Бывшие. Я тебя не отпускал

Глава 1. Вика

Я ненавижу переговорные со стеклянными стенами.

Не потому, что нервничаю — хотя нервничаю, конечно. А потому, что это профессиональная халтура, за которую кто-то взял деньги. Стекло от пола до потолка, южная сторона, никакой диффузии.

К полудню здесь плюс двадцать девять и эффект аквариума: тебя видно всем, ты не видишь никого. Я бы повесила вертикальные ламели, увела свет вверх, и переговоры перестали бы напоминать допрос.

Я стою и мысленно переделываю чужой офис. Это мой способ не думать о том, что через шесть минут решится, будет у меня следующий год под завязку загружен одним шикарным проектом или нет.

— Виктория Александровна, начинайте, — обратилась ко мне директор по развитию.

Три человека сидят за длинным столом. Женщина слева и есть директор по развитию, Марина Сергеевна. Перед ней лежит планшет, в котором наверняка список кандидатов. У дамы взгляд человека, который сегодня уже видел четверых и посмотрит ещё шестерых.

Мужчина справа листает телефон под столом, думая, что этого не видно. Видно. И не только мне.

Третий, седой, смотрит на меня так, как смотрят на обои: вроде и в поле зрения, а вроде и мимо.

Я щёлкаю кликером. На экране проектора — холл отеля в Сочи, мой прошлогодний проект. Тёплый камень, латунь, подсветка и люстры, которые я правдами и неправдами выцарапывала у подрядчика три недели, потому что он упорно хотел поставить “как у всех”.

— Ключевое, что я хочу показать, — говорю я, — это не картинка. Картинку вам нарисует любой. Ключевое вот здесь.

Щелчок.

— Это вид другого объекта до реновации и после. Плюс двадцать два процента в низкий сезон. Не потому, что стало красиво, а потому, что мы убрали ресепшен от входа и поставили кофейню. Человек, который зашёл погреться, задерживается в среднем на одиннадцать минут. Одиннадцать минут — это триста рублей чека и вероятность, что он вернётся.

Мужчина справа убирает телефон.

Есть контакт.

— Свежо, — говорит Марина Сергеевна, и я слышу в её голосе интонацию, за которой всегда идёт “но”. — Но скажите честно. У вас восемнадцать проектов и ни одной сети. Мы говорим о девяти объектах в пяти городах. Вы не потянете.

Вот. Вот оно. Я знала, что спросят, я готовила ответ два вечера, я оттачивала его перед зеркалом до блеска.

— Не потяну, — соглашаюсь я.

Седой поднимает голову. Впервые за двенадцать минут.

Есть второй контакт.

— В одиночку — не потяну, — продолжаю я. — Поэтому в смете, которую вы получили, заложены два подрядных бюро на авторский надзор, и оба они со мной работают четвертый год. Я не буду сидеть в Екатеринбурге и рисовать розетки. Я буду держать концепцию. Девять отелей — это не девять проектов, это один проект в девяти вариантах.

Все трое кивают, соглашаясь.

— И вот тут, — снова щелчок, — модульная система. Общая ДНК, локальная адаптация. Сочи — море, Казань — камень, Тюмень — дерево. Гость должен узнавать ваш бренд с порога и при этом понимать, в каком он городе.

В переговорной наступает тишина. Хорошая тишина, заинтересованная, я такую знаю.

— Логично, — говорит седой, и в эту секунду открывается дверь.

Я оборачиваюсь просто по инерции, потому что все оборачиваются.

Кликер выскальзывает из моих пальцев и глухо падает на ковролин. Просто раз, и у моей туфли лежит черная пластиковая штука, но я даже не смотрю на нее.

Я смотрю на двери переговорной, в которых появляется Максим Черников.

Пять лет. Я не видела его пять лет.

А теперь он стоит в дверях, и первое, что я отмечаю из-за своей идиотской автоматической профдеформации — это костюм.

Тёмно-серый, шерсть с шёлком, подогнан по фигуре. Такой не покупают. Такой шьют. Задорого.

Второе, что я отмечаю: седина на висках. Её не было.

Третье, и самое интересное: он не удивлён.

— Простите за опоздание, — говорит он спокойно. — Пробки.

Голос ниже, чем я помнила. Или я помнила неправильно. Пять лет — большой срок, память успевает переписать всё, даже голос. Особенно голос.

Марина Сергеевна подскакивает так, что планшет чуть не падает со стола.

— Максим Олегович!

— Решил посмотреть лично.

Он проходит к креслу во главе стола, не торопясь, отодвигает его, садится очень уж по-хозяйски и только после этого смотрит на меня.

Смотри, Максим Олегович. Смотри, сколько хочешь.

Я наклоняюсь, поднимаю кликер, выпрямляюсь. Спина прямая. Так, будто я его уронила, потому что руки скользкие, а не потому, что мир только что дал крен на сорок градусов.

— Виктория Соколова, — представляет меня Марина Сергеевна. — Дизайнер интерьеров, своё бюро. Мы рассматриваем её кандидатуру.

— Вик-то-ри-я, — повторяет он медленно, по слогам, как будто впервые слышит это имя, и оно ему нравится.

Сволочь.

Он встает и протягивает мне руку через стол.

Это неправильно, так не делают. Владелец холдинга не здоровается за руку с подрядчиком на конкурсе. На конкурсе он кивает и садится. Марина Сергеевна моргает, а седой чуть заметно поднимает бровь.

А я смотрю на его ладонь и вспоминаю, как эти пальцы застегивали мне молнию на спине, когда я опаздывала. Как он всегда путался, защемлял ткань и ругался, а я смеялась.

Мой мозг говорит мне: “Не смей! Не надо”, а рука протягивается сама. Предательница.

Его ладонь теплая и сухая. Рукопожатие крепкое, короткое, деловое, но ровно на две секунды дольше, чем нужно.

Две секунды. Ничего. Никто за столом не заметит.

Я заметила. Я убираю руку первой.

— Продолжайте, — говорит он, садясь. — На чём вы остановились?

— На модульной системе, — отвечаю я, и мой голос звучит ровно. Я слышу его со стороны и не узнаю, до того он ровный. — Девять объектов, единая ДНК бренда.

— Единая ДНК, — повторяет он. — Интересная формулировка. А что вы делаете, когда заказчик говорит: ”Мне не нравится, переделайте”?

— Спрашиваю, что именно ему не нравится.

— А если он не может внятно объяснить?

— Тогда показываю три варианта. Один — то, что он попросил. Второй — то, что я считаю правильным. Третий — компромисс.

— И что он выбирает?

— Как правило третий.

— А вы хотели, чтобы второй, — он не спрашивает, он констатирует.

— Я хотела, чтобы он остался доволен и через год, а не сиюминутно. Это разные вещи, Максим Олегович.

Он долго смотрит на меня, и я вдруг понимаю, что за столом стало очень тихо, и что Марина Сергеевна переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Логично, — говорит он наконец. Точно так же, как сказал седой десять минут назад. Точно с той же интонацией.

И я вдруг с ледяной ясностью соображаю: он тоже это слышал. Он стоял за дверью. Не знаю, сколько, но стоял.

Дальше я листаю слайды на автопилоте. Рестораны, квартиры, частный дом в Сысерти, которым я горжусь больше всего. Обычно на этом месте я загораюсь — это мой лучший объект, я про него могу говорить сорок минут, и мне будет мало.

Сегодня я перечисляю квадратные метры, потому что он не смотрит на экран, он смотрит на меня.

И пока я говорю про инсоляцию и зонирование, где-то на заднем плане, отдельным окном, память услужливо открывает не тот файл.

Февраль. Пять лет назад. Моя однушка на Сортировке, где вместо рабочего стола стоит кухонный, и я сижу за ним с ноутбуком по ночам, а он приходит в одиннадцать и говорит: “Опять?”

У нас дата — полгода вместе. Я сделала пасту с креветками, потому что он их любил. А он приволок белые розы, целую охапку, двадцать пять штук, в феврале, — потому что я однажды обмолвилась, что люблю белые.

Мы ели, сидя на полу, потому что стол был занят ноутбуком, и он сказал: “Вика, слушай. Ты вообще понимаешь, что со мной сделала?”

Я спросила: “Что?”

Он ответил: “Сам не знаю. Но теперь без тебя не могу”.

А через одиннадцать дней он стоял в дверях в куртке, не разуваясь, и говорил:

— Это ошибка. Нам не по пути. Не звони мне.

И ушёл.

Я не звонила. Я держалась за гордость, за обиду и за край ванны, когда рыдала под душем, потому что больше держаться было не за что.

Первые три недели я ждала, потом ждать стало бесполезно. Потом стало пусто в груди, потому что там поселилась дыра.

А те розы, кстати, стояли три недели. Белые вообще живучие.

— Впечатляюще, — говорит Максим, ледяным тоном, возвращая меня в реальность. — Спасибо, Виктория. Мы с вами свяжемся.

Всё. Я закрываю ноутбук, отсоединяю кабель, сматываю его аккуратно, чтобы занять руки, — это хорошо, когда руки заняты. Киваю Марине Сергеевне, говорю что-то вежливое седому и иду к двери.

“Не оборачивайся. Не оборачивайся. Не оборачивайся!”

Пять шагов. Три. Ручка двери под моей ладонью.

— Виктория, — слышу его голос и оборачиваюсь.

Он стоит у окна, руки в карманах брюк, пиджак расстегнут, демонстрируя всем шикарную сорочку и плоский, без намека на живот, корпус.

— Вы отлично выглядите, — говорит он.

И это не комплимент. Это щуп. Он проверяет, что осталось: обломки, пепел или несущие конструкции.

— Спасибо, — отвечаю я и выхожу из переговорной.

До лифта ровно двадцать два шага. Я знаю, потому что считаю их, чтобы не сорваться на бег.

В холле перед лифтами пусто. Я останавливаюсь, упираюсь лбом в холодную стену возле лифта и стою так несколько секунд.

Потом выпрямляюсь, и в зеркале лифтовой двери на меня смотрит женщина в тёмно-синем костюме. Волосы собраны в аккуратную прическу. Помада на месте, губы плотно сжаты, взгляд холодный.

Совершенно нормальная, собранная взрослая женщина тридцати двух лет, у которой своё бюро, восемнадцать проектов и ни одного долга.

— Ты справилась, — говорю я ей.

Она молчит, у неё дергается веко, и в этот момент телефон вибрирует в кармане пиджака входящими сообщениями.

На экране высвечивается имя моей подруги.

Ленка: “НУ???”

Ленка: “Вик?”

Ленка: “Вика, я тут сижу на совещании и умираю!”

Ленка: “ВИКА!!!”

Я печатаю: “Пока не знаю”.

И это правда. К тому же я и правда не знаю, чего хочу больше — чтобы взяли или чтобы нет.

Не помню, как добираюсь до дома.

Вхожу в квартиру и первым делом снимаю туфли и ставлю их ровно, носками к стене. Потом иду на кухню и достаю из шкафа бутылку вина, которую мне подарил заказчик полтора года назад со словами: “Откроете, когда будет повод”.

Повода нет, но есть подходящее настроение. Тоже сойдёт.

Моя квартира — это студия в сорок два метра, которые я обставляла сама, по миллиметру. Светлые стены, на полу светлый дуб, на окнах плотные шторы в цвет столешницы на кухне. На подоконнике три горшка с цветами, которые непонятно как выжили.

Здесь всё моё. Здесь даже Ленка знает, что зелёную кружку брать нельзя.

Максим здесь никогда не был. Максим вообще не знает, что у меня есть эта квартира. Не знает, что я три года выплачивала первый взнос. Не знает, как я пахала сутками, чтобы его отдать.

Он ничего про меня не знает.

— И не узнает, — говорю я вслух и делаю глоток вина.

В замке поворачивается ключ. Ленка! У неё есть ключи от моей квартиры. Я сама их дала три года назад, в минуту слабости, и с тех пор иногда об этом жалею. Как, например, сейчас.

— Соколова, — говорит она с порога, — у тебя лицо человека, которому отказали в кредите и заодно сообщили, что кот умер.

Она скидывает лодочки, лезет на полку за своими тапками — да, у неё тут тапки, потому что ходить дома в уличной обуви это варварство, а босиком в марте это ангина, и плюхается рядом со мной на диван. Забирает бокал и делает большой глоток.

— Лен, это моё вино.

— Вик, не занудствуй! Рассказывай.

— Там был он.

— Кто “он”?

— Максим.

Ленка медленно наклоняется к журнальному столику и так же медленно опускает бокал на его стеклянную поверхность. Делает это очень аккуратно. Как сапёр.

— Твой Максим? — уточняет. — Черников? Тот самый Черников?

— Он не мой.

— Вик.

— Он не мой, — повторяю я. — Но да, тот самый.

Ленка откидывается на спинку, запрокидывает голову и произносит в потолок фразу, которую я здесь приводить не буду, потому что она юрист, и потому что я её уважаю.

— Так, — говорит она, садясь прямо. — Излагай по порядку. Что он там делал?

— Он владелец. «Аквилон» — его холдинг. Он сидел во главе стола и слушал, как я рассказываю про инсоляцию.

— Та-а-ак. И?

— И протянул мне руку.

— В смысле?

— В прямом. Поздоровался за руку. Со мной. На конкурсе.

Ленка морщится.

— Вик, это, вообще-то, не принято.

— Я в курсе, что не принято.

— Нет, ты не поняла! — она подбирается. — Я на таких сидела сто раз. Владелец не здоровается с подрядчиком за руку, потому что это сразу задает личный формат. Он этим показывает всем в комнате, что ты не в равных ролях с остальными претендентами. Он что, тебя обозначил?

Я молчу. Мне это в голову не приходило. И теперь, когда Ленка это сказала, лучше не стало.

— Ладно, — Ленка кивает. — Плохие новости: он тебя не забыл. Хорошие новости: ты его тоже. Отвратительные новости: ты сейчас начнёшь мне доказывать, что забыла.

— Я его забыла.

— Ага, — она смотрит на часы, — четыре секунды. Медленно, Соколова, я ставила на две.

Я смеюсь, получается хрипло.

— Лен, я не возьму этот проект.

— Почему?

— Потому что это девять отелей, это год плотной работы, это значит — видеть его регулярно.

— Это значит, — спокойно возражает Ленка, — федеральный уровень, портфолио, которое тебе откроет всё, и деньги, которых ты за три года не заработала. — Она поворачивается ко мне и подводит итог: — Вик, ты не злишься. Ты боишься.

— Спасибо, а то я была не в курсе!

— Тогда слушай сюда. Если они позвонят — ты пришлешь мне их договор. До подписания! Не после! Ты меня поняла?

— Лен...

— Виктория Александровна, — говорит она тем голосом, которым, я подозреваю, разговаривает со своими контрагентами, и после которого те обычно соглашаются. — Такие холдинги пишут договоры на сто двадцать страниц. И на сто восьмой там всегда лежит что-нибудь весёлое. Пришли мне его, Вик, я посмотрю за вечер.

— Хорошо, — сдаюсь я.

— Не “хорошо”, а пообещай!

— Обещаю.

— Вот! Так-то лучше! — она снова забирает бокал. — А потом я приду с вином и с битой.

— У тебя нет биты.

— У меня есть клюшка племянника и очень плохое настроение. Работает так же.

Я смеюсь — подруга всегда умела меня рассмешить. И в этот момент звонит мой телефон, а на экране высвечивается незнакомый номер.

Мы обе смотрим на экран, и Ленка кивает:

— Бери.

Я послушно снимаю трубку:

— Да?

— Виктория Александровна? — женский голос, сухой и абсолютно безэмоциональный, как у робота. — Холдинг “Аквилон”. Поздравляем, ваша заявка одобрена. Договор готов к подписанию, ждём вас завтра в десять.

Я молчу.

— Виктория Александровна, вы слышите?

— Да, — говорю я. — Слышу. Буду.

Я кладу трубку и смотрю на Ленку.

— Ну?!

— Взяли.

— Господи! Вик, это же… — она осекается, потому что смотрит на моё лицо. — Вик, — говорит она уже другим тоном. — Ты чего?

А я думаю о том, что конкурс шёл третий день, и по регламенту финальное решение должны были объявить через неделю. Через неделю! Не сегодня!

Я стояла там сегодня в одиннадцать сорок. Сейчас — двадцать минут восьмого. Они посмотрели ещё нескольких за семь часов и приняли решение?

Или не смотрели, и тогда выходит, что решение было принято до того, как я вошла в эту переговорную.

— Ничего, — говорю я. — Всё отлично.

И тянусь за бутылкой.

Глава 2. Максим

Список кандидатов мне принесли двадцать первого февраля.

Двенадцать бюро, шорт-лист, сводная таблица, всё как положено. Марина Сергеевна отработала честно — отобрала по объёму, по срокам, по цене. Строка номер семь: «Соколова В. А., ИП, Екатеринбург, 18 реализованных объектов».

Я сидел и смотрел на эту строку минут десять. Потом вызвал Марину Сергеевну и сказал, что конкурс буду смотреть лично.

Она удивилась. У меня девять объектов в пяти городах и триста сорок человек в штате, я не смотрю конкурсы на дизайн. Я смотрю финмодели.

— Хорошо, Максим Олегович, — сказала она. — Назначить на конец марта?

— Назначайте.

Три недели.

Я не считал часы. Я взрослый мужик, мне сорок один, я не подросток, который зачеркивает в календаре дни до свидания.

Я просто знал, сколько часов осталось. В любое время суток знал, даже проснувшись ночью.

В день конкурса я приехал за сорок минут до начала. Поднялся на свой этаж, зашёл в кабинет, снял пальто, выпил кофе, постоял у окна, глядя на город внизу. Потом спустился обратно на седьмой и встал в коридоре у переговорной.

Стеклянная стена там с плёнкой — снаружи ничего не видно, только силуэты. Зато слышно.

Я стоял и слушал её голос.

Она говорила про загрузку в низкий сезон и про одиннадцать минут. Я не понимал половины — не моя специальность, у меня для этого есть специалисты, — но я слышал, как она ускоряется на третьем предложении.

Она всегда так делала, когда нервничала: разгонялась, а потом ловила себя и брала паузу на вдох.

Пять лет назад она так защищала диплом. Так говорила мне: “Я тебя люблю” — первый раз, скороговоркой, на кухне, стоя спиной ко мне, у плиты, чтобы я не видел её лица.

И тут Марина Сергеевна задала ей вопрос про сеть.

“Вы не потянете”.

Я стоял за дверью и сжал кулаки. Потому что я знал этот вопрос, я сам его в скрипт и вписал, чтобы проверить всех кандидатов на вменяемость.

И я точно знал, что сейчас будет: она начнёт оправдываться. Она всегда оправдывалась. Она была самым талантливым человеком из всех, кого я встречал, и извинялась за то, что берёт деньги за работу. Но она неожиданно сказала:

— Не потяну.

Я на секунду перестал дышать. Че-го??

А потом она разложила им всё по полочкам за полторы минуты, спокойно и по делу. И Аркадий Львович, человек, который за двадцать лет в отрасли не похвалил вслух вообще никого, сказал, одобряя: “Логично”.

Я стоял в коридоре с идиотским выражением на лице и думал: “Господи, кем же ты без меня стала, Вика?”

И вот на этой мысли я открыл дверь.

Она стояла у экрана.

Тёмно-синий костюм, волосы собраны в строгую прическу, а на губах яркая помада, которую она называла “боевой раскраской” и красила ею губы перед каждой встречей, где надо было держать лицо.

Значит, до сих пор боится презентаций, значит, что-то осталось от неё, от прежней.

Она посмотрела на меня и уронила кликер.

Больше ничего — ни вскрика, ни белого лица, ни закушенной губы. Просто маленькая черная железка упала на ковролин.

Я соврал что-то про пробки, Марина Сергеевна подскочила, я её остановил, сел и только тогда позволил себе посмотреть на Вику прямо.

Она не отвела глаза, ни на секунду. Стояла, смотрела в ответ, и в этом взгляде не было ни испуга, ни мольбы — ничего из того, к чему я себя готовил. Была холодная, ровная, взрослая ярость.

“Хорошо, — подумал я. — Господи, как же хорошо”.

— Виктория Соколова, — сказала Марина Сергеевна. — Мы рассматриваем её кандидатуру.

— Виктория, — повторил я и протянул ей руку.

Я знал, что делаю. Я тридцать секунд назад сам себе запретил это делать. Аркадий Львович поднял бровь, Марина Сергеевна моргнула, потому что я на глазах у трех своих сотрудников поставил подрядчика в личную рамку, и мне было всё равно.

Пять лет я не имел права к ней прикоснуться.

Я хотел вернуть себе хотя бы полторы секунды.

Она смотрела на мою ладонь, я видел, как у неё дернулись пальцы, видел и то, как она сжала их. Видел, как она решает.

Я ждал. Я мог ждать сколько угодно, у меня в этом большая практика. Она вложила свою руку в мою.

Узкая, прохладная ладонь. Мозоль на среднем пальце от карандаша — та же, на том же месте. Пять лет, а мозоль та же.

Она забрала руку сама — быстро, как из огня.

Правильно, так и надо. Пусть забирает, пусть у неё будет ощущение, что решает она. Она ведь и правда решает, просто пока не знает, в какой момент.

Дальше она говорила про модульность и инсоляцию, а я задал ей три вопроса, которые были нужны не мне, а ей — чтобы она успела собраться, и чтобы в комнате не осталось ощущения сцены.

И на третьем она меня укусила.

“Я хотела, чтобы он остался доволен и через год, а не сиюминутно. Это разные вещи, Максим Олегович”.

Тишину в комнате можно было черпать ложками. Марина Сергеевна очень внимательно изучала свой планшет.

— Логично, — сказал я.

Это было моей ошибкой, я понял это по её лицу — секундное, почти незаметное осознание. Она услышала, что я повторил слово Аркадия Львовича.

Она поняла, что я стоял за дверью и всё слышал.

Умная. Всегда была слишком умной.

Я сказал, что мы ей перезвоним, и в полном молчании она собралась и дошла до двери.

И я всё-таки открыл рот:

— Виктория.

Она обернулась.

Я собирался сказать: я должен с тобой поговорить.

Я собирался сказать: не завтра, не через неделю, сейчас.

Я собирался сказать: прости.

Но вместо этого выговорил:

— Вы отлично выглядите.

Твою ж мать! Мне сорок один год, у меня холдинг, триста сорок человек в подчинении, пять лет подготовки и… “Вы отлично выглядите”. Я только что поставил рекорд по тупости.

Вика вышла, и в переговорной стало тихо.

— Максим Олегович, — осторожно начала Марина Сергеевна, — у нас ещё восемь кандидатов, двое сегодня после обеда...

— Отмените.

— Простите?

— Отмените всех. Готовьте договор с Соколовой.

Аркадий Львович смотрел в стол. Марина Сергеевна смотрела на меня, и я видел, как она выбирает между “промолчать и согласиться со мной” и “сделать свою работу качественно и возразить”.

Она выбрала работу, поэтому она и сидит в этом кресле.

— Максим Олегович, но мы не досмотрели шорт-лист. Если возникнут вопросы у совета директоров...

— Если возникнут — я отвечу.

— У “Броневого и партнёры” сорок объектов, — продолжила Марина ровно. — У Соколовой всего восемнадцать, и ни одной сети. Формально это лучший кандидат?

— Нет.

— Тогда...

— Она — тот кандидат, который через год будет делать наши отели узнаваемыми, — сказал я. — А “Броневой” нарисует нам девять “Хилтонов”. Готовьте договор, Марина Сергеевна.

Я встал и вышел, пока она не задала следующий вопрос. Потому что следующий вопрос был бы: “Вы знакомы с ней лично?”.

И я бы соврал, а потом бы это всё равно выплыло наружу.

В коридоре было пусто. Я подошёл к окну и посмотрел вниз. Мне повезло — я увидел, как она вышла из здания. Дошла до перехода, остановилась, постояла и вдруг наклонила голову, прижала ладонь ко лбу, всего на секунду, не больше, и тут же выпрямилась.

Вот тогда меня и накрыло.

Я стоял на седьмом этаже собственного офиса и держался рукой за раму, как старик.

Телефон я достал уже машинально и набрал брата.

— Слушаю, — Игорь ответил после третьего гудка, сухо. Значит, занят. Значит, у него клиент. Ничего, переживет.

— Она была здесь.

Брат помолчал, потом я услышал, как он кому-то сказал:

— Секунду.

Шорох, потом хлопнула дверь, значит, он вышел в коридор.

— Ну?

— Я отдаю ей проект. Всю сеть.

— Угу.

— “Угу” и всё?

— Да, всё, — голос у него стал такой, каким он объясняет клиентам, что срок обжалования истек позавчера. — Макс, я задам один вопрос, а ты на него честно ответь. Хотя бы себе. Ты это делаешь, чтобы она была рядом — или чтобы она была у тебя?

— Не начинай.

— Я не начинаю, я заканчиваю. Пять лет назад ты решил за неё, что ей лучше без тебя. Ты не спросил. Ты просто пришел, поставил перед фактом и ушёл.

— У меня не было выбора.

— У тебя был выбор сказать правду.

— Правда её убила бы, — сказал я. — Буквально, Игорь, не метафорически. Ты помнишь, что было двенадцатого февраля?

Он замолчал, потому что он помнил. Он был там.

Двенадцатого февраля пять лет назад Валерий Аркадьевич Крымов сидел напротив меня в ресторане на Малышева, ел стейк и рассказывал, какая у меня перспективная девушка.

Какое у неё милое бюро, какой хороший район — Сортировка, только вот подъезд без консьержа, надо бы поставить, а то ходят всякие.

А потом положил на стол телефон экраном вверх.

Там была фотография. Вика выходит из подъезда, в синем пальто, с коробкой под мышкой. Снято сверху, с противоположного дома. Судя по дате, фото было сделано двумя днями ранее.

— Хорошая девочка, — сказал Крымов, — правильная. Береги ее.