- -
- 100%
- +
А потом было:
- Какое счастье?! Он просто будет жить, как ему удобно, пока ты! Господи, ты! Наивная идиотка! Потеряешь все, ради чего столько лет трудилась! Думаешь, он оценит?! Да он тебя использует, а потом выкинет, когда станет скучно! Или, может быть, когда ты постареешь и будешь никому не нужна!
- Как тебя выкинул отец?!
Я до сих пор вздрагиваю от выражения ее лица. Когда думаю о том, что сорвалось с моих губ в тот злополучный вечер…мне до сих пор больно.
Отец бросил нас, когда мне было года три. Я его не помню. Мама о нем ничего не говорила. Я знаю лишь то, что он «вышел за сигаретами и пропал». Точка.
Когда-то я злилась на нее — это тоже хорошо отложилось в моей памяти, — за то, что она мне не рассказывает о нем; и в целом. Его имя, как и слово «папа», было в нашем доме под строжайшим запретом. Мама стала холодной, она была как сталь. На это я тоже злилась, как и на скупость ее эмоций, но…теперь я понимаю.
Кажется, я понимаю…
Когда тебе делают так больно, даже если это неправильно, ты по-другому уже никогда не сможешь. Открыть свою душу значит, получить туда потенциальный удар, который легко может стать последним. И ты защищаешься…ты мечтаешь спрятать свою душу за высокую стену, лишь бы сберечь хотя бы частичку и не задохнуться.
Возможно, я буду делать так же. Нет, кажется, я точно буду делать так…но пока…
Я знаю, что сердце всегда проигрывает разуму. Знаю, что сейчас самым безопасным будет заткнуться и молчать, но…не получается. Меня переполняет густая боль, напичканная ножами, а на ощупь похожая на кислоту. Меня разъедает от обиды, от непонимания. В голове мысли суетятся, и я теряю ровную поверхность.
Мой корабль в крене. Вот-вот потонет…и я потону, потому что не могу заткнуться.
- Кто она?!
Максим смотрит на меня с той самой усталостью, но я вижу ее еще одно мгновение. Дальше все скрывается за отрешенностью и холодом его когда-то любимых глаз. Он смотрит на меня сверху вниз, и я знаю — подсознательно, разумом, который сейчас полноценно не функционирует.
Это как слои.
В моей голове — слои…Верхний обжигает болью и кислотой, а под ним мне шепчет рациональный голос. Просто я его не слышу. Точнее, слышу, но не слушаю — а это две вещи абсолютно разного порядка; думаю, очевидно.
- Я спрашиваю тебя! - вскакиваю с места и делаю к нему резкий шаг, сжимая ладони в кулаки, - Кто она?!
- Я познакомился с ней полгода назад. Алиса пришла работать в мою компанию. Она юрист.
- Хах…какое клише. И что? Давно вы с ней… - усмехаюсь.
Максима открывает рот, чтобы выдать еще одну порцию жестокой правды. Голой и абсолютной.
Но я не могу…
Слезы вырываются вместе с приглушенным от рыданий смехом. Я закрываю лицо руками и мотаю головой.
- Нет, я не могу…не хочу этого слышать.
Дышу.
Еле-еле.
Руки дрожат. И я. Меня настолько изнутри на части, что у меня даже зубы начинают стучать.
Думаю, моя мама назвала бы меня жалкой в этот момент. От ее сильной дочери, способной сделать тройной аксель, не осталось ничего. И она была бы права…
Я раздавлена. Это правда.
Даже не так.
Меня просто уничтожили там, где я совсем не ждала уничтожения. Удар из-за угла, в спину, резко — все это про меня.
Смирнов тихо вздыхает и делает шаг навстречу. Наверно, мне следовало бы отпрянуть, но я стою. Стою, когда чувствую его теплую ладонь на своем плече, а когда смотрю — там новый взрыв боли. Ему меня жаль. Но это не та жалость, которую испытывают к любимой женщине. Ему меня жаль, как родственницу. Как кого-то, кто стал ему близким, но уже не…любимым так, как я бы хотела быть любимой.
- Вик, мне правда очень жаль. Я не ожидал, что это произойдет, и я старался бороться…
- Между ног этой шлюхи?
Его взгляд тут же тяжелеет.
Я помню, как его взгляд тяжелел так же, когда дело касалось меня. Ну, точнее…меня в прошлом. Той меня, которую любили, как женщину, а не как что-то привычное, но бесполое…
И я знаю, что будет дальше…так хочется закрыть уши руками, чтобы не слышать. Так хочется сбежать! Скрыться! Но я вросла в пол. Я не могу пошевелиться, а он тихо предупреждает.
- Я знаю, что тебе сейчас больно, поэтому на этот раз проглочу, но впредь…Вик, я надеюсь, что ты возьмешь себя в руки и не будешь оскорблять женщину, которую…
Он осекается.
Я вздрагиваю.
С губ срывается шепот:
- Что? Договаривай.
- Я люблю ее, Вик. Я…действительновлюбился.
Кажется, я физически слышу, как хрустит моя душа под его ногами. Он разбивает надежду, которая тут же мертвым грузом падает на дно моей души; он убивает любой шанс на то, что моего родного мужа просто перекрыло.
Я знаю. Это звучит убого, но такова жизнь. В какой-то момент их всех перекрывает и случается…подобное.
Но нет.
Вижу этот взгляд и знаю: все серьезно. Возможно, не будь оно так, будь все просто, он бы мне и вовсе не рассказал, однако мы тут. На руинах нашего брака. Мы прощаемся…
- Это новость…ошеломляет, но я знаю, что ты придешь в себя, Вик. Ты сильная. Самая сильная женщина…
- Замолчи.
Макс на миг затыкается, а потом убирает руку и смотрит в окно. Он такой красивый…я все еще вижу в нем того, с кем была так счастлива, и мне больнее.
Больнее в миллион раз.
Как отпустить? И как не упасть в ноги, как не начать умолять…остаться? Ведь я себя без него не представляю. В моей душе без Макса…зияющая дыра. Даже вдохнуть полной грудью…невозможно. А как жить, если не можешь дышать?
Безысходность и отчаяние накатывает новой волной смятения. Слезы катятся так, что я не представляю, как смогу перестать плакать. Я смотрю на него, умоляя взглядом прекратить. Соврать. Соврать! Чтобы остаться…
Но он смотрит в окно, и он непреклонен.
Его голос звучит тихо, но твердо.
- Мы разведемся быстро, и это лучше сделать сейчас. Ты прекрасно выглядишь, ты еще молодая, и у тебя будет реальная возможность встретить кого-то. Затяни мы еще немного…нет, так нельзя. Я хочу, чтобы ты была счастлива…
- Но я люблю тебя…
Я буду ненавидеть себя потом за эти слова — спойлер, — но я говорю их. Губы горят, а он снова смотрит на меня и добивает жалостью, как к больной. Или как к сбитому на дороге животному.
Но не как к любимой…
Я ведь уже нелюбимая.
И тебе хочется в этот момент рвать, метать. Тебе хочется что-то сделать! Совершить какой-то поступок, чтобы изменить это! Точнее, напомнить. Показать, что любовь вроде нашей никогда не умрет так просто! Что она осталась! Она жива!
Но тут ты слышишь из нижних слоев тихий голос разума, который говорит тебе: это бессмысленно. Все кончено. Он разлюбил на самом деле, а все, что ты будешь делать дальше, унижаясь и падая перед ним на колени — лишь новые поводы себя ненавидеть. У тебя их будет много. Нужно ли еще?...
- И я тебя люблю, Вика, - говорит он тихо, - Но не как женщину. Прости меня. Ты навсегда останешься моей семьей, моим близким человеком и родственником. Ты можешь рассчитывать на мою помощь, и на меня, но…как на близкого человека, а не как на мужчину.
Максим касается моей щеки, стирая слезы, и хрипло добавляет.
- Отпусти меня, - его губы искажает горькая, печальная улыбка, - Так будет лучше, правда. Давай расстанемся хорошо ради всего того, что было между нами. Ради детей. Давай не будет становиться врагами.
- А будем дружить, да? - усмехаюсь.
Смирнов слегка морщится, отводит взгляд на миг — будто сам понимает, что несет полную хрень!
А потом смотрит и кивает, будто бы это осознание легко затыкается чем-то другим. Осознанием того, что мы на это способны? Серьезно?…
- Почему нет? Мы провели вместе чудесные двадцать пять лет, и мы — родные люди. Мы семья. Ты поймешь потом, что я поступил правильно, Вик…
- Ты изменял мне.
- Это не так, - он мотает головой, - Ты же знаешь. Я не изменил бы тебе никогда. Я тебя уважаю.
- А как это тогда называется?
- Мы с Алисой еще не спали.
Надежда снова зажигается, но лишь на одно мгновение, потому что сразу подсвечивается другое.
Еще.
- Но вы будете.
Нехотя Макс кивает.
- Я ухожу от тебя к ней, потому что действительновлюбился. Я это знаю, и я знаю кое-что еще.
- Что?
- Что тебе никогда не будет достаточно того, что теперь я смогу тебе предложить.
- Ммм…
- Решение развестись тоже далось мне непросто, Вика. Не думай, будто бы это было очень легко. Но я знаю…и ты знаешь…разве ты хочешь жить с мужчиной, который тебя не любит, а терпит? Разве ты хочешь быть рядом с тем, кто думает о другой? Кто скучает по другой?
- Замолчи…
- Я говорю это, чтобы ты понимала: назад пути уже нет и не будет. Лучше сразу это все понять, тебе будет лучше. Ты сможешь отпустить ситуацию и найти свое счастье. Я хочу, чтобы ты была счастлива…
- Замолчи же ты, - всхлипываю.
Макс склоняет голову вбок.
- Ты заслуживаешь большего. Самого лучшего. Того, кто будет тобой восхищаться, а не представлять на твоем месте кого-то еще. Если я останусь, так и будет. Так уже есть…
Я закрываю глаза и выталкиваю из себя смешок, а потом отступаю. Вот она проблемы эмоций. Я мечусь в агонии своих чувств, а он холоден, как лед. И я разбиваюсь об этот лед. Меня за ним не слышат, и не услышат. Я для него сейчас − это просто истерика, которая обязательно закончится. Ее нужно всего лишь перетерпеть. Думаю, он даже не подозревает, как это на самом деле больно...
Макс молчит пару мгновений. Но лишь пару…
- Если я останусь, я тебя возненавижу. Рано или поздно, все так и будет. Я не хочу уничтожать память о нашем браке и…
- Уходи.
- Вик…
- Убирайся вон! Я не жалею тебя больше видеть!
Голос режет изнутри. У меня болят связки, и я смотрю на него так, как никогда раньше не смотрела — с ненавистью.
Делаю резкий шаг навстречу и шиплю.
- Не хочешь топить наш брак в ненависти?! Надо было держать свой член на замке, ублюдок!
- Я…
- МНЕ ПЛЕВАТЬ, ЧТО ТЫ С НЕЙ НЕ СПАЛ! ТЫ — УБЛЮДОК!
Часто дышу. Я готова его на части разорвать, ведь снова это чувство — мне хочется сделать что-то, чтобы изменить то, как сложилась наша жизнь. Хочется разрушить этот вечер, стереть его! Уничтожить! Мне хочется…отделаться от этого густого чувства отчаяния и безысходности, от которой руки опускаются и жить не хочется!
И мне хочется сделать ему больно. Господи, как мне этого хочется…так сильно! Что я себя не узнаю!
Я будто обезумела в моменте величайшей скорби…
- Ты забрал мою жизнь. Ты забрал мою молодость. А теперь тебе стало скучно! И ты завел себе молодую шлюху!
Его челюсть напрягается. На щеках начинают играть желваки, а взгляд обостряется.
Я хочу по тонкому льду. Но мне плевать. Я хочу этого. Или просто не могу затормозить?…
- Ведь она молодая, да? Сколько ей лет?
- Это неважно.
- Конечно, - усмехаюсь снова, - Разумеется, это неважно. Стоишь тут передо мной и строишь из себя святого. Знаешь что?! Иди ты на хер! Надеюсь, она тебя раздавит. Надеюсь, когда ты свалишься с инсультом, она тебя бросит одного! Подыхать! В говне и грязи, чего ты заслуживаешь! УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕГО ДОМА, ТВАРЬ! Я не желаю тебя видеть!
Толкаю его в грудь.
Потом еще.
И еще.
И еще! Пока он не ударяется лопатками о дверь.
Смирнов не сопротивляется. Он молчит. А я не дышу — я задыхаюсь в огне. Из-за тебя.
- Я тебя уже ненавижу… - рычу хрипло.
Макс молча смотрит мне в глаза, и я жду, что он что-то скажет. Может быть, мне удалось его встряхнуть? Напомнить, какой я могу быть отчаянной и страстной? Он любил меня за это. За эмоции, которые я могла ему подарить, но…
Мой родной и любимый муж только кивает. Он молчаливо принимает все мои слова, толчки и оскорбления, поднимает свои ботинки и пальто, а потом открывает дверь.
Больше всего на свете я хочу схватить его за руку и никогда не отпускать. Да, за это я тоже буду себя ненавидеть, но…буду благодарить за то, что этого не сделала.
Я просто смотрю.
А он просто уходит, бросив на прощание.
- Я оставлю тебя на какое-то время. Надеюсь, что скоро ты придешь в себя, и мы сможем…поговорить нормально.
Дверь закрывается, оставляя меня в просторной прихожей…продолжать разваливаться на части. И задыхаться. И погибать.
Все закончилось совсем не так, как я планировала. Ни вечер, ни жизнь. Долго и счастливо покрылось снегом — молчаливым свидетелем того, как умирают отношения.
«Неугодные»
Вика
После дней, которые я не хочу вспоминать. После дней, наполненных слезами, злостью и болью. После ночей, лишенных сна и абсолютной растерянности, сменяющейся взрывами из дикого, острого желания все-таки что-то сделать, чтобы сломить эту парадигму. Будто ее что-то может сломить…ха, господи! Будто бы может. Глупости, само собой. Рациональная часть меня прекрасно знает, что это все пустое и бессмысленное. Иррациональная только прыгает, изо всех сил стараясь зацепиться за спасательный круг — но это все пустое…
Я взрываюсь и гасну.
А эти выходные — хуже всего, что со мной было. Даже хуже последних, очень тяжелых родов.
Раздается звонок, который вырывает меня из пучины где-то между сном и реальностью. Я разлепляю опухшие веки, тянусь к телефону и тут же замираю. Застреленная. На экране высвечивается имя моего мужа, как пощечина.
Любимый ❤️
Здесь, кажется, неуместно все. И сердечко, которое мне уже не по возрасту. И глупое слово, не имеющее более никакого смысла. Ноль. Пробел и прочерк — до свидания. Пустота…
Я ощущаю внутри очередную волну боли, которая с кривой ухмылкой лижет стены моей души. Обмывает их. Чтобы снести еще одну башню, последние оплоты моей стойкости. В бездну…
Сначала мне совсем не хочется снимать трубку, потому что я знаю, что его голос опять причинит боль. Сейчас это лишь ее отголоски, но когда я его услышу — меня откатит и пнет прямо в грудь. Я не хочу; мне страшно. Любое разумное существо будет изо всех сил отталкиваться от того, что обещает ему скорейшую расплату за беспечность. Человек? Особенно. Но…
Но я знаю, что он звонит не просто так. Не ради того, чтобы узнать, как у меня дела. Он звонит по делу, а это может быть важным.
Я собираю все свою волю в кулак, выдыхаю и киваю. Надо говорить. Придется слушать…
- Да? - отвечаю тихо.
Надеюсь, так не будет слышно дрожь в моем голосе. Гордость (или гордыня?) шепчет мне, что именно это поведение будет правильным поведением. Нельзя унижаться. Когда мне станет легче, так я буду себя сильнее ненавидеть…
- Кхм, здравствуй, Вика.
Хмурюсь. Я стараюсь понять его тон, но из-за волнения все его акценты проходят мимо. Повисает пауза. Густая, как острый кисель, который заливается прямо мне в глотку.
Надо что-то сказать! А я опять не могу. Слабоумие, видимо. Влюбленное слабоумие слабого сердца…надеется…еще на что-то надеется.
- Эм… - протягивает он, - Как твои дела?
Я вспыхиваю. Щеки снаружи становятся пунцовыми — уверена, — а внутри облезают до костей. Злость яркой кометой проносится перед глазами. От его липкой «за-бо-ты» становится тошно. Меня буквально скручивает в бараний рог! И я ненавижу! Так сильно его ненавижу…
За то, что в голосе нет нежности; и за то, что участие его — это всего лишь…ничто. Она ничего не стоит и ничего в себе не несет, кроме подчеркнутой вежливости.
- Давай не будем притворяться, окей? Будто тебе не плевать, - рычу я, - Говори что хотел. Быстро.
- Я не притворяюсь, Вика. Мне действительно…
- Говори, что ты хотел! Или я вешаю трубку!
Повисает очередная пауза. Я стискиваю корпус телефона до боли в пальцах, хмурюсь. Напряжена так, что каждая мышца в теле ноет.
Чего ты хочешь?! Попинать мой труп?! Не дождешься. Я тебе не окажу такой чести, сволочь безбожная.
Максим тяжело вздыхает и кивает — я это вижу так ярко, что на мгновение даже пугаюсь. Наверно, нельзя так любить, да? Нельзя было так погружаться. Нужно было оставить что-то себе, а я все ему отдала, и теперь…даже теперь вижу каждое его четкое движение, как будто он стоит передо мной…
Я все могу предугадать. Все знаю о нем. И так нельзя — нужно было оставить что-то от себя себе. Глупая девочка…
- Я просто хотел тебя предупредить, что Карина пока поживет со мной.
Если мне казалось, что он меня не сможет ранить больше…ха! У меня для вас новости. Он может. И он ранит. Прямо сейчас…
- С чего это вдруг?
- Ты сейчас не в состоянии…быть ей нормальной матерью.
Резко сажусь. Все мое состояние стекает по мне куда-то в глубины души. Потом я о нем вспомню, гарантирую, но это будет потом. Когда я буду наедине с собой? Возможно.
- Кто это решил?
- Я.
- А ты кто, чтобы решать что-то о моем состоянии? Ты врач? Ты…
- Я — твой муж.
- Почти бывший. Или разве не об этом ты мне сообщил пару дней назад?
Смирнов вновь медлит. Я бы увидела в этой паузе надежду, правда. Влюбленной женщине много не нужно, чтобы увидеть эту надежду, но…все это пока не имеет значения. Он покусился на святое — на моих детей! И мне это категорически не нравится.
- Эм…да. Но я был твоим мужем двадцать пять лет…
- Не нужно напомнить при каждом разговоре срок нашего заключения друг с другом.
- Видишь? - горько усмехается он, - Ты не готова ни к разговору, ни к…
- Тот факт, что я не собираюсь разговаривать вежливо с подлым ублюдком, не значит, что я не могу быть матерью, Смирнов. Карина вернется домой.
- Нет.
- Что значит «нет»?! Кто тебя спрашивает?! - я повышаю голос, и он делает то же самое в ответ.
- Я тебе напоминаю, дорогая. Я ее отец, и мне не нужно спрашивать чьего-то разрешения, чтобы им быть!
- Вспомнил?!
- Я никогда об этом не забывал!
- Да ты что. Между ног у шлюхи тоже был от…
- Хватит! - рычит так, что я замираю.
Никогда раньше не слышала его таким, не видела — и не могу представить. Наверно, это даже хорошо с какой-то стороны. Похоже, моя душа не на всю его душу легла, так что, возможно, какой-то кусочек меня все-таки тоже остался нетронутый им, но…это больно. Слышать его злость и понимать, что ты ее причина из-за какой-то другой женщины — это больно. Что ты враг ему теперь из-за…нее…это больно.
Я прикрываю глаза.
Макс шумно выдыхает.
- Не провоцируй меня, я не хочу становиться таким.
Ты уже им стал. Что бы это ни значило, ты уже им стал…
Слова застревают в горле. Я хватаюсь за свои плечи, чтобы унять дрожь, но ничего не получается. От безысходности, от бессилия я рассыпаюсь на части…
- Карина поживет у меня неделю, чтобы ты не наделала глупостей. Через неделю, надеюсь, ты возьмешь себя в руки и поймешь, что жизнь не закончена.
- А пока я буду это понимать, твоя телка будет жить с моей дочерью? Правильно тебя понимаю?
- Господи… - еще один глубокий вдох, наполненный усталостью и…раздражением.
Я вызываю в нем отторжение. Он меня не понимает — хотя раньше достаточно было одного лишь взгляда. И дело тут не в том, что мы говорим по телефону, а не глядя друг другу в глаза. Даже соединись мы глазными яблоками, то не видели бы друг друга. И не поняли бы.
Он бы не понял.
Я для него сейчас — это препона на пути к счастью. Я — всего лишь неудобный элемент его прошлой жизни. Вот и все.
- Если ты этого так боишься…
Если?!
- …Я не собираюсь знакомить Алису с Кариной. Сейчас точно. Пока ты не дашь согласие.
- А если я никогда его не дам?
- В пределах разумного, Вика. Уверен, ты возьмешь себя в руки, и мы спокойно поговорим. Без скандалов и истерик.
- Ты бы этого очень хотел.
- А это преступление? - усмехается он.
Да.
Да, это преступление — с горечью думаю я. Преступлением было позволить себе влюбиться в кого-то, предать меня. Преступление ты совершаешь и сейчас — вынуждаешь меня соглашаться на свои условия. Я знаю, что ты делаешь. Это я точно знаю. У меня нет времени все пережить и понять, ты не даешь даже мгновения на осознание, потому что ты хочешь побыстрее развязаться здесь и уйти в счастье туда. Но тебе плевать, что от моей души остались грязные ошметки, которые ты вытрешь о коврик у двери своего нового дома. Тебе плевать…
У меня нет времени прийти в себя, потому что тебе это не нужно. Ты просто затыкаешь меня и мягко принуждаешь к согласию на свои правила. Через дочь. Вот что ты делаешь, ублюдок…
- О чем нам говорить? - шепчу, а потом до боли прикусываю внутреннюю часть щеки.
Эти слова — яд. Я не на них рассчитывала и не их должна сейчас произносить. Я должна громко ругаться, выкрикивать оскорбления. Я хочу! Я имею право! В этой истории только одна сторона имеет право на навязывание своих условий — и это пострадавшая сторона. Я здесь пострадавшая сторона, однако…
В жизни, как и в спорте, не всегда все происходит так, как должно. Справедливость — это иллюзия. Я знаю, что Карина безумно любит своего отца, и он имеет на нее влияние. Он — так называемый «хороший полицейский», а в каждой истории есть две стороны медали, иначе она бы не работала. Стало быть, я — плохой. Я — строгий надзиратель, который заставляет делать уроки и запрещает зависать в телефоне дольше трех часов в день. Я не разрешаю красить волосы в безумные цвета и ругаю за хамство учителям. Карине тринадцать. Она хорошая девочка, но в тринадцать всем нам ударяет в голове корешок зла — это нормально. Наверно. Хотя больше «как у всех», чем нормально.
Макс снова вздыхает.
- Об условиях нашего развода, Вика. О таком, как мы теперь будем жить и…
- И?
- О знакомстве с Алисой. Я считаю, что вам нужно познакомиться. Сначала вам.
- Зачем?
Он молчит.
Но мне не нужен ответ на этот вопрос.
- Ясно. Хорошо, я тебя поняла. Через неделю созвонимся.
Сбрасываю.
Руки обессиленно опускаются на колени. Справедливость — это иллюзия. И меня никто не спросить. Никто и ни у кого не спросит, когда ты переходишь из разряда «любимых» в «неугодных».
«У тебя нет времени на страдания»
Вика
Это гонка на опережение; это марш-бросок. Мне бы хотелось, чтобы здесь было по-другому, иначе. Чтобы хоть раз в жизни я получила послабление, но…увы и ах. Справедливости или банального понимания ждать не приходится. Я четко осознаю, что на страдания времени у меня просто нет; мне его не выделили.
Это гонка на опережение и марш-бросок для роли матери. Мной крутят и вертят, меня буквально шантажируют. Тот факт, что колючие и серьезные условия не прозвучали, не значит, что их нет. Поэтому вот так. Поэтому я снова становлюсь сильной и делаю то, что нужно делать — поглубже запихиваю в себя обиду и боль, киваю своему отражению в зеркале и выхожу из дома.
Снова идет снег. Уже не первый, уже не такой печальный и молчаливый. Это мокрый, гадкий смех, который так и нарочит залезть тебе за шиворот и попасть в лицо, как насмешка судьбы. Ее плевок.
Я сажусь в машину и сдаю назад. Потеснее сжимаю руль, а пока еду — медленно, как можно медленнее… - внутри меня война на износ. Сломанный подспорья. Разрушенные ступени. Мой дом покосился, моя жизнь, как замок из песка, под волной расползается.
Внутри меня стоит пронзительный вой.
Я еду как можно медленнее на встречу, которую никогда себе не представляла. Мне казалось, что может случиться что угодно, но не это. Честно. Я даже не задумывалась, что однажды настанет момент, когда мой любимый мужчина буквально вынудит меня пойти в ресторан на обед со своей новой пассией. Шутка ли? Возможно, но она совсем несмешная. Я — узник своих эмоций, и стук моего сердца потерял былой ровный ритм. Оно стучит с перебоями, а от женщины, какой я была когда-то, ровным счетом ничего не осталось. Нет, я выгляжу хорошо. Даже, можно сказать, свежей. Аккуратная прическа, светлый вязаный костюм. От меня пахнет моими духами, и я действительно красива. Но это лишь обложка — снаружи, как витрина, ведущая в ад. А там внутри я действительно на коленях, и мой тюремщик — это гребаные эмоции, чувства. Это любовь.
Вполне возможно, мама была действительно права, когда говорила, что от любви одни неприятности…
Я ей не сказала. Она звонила мне в среду, как каждую среду до этого. Она спрашивала, как мои дела. Я соврала. Сказала, что все хорошо, но, наверно, она не поверила. Мне так кажется, по крайней мере, потому что мама переспросила снова, перед тем как попрощаться. Она никогда не переспрашивала раньше — да, наверное, почувствовала…Но я опять соврала, и мама это приняла. Думаю, мне было стыдно признаться в том, что она по итогу оказалась права — хотя я признаюсь. Просто хотя бы здесь мне нужно время, пространство для страдания. Побыть в тишине, понять…раз уж в остальном меня этого лишили.