- -
- 100%
- +
Стреляли много. Стреляли утром, днём, вечером, а иногда и ночью. Стреляли стоя, лёжа, с колена, из-за укрытия и на бегу. Стреляли с одной руки, прицельно, от бедра и катаясь по земле, как эпилептики. Стреляли из АК, АКС, АКМ, РПК, ПКМ, РПГ и ПТРК различных модификаций. Один раз даже взводный приволок американский «джавелин». Нет, стрельнуть не дал, но потрогали все. Короче, к концу первой недели «слаживания» даже у бывалых вояк костяшки указательного и среднего пальцев на правой руке были безжалостно сбиты. А у Артёма на правом плече красовалась кроваво-синяя ноющая гематома.
– Вы поймите, пацаны, – перекрикивая грохот стрелявшего рядом АГСа, доносил до каждого добровольца Гусь, – главное для вас сейчас – научиться обращаться с оружием. Причём не думая. Руки – отдельно, голова – отдельно. Пока голова ищет цель и думает, как её погасить, руки самостоятельно выполняют все нужные манипуляции с вашим личным оружием. Это ясно? И стрелять вы должны уметь из любого положения. Вера, покажи!
Вперёд пружинящей походкой выходил младший сержант Вера. Он выделялся из всех своим чётко подогнанным летним камуфляжем, жёлто-песочного цвета берцами, натовской безухой каской, пистолетом «Beretta M-9» на пятнадцать патронов в кобуре на правом бедре и зеркальными очками, как у Джеймса Бонда, на переносице. Говорили, что всё это он из Сирии привёз, где воевал в штурмовой группе спецназа. Выше среднего роста, сухой, жилистый и загорелый, как отпускник после Анапы. Его лицо по самые глаза было затянуто полупрозрачной зелёной марлёвкой. И опускал он её ниже подбородка, только когда ел или матерился.
И Вера показывал. Стрелял из различных видов стрелкового вооружения, метал гранаты, ставил противопехотные мины и снимал растяжки, бегал, прыгал, подкрадывался, закапывался и маскировался. Увлечённо показывал и демонстрировал, какие сухожилия и как нужно надрезать пленному, чтобы не сбежал, но передвигаться мог. И как обмануть врага при сдаче в плен. Короче, показывал то, чему его научила армия за семь лет контрактной службы. Как-то, желая разрядить обстановку, Шиллер в шутку назвал его Верочкой… Реакция была неожиданной. Вера подошёл вплотную к шутнику и просто посмотрел тому пару секунд в глаза. Ну… как просто… Почти касаясь ресницами бровей Шиллера… не моргая. Можно было посчитать частоту пульса по венке на запылённой загорелой шее контрактника. Шиллер потом рассказывал мужикам, что он конкретно понял, как пахнет человечья злость. Свидетелями были немногие, но на следующий день об инциденте знал весь взвод и на добровольца невольно смотрели с сочувствием.
По правде говоря, рядовой Артём Константинович Шиллер выгодно отличался от основной обучающейся массы своей нерядовой физической подготовкой. Не нужно было щупать куртку в районе бицепса, чтобы понять, что он, бицепс… там есть. Но вот парадокс! Бегал, прыгал, передвигался в замкнутых пространствах, бросал на дальность и точность гранаты и маскировался бывший студент не лучше остальных. Посредственно, прямо скажем. Очень посредственно. А стрелял вообще безобразно. Во время большого перерыва на отдых к Артёму неожиданно подошёл Вера и, бросив тому банку кока-колы, тихо спросил:
– Ты чего тут делаешь, пацанчик?
– Учусь военному делу настоящим образом, – ухмыльнувшись, ответил Артём, открывая банку с напитком.
– Я серьёзно. Я же вижу, что можешь больше и лучше, а ни хрена не делаешь. Бегаешь враскоряку, как курица с яйцом в жопе. А сам в конце дистанции дышишь ровно, будто и не бежал вовсе. Оружие в руках держишь правильно и без понтов, а стреляешь – будто зрение минус десять. Ты зачем здесь, студент? – придвигаясь ближе к Шиллеру, зло спросил Вера, разминая между пальцами пустую банку колы, как клочок туалетной бумаги.
– А ты? – на всякий случай отодвинувшись, спросил в свою очередь Артём. – Ты здесь зачем? Наверное, сейчас скажешь, что больше ничего не умеешь, что это твоё призвание… Или всё-таки есть настоящая причина? Ответишь честно, тогда и я… может быть.
– Так, да? Ну, слушай. У меня, пацанчик, здесь чисто меркантильный интерес. Родители мои в Луганской области живут, и я у них единственный сын и наследник. Батя мой – фермер. У него большое хозяйство. Земля, техника, недвижимость. Пшеницу выращивает, сою, кукурузу. Во время уборочной сам за баранку комбайна садится. Молочная ферма есть, сыроварня. Половину области кормит. Вместе с ним на ферме человек сто односельчан работает. Замечу, семья моя… родители, а когда-то их родители нажили всё это своим умом и трудом. Но всё это добро могут укрофашисты забрать или разрушить к хренам. А теперь напоминаю: я единственный наследник. И оказывается, что мне мою собственность защищать от супостата бандеровского надо. А моя собственность – это моя родина и родина всех тех, кто от земли кормится. Вот и получается, что я свою Родину защищать еду. Поэтому в Сирии рапорт написал на имя командующего о переводе в горячую точку по месту жительства. Командующий меня понял. А ты понял меня? Теперь я слушаю… – с интересом глядя на Артёма, предложил Вера.
– Так ты – буржуй наследный? Всё смешал: и Родину, и наследство! Сильно… Мотивация понятна, – кивнул Артём. – У меня проще. Подписал добровольческий контракт на три месяца. Смыться срочно мне нужно было из Москвы. Твари одни угрожают мне, друзьям моим, моим родителям. А нет меня – нет проблемы. Я же в театральном учился, думал, определят в агитбригаду солдатиков веселить. А что? Я могу! – неожиданно зло крикнул Артём, по-цыгански шлёпнув себя ладонями по коленкам. – А меня, блин, сюда. Да и в личном плане непонятки пошли… Женить насильно хотят. Представляешь? А оно мне надо? Ничего, этот месяц кончается, а там ещё пару как-нибудь отбегаю – и домой, проблемы решать на свежую голову.
– Ну да… твоя же родина не в опасности, – вставая, насмешливым тоном произнёс Вера, потеряв к Шиллеру всякий интерес.
– Да пошёл ты! При чём здесь родина эта твоя? Ну, ты куда? Я не всё сказал, Вера! – набычившись, огрызнулся Артём, пытаясь что-то ещё сказать уходящему прочь от него Вере.
Странно, но после разговора с контрактником Шиллера будто подменили. Если раньше он еле ногами перебирал во время марш-броска в конце взвода, то теперь бежал в общей группе и тащил на себе ещё снарягу двух отставших мужиков в возрасте. А на стрельбище неожиданно для взводного из своего «калаша» поотшибал «головы» у всех профилей-мишеней.
На следующий день в расположение взвода пришёл инструктор по рукопашному бою. Для наглядности он выбрал самого крупного, физически здорового бойца. Понятно, что им оказался Шиллер. Ткнув жёстким пальцем в рельефную грудь бывшего студента, инструктор как-то нехорошо улыбнулся и, удовлетворённо кивнув, сказал:
– Качок… пойдёт.
Артёму было предложено взять совсем с виду не крупного обладателя приёмов самообороны «в плен». Тем самым инструктор хотел доказать личному составу, что мышечная масса противника ничего не решает. Главное – умение и профессиональные навыки. Шиллер уже начал соображать, как бы так правильно падать, чтобы не больно было. Но тут к нему как бы случайно подошёл Вера и тихо, чтобы только тот слышал, сказал:
– Слышь, студент… А попробуй как будто за родину. Знаешь такое слово? Прикинь, пацанчик… нам сейчас «язык» позарез как нужен… от тебя всё зависит. Сделай его, артист.
Уловив снисходительно-насмешливый тон контрактника, Шиллер тут же передумал «правильно падать», весь как-то напрягся и задышал, как бык на корриде. Артём бесстрашно раз за разом кидался на инструктора по рукопашному бою, пытаясь взять того «в плен» и «добыть секретные сведения». Инструктор воякой был умелым, опытным и «в плен» никак не хотел. Но минус у майора был. Возраст. А Шиллер был как раз наоборот – молодым, упрямым и мотивированным. После второго своего позорного падения лицом в песок Артёму таки удалось перехватить инициативу. Он поймал инструктора за рукав куртки своими сильными руками и постепенно, как гладильный пресс, подмял его под себя и прижал грудью к горячему песку. После чего, шмыгая кровью в разбитом носу, заорал радостным голосом:
– Взял! Я взял этого… «языка» взял!
И надо же было такому случиться, что заключительная фаза схватки произошла прямо при личном присутствии генерал-майора Ветрова, вышедшего «проветриться» из штаба бригады.
– А! Помню тебя. Шиллер. Драматург! – похлопав Артёма по плечу, улыбнулся генерал. – Молодец! Хорошая хватка. Ишь, как припечатал. Ты отпусти майора-то, отпусти. Позывные у добровольцев уже есть? – неожиданно спросил комбриг у вытянувшегося рядом растерянного взводного.
– Никак нет, товарищ генерал. Время ещё есть как бы… – не подумав, брякнул взводный.
– А вот тут не прав, старлей. Боец без позывного как… как беспризорник, понимаешь. Так что сегодня же… Вот как мне к этому бойцу обращаться? Ну не «Драматург» же… А ему ещё за неделю привыкнуть к своему позывному надо, – наставительно, но по-доброму объяснил взводному генерал Ветров. – И бойца этого из учебного взвода в разведроту. Скажешь своему ротному – моё распоряжение.
После этого короткого разговора даже идиот мог бы понять, что отправка бригады в зону военной операции состоится примерно через неделю. А поэтому пахать надо! После ужина взводный со своим замом выполняли приказ комбрига. Позывной рядовому Шиллеру назначали последнему. Почему? Фамилия в конце алфавита. Ну и взводный Корень был немного зол на Шиллера. Выпендрился, блин, перед генералом. Вроде молчал, а всё равно как-то выпендрился. А москвичи они, бляха, все такие!
– Шиллер, а ты точно в армейке раньше не служил? – недоверчиво рассматривая Артёма, спросил старший лейтенант.
– Не служил. Если вы про стрельбу, то меня батя с детства на охоту с собой брал… Сначала дичь вместо собаки подавал, потом стрелять научился, – немного смутившись, ответил Артём. – А так… три-четыре раза в неделю в спортивном клубе занимался. Железо там… растяжка. За здоровый образ жизни, короче.
– Шиллер… Шиллер… – морщил лоб Корень, стараясь придумать позывной пообидней. – А кто ты по национальности, говоришь?
– Не еврей, – усмехнулся Артём, понимая, о чём думает сейчас взводный. – Отец только по фамилии немец. Он в Германии ни разу не был и по-немецки не говорит. А мама – русская. Архипова – девичья фамилия. Я с национальностью пока не определился, товарищ старший лейтенант, – нагло глядя в глаза взводному, закончил рядовой.
– Немец! – неожиданно сказал до этого молчавший Гусь. – Володь, пусть он будет Немец.
– Немец? А что… Нормально… и от действительности не отступаем и коротко, – как-то вдруг сразу повеселев, согласился взводный.
– Какой Немец? На хрена? Не буду я… – опешил от такого решения Шиллер. – Издеваетесь? Да я вам сейчас сотню вариантов накидаю, «не отступая от действительности». Кстати, я в школе английский учил.
– Послушай, Шиллер, – хлопнув по столу папкой для бумаг, раздражённо начал Корень, – позывной присваивается бойцу его вышестоящим начальником. Ясно? Свободен… Немец!
Вот так рядовой Артём Константинович Шиллер и стал Немцем. Это гораздо позже он узнал, что позывные, как правило, бойцы выбирают себе сами, а не вышестоящие «Корни» и «Гуси». Но было уже поздно. Через пару дней Гусь принёс ему бейджик на липучке, на котором тёмно-зелёными нитками было вышито: «Немец». Честно говоря, он сам быстро привык к своему новому никнейму, да и товарищи в его позывном ничего обидного не увидели.
* * *Вопреки ожиданию Веры, их отдельную моторизированную бригаду оперативного назначения в ЛНР не оставили и к родителям он так и не попал. Правда, позвонить в агрофирму удалось и с матушкой поговорить получилось. Наврал, что по-прежнему в Сирии продовольственный склад охраняет. У стариков наверняка были трудности, но разве матушка об этом сыну скажет. А в течение недели, соблюдая маскировку и секретность, небольшими колоннами бригаду начали перебрасывать на донецкое направление. Обстановка там была сложная.
Северский Донец – речка неширокая, но в некоторых местах глубокая и быстрая. Вторая рота первого батальона бригады неожиданно столкнулась на марше с препятствием. На нешироком автомобильном мосту через реку организовалась «пробка». С правого берега по щербатому асфальту переправы шла колонна спецмашин и автобусов с красными крестами на бортах и крышах. На «большую землю» из зоны боевых действий перевозили наших тяжелораненых, нуждающихся в специализированной медицинской помощи. Но на пост охраны моста поступил сигнал «сверху», требующий срочно остановить движение и пропустить колонну большегрузных тягачей, по самые кабины затянутых прорезиненными тентами. Но получилось так, что с моста вторая половина машин с крестами ещё не выехала, а тягачи с чем-то ужасно секретным уже попёрли… И всё это ночью… в тридцати пяти километрах от линии соприкосновения. А тут ещё бригада со своими танками, РСЗО, БТР, БМП, артиллерией и прочей военной техникой и личным составом. Естественно, согласно директивам, осуществлялась ночная светомаскировка. На фарах техники стояли специальные насадки, приглушающие свет, а на мосту еле мерцали фонари, освещая только фермы моста и фрагменты асфальта. Но в принципе движение было налажено, и ЧП не случалось. Первые медицинские машины съехали с моста и остановились на обочине в ожидании отставших. Но тех уже погнала задним ходом назад на правый берег злая, как чёрт, охрана моста, ослепляя водителей мощными переносными фонарями.
Получилось так, что БТР с отделением Гуся случайно остановился на обочине через дорогу с машинами медперевозки. Первые десять минут сидели молча, но потом «комод» выглянул в люк, осмотрелся и тихо сказал:
– Можно оправиться. Дальше трёх метров от «бетера» не отходить.
Открыли десантный люк, и народ, выгибая спины, тихо матерясь и оглядываясь по сторонам, вылез наружу.
– На колёса не ссать! Всё слышу! – под общий смех зло крикнул механик-водитель из своего люка, услышав журчание слева.
Дверь одной из медперевозок открылась, и на дорогу из кунга с красными крестами на бортах выпал «белоснежный» человек. Левая рука у него была согнута в локте и жёстко зафиксирована на весу под девяносто градусов каким-то непонятным металлическим механизмом. А правая была загипсована по «самые уши» и эдакой кочергой привязана к телу. И ходил он как-то рывками, смешно вихляя перемотанным тазом. И со стороны был он похож на танцора танго в белом смокинге, у которого только что за неприличное поведение отобрали партнёршу.
– Йети… – кивнув в сторону раненого, попробовал пошутить Немец.
Увидев мужиков у БТР, раненый пронзительно свистнул и закричал:
– Здорова, земляки! Угостите инвалида сигареткой!
Первым засуетился Вера, хлопая себя по карманам и оглядываясь по сторонам. Гусь и Немец не курили.
– Череп, дай пачку сигарет, пацаны вон просят, – обратился он к мужику под «полтинник», поливающему себе на голову из фляги.
Абсолютно лысый Череп с готовностью полез в свой рюкзак, достал пару пачек сигарет и отдал их Вере. Гусь, Немец и Вера перешли дорогу и подошли к медицинской машине.
– Держи, братан, – протянул Вера сигареты раненому парню, – укорачивай жизнь на здоровье.
– Спасибо. Вот это подгон! За бинты сунь, а то фельдшер, зараза, заберёт, – попросил раненый, глазами показывая на свою перебинтованную по самую шею грудь. – Я тут один ходячий. Все остальные инвалиды безногие и полостники дырявые после операций. Лежат, твою мать, как мумии египетские.
– Сам ты, конь педальный, инвалид. Колян, прикури мне… – послышалось из открытых дверей машины.
– И мне… и мне, Мыкола, – раздались негромкие голоса из «брюха» медицинской транспорта.
– Я сейчас фельдшеру вашему… – дёрнулся было в сторону кабины Вера.
– Не… не, братан, фельдшер нормальный, по-человечески понимает. Их же тоже за нас дрючат. Служба такая, – глубоко затянувшись, остановил Веру раненый.
Немец заглянул внутрь перевозки. По бортам салона автобуса в два ряда в высоту были устроены лежанки с бортиками, если их так можно назвать. А посередине шёл ещё один ряд, но уже без «соседей сверху». Это были «самые тяжёлые».
– Здорова, мужики. Откуда вас везут? – спросил Артём, немного поморщившись от пахнувшего неприятного запаха из салона.
– Во, бля… спросил. Тебе на карте показать? – насмешливо спросил кто-то, закашлявшись. – С передка! Прикинь…
– Митяй, не гунди. Пацанчик к тебе по-доброму, а ты… Скоро всё сам увидишь, парень. Немец? Зачётно! Мужики, у них тут немец свой, – ойкнув от боли, тихо засмеялся раненый Колян, прочитав позывной на разгрузке Артёма. – Кстати, мы тоже тут «эсэсовцев» везём.
– Жаль, что я до их кадыков дотянуться не могу, – с сожалением простонал с нижней полки Митяй.
– В смысле? Каких это эсэсовцев? – переспросил Гусь.
– Натуральных… прикинь. Вэсэушников двух раненых нам закинули. Один даже целый капитан. Гауптман, короче. Говорит, замком батальона был. Да, Геннадий? – крикнул в салон медицинской машины Колян, нечаянно сплюнув розовой слюной себе на подвязанную руку в гипсе.
– Так точно, – еле слышно послышалось из автобуса.
– Дальше слушайте, – подмигнул новым знакомым Колян. – А кто ты, Геннадий Иваныч, по национальности? А?
– Русский, – ещё тише произнёс вэсэушник.
– Не понял… Громче, а то людям не слышно.
– Русс… – закашлявшись, ответил раненый, закрывая рот подушкой.
– О, как! А фамилию свою помнишь, Генчик? – продолжал показательное выступление Николай.
– Степанов, – немного затянув с ответом, чуть слышно произнёс раненый украинский капитан.
– Русский… А что ж ты, падла, русский Гена Степанов по русскому Коле Бондареву из пиндосовской М-16 фигачишь? Сука ты гнилая! – задёргался и захрипел на своей лежанке, сплёвывая сгустки крови на пол, раненый в грудь и ноги Митяй.
– Не стрелял я…
– Что? Громче, не слышу!
– Не стрелял, говорю. Наш батальон только завели… – закрыв лицо простынёй, стонал русский украинец капитан Геннадий Степанов.
– Вот тварь! – опять сорвался на крик Митяй, в бессилии замотав головой. – Ты кому лапшу на уши… Мне? Снайперу? Вы посмотрите на его пальцы правой руки. Мозоли на костяшках, как у верблюда на коленях!
– Да, – кивнул головой Вера, – чтобы такие набить, полгода шмалять нужно. На хрена их везут?
– Да вот и я говорю… – согласился Колян, еле дотягиваясь губами до фильтра сигареты в загипсованной руке. – А особист сказал, чтобы не трогали. Мол, ценные носители информации. А кто их тут тронет? Нет, ну посмотри… Наши ж повернуться набок без посторонней помощи не смогут. Разве что я свой гипс об их бандеровские головы поломаю. Много вас, таких красивых, привезли? – понизив голос, спросил Николай у Гуся, придирчиво рассматривая экипировку сержанта.
– Ощутимо. Думаю, хохлы почувствуют, – так же негромко ответил сержант.
– Это хорошо. А то, честно говоря… – выплёвывая докуренную сигарету в канаву, раздражённо пояснил раненый, – на каждого из нас по пять бандер приходится.
– Да ладно! – удивился в голос Немец, вопросительно посмотрев на Веру.
– Вот тебе и ладно. Патронов не жалейте, пацаны. Патроны ещё подвезут, а вот жизни нет. Нету таких складов с запасными жизнями, мужики, – нахмурив брови, жёстко ответил Николай, неожиданно выбрав себе в собеседники Немца. – Ты, молодой, вперёд не лезь. У старших учись, – кивнув на блестевшую в темноте лысину Черепа, наставлял бывалый солдат. – И про мамку помни, и про жену, если есть. Каково им будет, если тебя в гробике привезут? И это – если будет что везти… Ну и бздеть не надо, парни. Труса сразу видно. От таких сам подальше держись. Такие сами по глупости от пуль бегут, а других подставляют. Самое главное у солдата что? Вера! Вера, что наше дело правое, вера, что мы обязательно победим, вера, что нас с вами помнят, ждут и свои не бросят. Слышишь меня, парниша? Ждут и свои не бросят! Вот у нас в роте случай был…
– Бондарев! Размахался тут своими поломанными крыльями, не переслушаешь. Давай на своё место. Тягачи прошли, сейчас наши поедут, – неожиданно крикнул, вывалившись из кабины, пожилой прапорщик-военфельдшер.
К нему подошёл Гусь и, поздоровавшись, неожиданно спросил:
– Слышь, прапор, а чего вас на ночь глядя понесло? Ваши начальники медицинские не понимают, что в это время самая движуха на дорогах? Больше стоите, чем едете.
– Вот ты, блин, грамотный… – неторопливо закуривая, раздражённо ответил фельдшер. – А то, что по нашим красным крестам бандерлоги чаще хреначат, чем по технике, – в курсе? То-то! И на передке их снайпера военврача или санитара с красным крестом на рукаве ни за что не пропустят. Поэтому и санитаров вечно не хватает, их первыми выбивают… А это на мозги, знаешь, как давит. Вот и приходится ночами… Бондарев! Давай на место, начмед уже орёт! Колпин, заводи. Бывайте, мужики, нам до утра до Донецка дочухать нужно, – закончил разговор прапорщик и полез в кабину медицинской перевозки.
Николай засуетился, затоптался на месте, не понимая, как ему обратно взгромоздиться в салон медперевозки. Но мужики ему помогли. Немец с Верой посадили его себе на руки и, как на лифте, подняли раненого в салон машины. Тут же, выпустив кольцо сизого дыма, завёлся двигатель санитарки, и включились габаритные огни. Николай как-то неуклюже развернулся, долбанул загипсованной коленкой по раненому плечу вэсэушника, тот дико заорал, и колонна поехала. Немец бегом догнал выезжающую на асфальт машину и рывком закрыл хлопающую дверь кунга. А Николай ещё долго что-то кричал ему в закрытое окно, бодая на кочках перевязанным лбом грязное стекло. С моста сошла последняя машина из медицинской колонны. На головном бэтээре четыре раза моргнул узкий луч прожектора, дублируя команду по рации, и бронированная громада ожила, задвигалась, задышала.
Старший сержант разрешил Вере и Немцу перебраться на броню и продолжить движение в качестве наблюдателей. Парни забросили ближе к башне бэтээра пару матрасов и, раскорячившись кто как мог, подставили лица тёплому встречному ветру.
– Ну, как тебе? – наклонившись к плечу Немца, крикнул Вера.
– Жалко парней… да и хохлов тоже жалко, – поняв, о чём спрашивает Вера, ответил Артём.
– Жалко у пчёлки… – грубо отозвался напарник. – А как тебе философ с «поломанными крыльями»?
– Занятный мужик. Я вот сейчас думаю о том, что он нам там сказал. Как всё просто и правильно. Запомнить бы, – ответил Немец, задумчиво глядя в темноту ночи.
– Это он не нам, это он тебе говорил. Колян тебя сразу вычислил. У тебя взгляд потеряшки. Как смотрит на проходящих мимо людей бездомная собака, видел когда-нибудь? Смотри! На северо-запад смотри. Всполохи видишь? – показывая в сторону горизонта, справа от их движения, громко спросил Вера.
– Вижу. Грозовой фронт. Видно, к утру дождь будет. Что… правда на бродячую собаку похож? – растерянно переспросил Артём, косо поглядывая на соседа.
– Не на собаку. Взгляд у тебя потерянный и неопасный. Разведчик опасным должен быть. Таким туда нельзя.
– Куда?
– В окопы, пацанчик. Это не дождь и не гроза, это бои на горизонте, – громко крикнул Вера, махнув рукой в сторону всполохов, становящихся всё ярче и ярче. – И если взял «калаш» в руки, нужно ясно понимать, кто ты, за кого ты и для чего ты здесь. А враг бояться тебя должен.
– Это как? Мне что теперь, со злой рожей… – с обидой в голосе попытался огрызнуться Немец.
– Баран! – не дал договорить Вера, шутливо стукнув Артёма по каске кулаком. – Смотришь пристально, взгляд не отводи. Движение уверенные, выверенные. И руки… руки всегда на оружии. Ты готов… ко всему готов. Понял? Всем своим видом должен показывать, что ты опасен… очень опасен! И не задавай глупых вопросов. Смотрит своими голубыми брызгами, улыбается… Достал! Артист, блин!
Следующие километров десять проехали молча. Только пару раз Артём ясно уловил звуки отдалённых разрывов. Вера достал флягу, умыл лицо и промыл глаза, предлагая Немцу сделать то же самое. Потом натянул на лицо «балаклаву» и надел тактические очки. С разбитого асфальта, поднимая стену чёрной донбасской пыли, свернули на просёлочную дорогу и впереди идущие два «бардака» (бронированные разведывательно-дозорные машины). Наконец Немец не выдержал молчания и, толкнув в плечо напарника, громко спросил:
– Так что… Что надо делать? Что надо делать, чтобы не быть брошенной собакой?
Вера громко рассмеялся и, похлопав ладонью по каске Немца, весело ответил:
– Собака перестаёт быть брошенной, когда она при ком-то. Ей напарник нужен. Не боись, братан, есть выход. Предлагаю тебе сделку! Раз уж мы здесь, сначала ты мне помогаешь защитить мою родину и батю с матушкой от всякой бандеровской и прочей сволочи, а потом я помогу тебе навести порядок в твоей деревне под названием Москва. Анатолий Малашихин, – улыбаясь, протянул руку Вера, называя своё имя по паспорту.
– Артём! – пожав руку, представился Шиллер. – С условиями сделки согласен. Я так понял, что ты хочешь, чтобы и у меня мотивация появилась… ну, как у тебя. За Родину воевать.