?

– В подвале больницы. Мы с тобой в подвал провалились, – прошептал немного знакомый голос.

– Э-э, – только и смог на это ответить я и аккуратно пошевелил конечностями.

На первый взгляд все органы работали, как им и полагается. Во всяком случае, руки и ноги гнулись – и то хлеб.

Облокотился на локти и сел. Спина немного побаливала, как, впрочем, и голова. Потрогал повязку и, поняв, что она в пыли и грязи, вспомнив про проведённую на глазах операцию и осознав, что при таком уходе до возможного нагноения и осложнения рукой подать, обеспокоенно поинтересовался: – Товарищ, а не подскажете, где мне найти медсестру и врача?

Собеседник хмыкнул и, сев рядом, прошептал:

– Сейчас нигде. Думаю, они успели эвакуироваться в Новск. А если нет, то либо убиты, либо в плену у немцев.

И тут я в который уже раз взорвался.

Однако ввиду того, что горло пересохло, голос мой был негромкий и сиплый:

– Да вы опять за своё, что ль?! От паники все тут голову потеряли?! Какие, к чёртовой бабушке, немцы?! О каких немцах мне всё время твердят с самого утра?! Что за немцы такие на больницы нападают?! Прошу высказывать свои мысли яснее!

– Да куда уж яснее, Забабашкин? Ты же не с Луны свалился. Сам же утверждал, давая показания, что с июля воюешь, – произнёс собеседник, и в его голосе я наконец узнал того самого военного, что меня сопровождал по лестнице к выходу.

– Товарищ лейтенант, это вы?

– Я, Забабашкин, я, – ответил тот.

Обрадовавшись, что рядом есть тот, кто хоть немного знаком и кто может хоть что-то знать, решил ковать железо, пока горячо.

– Товарищ лейтенант, где мы?

– Я же тебе пояснил: мы в подвале больницы.

– И как мы сюда попали?

– Снаряд разорвался под лестничным пролётом первого этажа. Перекрытия рухнули вниз. Упали мы с тобой, потеряв сознание. Я очнулся первым, огляделся, лежим мы под завалом кирпича, камня и балками, что с крыши упали. Повезло нам, очень повезло – нас не раздавило в лепёшку. Мне только ногу куском кладки прижало. Ну, кое-как освободился, ты без сознания, вокруг с десяток убитых. Хотел было позвать кого-нибудь на помощь, но вовремя опомнился, гусеницы услышал, лязгают. Окошко тут есть, через него глянул – ну и увидел, что в посёлок входят гитлеровцы. Что-либо предпринимать было опасно, поэтому решил до темноты укрыться в дальней части подвала, а уж ночью найти возможность и постараться выбраться из города. Пульс у тебя пощупал, живой. Взял тебя с собой, пролез в это техническое помещение, перетащил сюда тебя и завалил лаз кусками битого кирпича и хламом. И вот мы здесь.

– Зачем завалил? – ошарашенно произнёс я, уже прекрасно понимая, что происходит. – Ведь надо, наоборот, наружу выбираться.

«Очевидно, этого лейтенанта контузило или он сошёл с ума, уже не ведает, что творит. Одним словом, сбрендил».

Решил направить его на путь истинный, и аккуратно, чтобы не разозлить потерявшего разум военного, предложил:

– Товарищ, у меня есть интересное и очень разумное предложение. А давайте выберемся наружу, найдём телефон и вызовем сюда спецслужбы, в том числе и МЧС. Уверен, они всех немцев поймают и обезоружат.

– Вряд ли, Забабашкин, мы до телефона с тобой доберёмся. Я же тебе уже сказал: вокруг очень много гитлеровцев. Не знаю сколько, но, думаю, не меньше пехотной роты. Да ещё и танки. Точного числа тебе не назову, но я три штуки насчитал, когда они мимо нашего подвала проезжали. И ещё пару бронетранспортёров.

– Э-э, танки? Бронетранспортёры? – всё ещё не мог поверить в услышанное я и предположил: – Может быть, вы ошиблись и это трактора были? Ну, спецтехника, которая предназначена для разбора завалов?

– Нет. Ты что, думаешь, я танки от трактора не отличу? Я вообще-то командир, если ты забыл! Не первый день воюю и танки видел не раз. И наши, и немецкие. Так что танки это были, не сомневайся.

– Но что за танки?

– Да не рассмотрел я их особо. Но, по-моему, два Т-1 и один Т-2. И ещё французский, вроде бы трофейный, наверное, – ответил явно находящийся не в себе собеседник, а потом крякнул: – Хотя вряд ли тебе это что-то скажет. Ты повоевать-то толком и не успел. В первом же налёте ранение получил. Впрочем, – он тяжело вздохнул, – я тоже.

Голова у меня закружилась. Я понимал, к чему клонит свихнувшийся собеседник, но осознать разумом то, что нахожусь не в своём относительно спокойном времени, а на самой настоящей Великой Отечественной войне, о которой столько слышал, читал и смотрел фильмов, я принять не мог.

И хотя этот непонятный лейтенант явно сошёл с ума, не в моём положении было приводить его в ярость.

А потому, не став больше затрагивать тему немцев и танков, стараясь соблюдать спокойствие, нейтральным и даже безразличным голосом спросил:

– Так что мы будем делать дальше?

Спросил и обомлел, внезапно осознав, что говорю я не своим голосом. Не своим! А каким-то детским, что ли.

– Пока не знаю, – вздохнув, ответил лейтенант. И, вероятно, увидев, что я трогаю себя руками за горло, вложил мне в руку фляжку. – На. Сделай глоток. Только учти, воды больше нет. Я эту фляжку у нашего часового, что охранял госпиталь, взял. Она ему, – вновь тяжело вздохнул, – в общем, она ему больше не понадобится, а нам пригодится.

Голос его звучал так горько, что я даже спрашивать не стал, ибо такой тон подразумевал, что боец погиб.

Да и некогда мне было сейчас думать о других, я буквально пытался найти себя. А именно – ощупывал своё тело и с каждой секундой, с каждым мгновением понимал, что данное тело со стопроцентной вероятностью, абсолютно, совершенно точно не моё.

Да, я в нём находился. Оно, по сути, сейчас являлось моим и мной. Но это сейчас, а совсем недавно я ведь жил в другом теле и именно то тело считал своим.

«С ума сойти!»

В голове мелькал миллион мыслей и вопросов, главными из которых были всего два: где я, в смысле – где моё тело? И почему сейчас нахожусь в теле чужом?! Причём в теле довольно молодого человека – если и не совсем ребёнка, то юноши.

Об этом говорило множество фактов: и отсутствие давно уже оформившегося животика, и морщин не было, и более мягкая кожа, и пушок вместо привычной щетины, и размер конечностей.

«Это я в безусого юнца, что ль, вселился?! – ошалело подумал я и неожиданно испугался: – А вдруг в девицу?»

Последняя мысль повергла в самый настоящий шок.

Быстрыми и незаметными движениями ощупал себя, чуть согнувшись, будто бы хотел откашляться, и, отметив, что я мужик, облегчённо откинулся спиной на холодную кирпичную стену.

«Чёрт возьми, как бы я хотел сейчас иметь возможность видеть, чтобы хоть точно понять, в кого именно меня занесло».

Мысли бушевали в голове, но сейчас исполнить своё желание я не мог. И дело тут было не только в том, что я сидел в подвале, и рядом вряд ли могло найтись зеркало, а в том, что мне нельзя снимать повязку ещё шесть дней.

Врачи предупредили, что дневной свет крайне негативно будет влиять на сетчатку глаз, так что мне необходимо весь положенный срок не смотреть и всегда ходить с замотанными глазами. Да и после того, как снимут эту самую повязку, надлежало не менее года носить очки с затемнёнными стёклами. Так что в этом отношении разобраться как со своим новым телом, так и вообще в ситуации, именно сейчас я, к сожалению, не мог. Зато мог другое.

– Товарищ лейтенант, извините, у меня к вам вопрос: не подскажете, какой сейчас год?

– Забабашкин, если ты обращаешься по званию, то должен задавать вопрос, как полагается по уставу. Помнишь форму обращения? – ехидно прошептал тот.

– Разрешите обратиться? – понял я его.

Было совершенно ясно, что лейтенанту совершенно не нужно, чтобы я обращался к нему в этой обстановке именно согласно уставу. Очевидно, он тоже очень нервничал, не зная, как нам выйти из данной непростой ситуации. Нервничал и старался за разговором скоротать время, вероятно, обдумывая варианты, которые мы сможем предпринять, чтобы вырваться из западни.

– Разрешаю, – хмыкнул тот и продолжил: – Только я не лейтенант, а лейтенант государственной безопасности. Как ты понимаешь, это две большие разницы.

– Понимаю.

– Вот и хорошо. Что же касается твоего вопроса, то я вижу, Алексей, что ты получил контузию. Скорее всего, при падении ушибся головой. Голова болит? Кровь из ушей и носа не идёт? А то тут в темноте плохо видно – не вижу, есть кровь или нет.

С этими словами он стал ощупывать мою голову.

– Крови нет. А голова немного кружится, – отодвинул я его руку.

– Вот ещё беда, – буркнул коллега по несчастью и на пару секунд замолчал. А потом, будто бы вспомнив, о чём сейчас я его спрашивал, произнёс: – Сейчас 10 августа 1941 года. Где находимся, помнишь?

– Э-э, не совсем, – прошептал я, стараясь осознать и принять полученную информацию, которая была просто шокирующей.

– Посёлок городского типа Троекуровск. Сюда мы с тобой попали позавчера. Наша полуторка угодила под бомбёжку, водитель погиб. Ну а мы с тобой получили ранения, меня в бок зацепило, хорошо, что по касательной, а тебе в глаза земля от взрыва бомбы попала. Врачи сказали, что тебе очень повезло. Осколков не обнаружили. Глаза не пострадали. Промыли и почистили тебе их. Сказали, через неделю будешь как новенький.

Я молчал, пытаясь переварить информацию. Получалось, что я переместился в человека, который тоже занимался лечением своего зрения. Почему именно в него мне удалось переместиться, я, разумеется, не знал. Возможно, что это просто случайность. Да и не особо важно, как именно и почему я переместился в другое время и в другое тело. Важно, что переместился и теперь живу, мне приходится жить именно здесь. А раз так, то необходимо принять тот факт, что нахожусь не в своём 2024 году, а в 1941. Да ещё и на войне!

Ситуация была крайне серьёзная, сам факт перемещения очень удивлял, но мерк перед тем, что буквально за стеной находится ужасный враг, который за четыре года уничтожит более двадцати семи миллионов советских граждан. И враг этот находится рядом, в форме, с оружием, боекомплектом, с танками и самолётами. А я слепой и безоружный. Просто жесть! Судьба раздала карты, совершенно не считаясь с честностью, но иного варианта, как принять свою новую судьбу, у меня попросту нет.

Мысли мне показались горестными. Хотя кривить душой не буду, не показались, а такими и были, но терять самообладание, поддаваться панике, пессимизму и пускать всё на самотёк нельзя.

«Как бы ни были розданы карты, а я жив. А значит, творец своей новой судьбы. Покорно умирать не хочу, и раз нахожусь здесь, в такое сложное для страны время, то, возможно, у меня есть шанс хоть немного помочь нашему народу в столь тяжёлой войне», – подумал я и решил узнать больше информации о юноше, в чьё тело переместился.

– Товарищ лейтенант госбезопасности, а вы не скажете, откуда меня знаете? А заодно – кто я?

– Неужели совсем ничего не помнишь? – удивился тот.

Я помотал головой, всем видом показывая, что у меня полная амнезия, и стал ждать реакции. Но, к моему удивлению, её не было.

Прошли долгие полминуты, и я решил напомнить о себе.

– Товарищ лейтенант, э-э…

– Я думал, ты заснул, – прошептал тот. – Замолчал на полуслове. Слышал, что я тебя спросил?

– Да.

– Тогда чего молчал?

– Я не молчал, я вам головой помотал. Думал, вы увидите.

– Да как я увижу-то? – вспылил тот.

И в этот момент мне пришла в голову мысль, от которой я содрогнулся.

– У вас тоже глаза… Как у меня? Ну, ранило вас туда?..

«Вот попал так попал! Мало того, что занесло в самое настоящее пекло. Мало того, что я слепой как крот. Мало того, что меня чуть не убило бомбами. Так ещё и в поводыри мне достался такой же, как и я, слепец! Это не просто полная жесть, это всем жестям жесть!»

Однако ещё больше запаниковать я не успел. Собеседник крякнул и обрадовал меня.

– При чём тут ранение? Просто поздний вечер на дворе. А мы ещё и под завалами в подвале. Тут не видно ни зги. Так что, если я тебя чего спрашиваю, ты не головой крути, а отвечай. Понял?

– Понял, – облегчённо кивнул я и, решив ответить на его вопрос, прошептал: – О себе помню мало. Помню, что я Алексей Забабашкин. А то, что мы на фронте, и то, что вокруг немцы, только сейчас вспомнил, когда вы сказали. Как мы тут оказались и что до этого было, вообще из головы всё вылетело.

– Контузило тебя, значит, сильно. Первый раз такое вижу.

– Наверное. Расскажите, пожалуйста, обо мне.

– Хорошо, слушай, – вздохнул тот. – Раз ты не помнишь, то я напомню. Ты вчерашний школьник, Забабашкин Алексей Михайлович. Только в мае окончивший десятый класс и подавший документы в институт. После начала войны захотел на фронт. Пришёл в военкомат, но тебя из-за возраста не взяли, отправив домой. Ты не успокоился. Подделал свидетельство о рождении, изменил цифры и убежал из дома. Добирался до фронта две недели. В конце концов, попав на прифронтовую территорию, с этим документом записался в добровольцы. Сказал, что остальные документы у тебя украли в поезде. Тебе поверили и направили в часть, где я служу. Вот там мы с тобой и познакомились. Меня зовут, если ты забыл, Воронцов Григорий Афанасьевич. Я лейтенант государственной безопасности. Впервые увидев тебя и внимательно изучив твои документы, я насторожился, уж больно молодо ты выглядишь. Сделал запрос в Москву, чуйка не подвела, и, когда получил по телефону ответ, то сразу же тебя задержал. На допросе ты признался в подделке метрик. Просил, чтобы я не давал хода делу. Но я так сделать не мог, об этом деле к тому времени уже знало моё начальство и начальство в Москве. Да и не хотел бы я этого делать. Даже если ты не помнишь то, что я тебе уже говорил, повторю ещё раз: молод ты ещё, чтобы воевать. По итогу поехали в город, откуда тебя должны были в сопровождении милиции отправить обратно домой. Но увы, – он вновь вздохнул, – началось наступление немцев на Новгород и отступление наших частей. При подъезде к Троекуровску нашу машину обстрелял немецкий самолёт. Как я уже говорил, мой водитель погиб, а мы с тобой с ранениями оказались в госпитале. Теперь вспомнил?

– Ничего себе! – в который уже раз за сегодня обалдел я.

А немного придя в себя, восхитился собой. Точнее сказать, не собой, а тем отчаянным парнем, который не побоялся опасностей и, преодолев большое расстояние, таки сумел попасть на фронт.

– Ты опять не ответил на вопрос! – вывел меня из раздумий чекист. – Ты вспомнил, о чём я тебе рассказал?

– Нет, – ответил я, стараясь напрячься и, быть может, суметь вспомнить хоть что-то из жизни того парня, чьё тело занял.

Но увы, никаких воспоминаний о прошлой жизни юноши мне вытащить из глубин сознания не удалось.

– Значит, опять не сможешь сказать, с какой целью ты подделал документы? – спросил Воронцов.

В голосе звякнула сталь – всё-таки сотрудник всемогущей госбезопасности.

– А разве это не очевидно? Хоть и не помню, но цель назвать могу легко: я сюда приехал, чтобы воевать плечом к плечу с нашими бойцами и как можно скорее освободить нашу Родину от фашизма.

– Да это и так было понятно, – уже мягче хмыкнул тот и, вздохнув, прошептал: – Рано тебе ещё воевать. Неправильно это.

Но я отвечать ничего не стал, а задумался над одним очень важным вопросом.

«Если город оккупирован, вокруг солдаты врага, то мы с этим лейтенантом ГБ находимся в окружении. Если нас поймают, то судьба наша будет незавидна. Чекиста, скорее всего, ждут пытки, а затем расстрел. А меня просто расстреляют или в концлагерь сошлют. И ещё неизвестно, что хуже. Видел я фотографии наших военнопленных в фашистских лагерях – зрелище ужасное, как, в общем-то, и всё, что захватчики творили на нашей земле. Поэтому попадать в плен и уж тем более сдаваться на милость гитлеровцам я не собираюсь. А потому нужно начинать выбираться из этой неприятной ситуации».

Но вначале необходимо было выяснить обстановку более детально. И я попросил лейтенанта госбезопасности вспомнить, сколько часов назад немцы заняли город, и есть ли у того часы, чтобы сказать, сколько сейчас времени.

– Без четверти девять. Вечер. В город немцы вошли где-то в двенадцать дня. Сюда я тебя перенёс часа три назад. До этого я, как и ты, тоже без сознания находился.

Я, собственно, что-то такое предполагал, а потому задал самый актуальный на данный момент вопрос:

– И что, вы считаете, в данной ситуации нам необходимо предпринять?

Воронцов помолчал, а затем, поднявшись, сказал:

– Пойду в соседнее помещение. Там щель в стене есть. Через неё видно, что на улице делается. Может, удастся ещё что-то выяснить. А потом думать будем.