Пока ты не потеряешь контроль

Пролог. Погрешность нуля

Париж. Университет Сорбонна, библиотека Сент-Женевьев.23:42.

В латинском языке нет слова для обозначения страха, который не имеет звука.

Эмилия Дюбуа знала это точно. Как знала и то, что теория вероятностей не признает понятия «предчувствие». Есть лишь сухие математические переменные: площадь сводчатого зала — шестьсот сорок квадратных метров, высота дубовых стеллажей — четыре с половиной метра, толщина вековых стен из песчаника — восемьдесят сантиметров.

И один выход, запертый изнутри на тяжелый кованый засов.

Под зеленым матовым абажуром настольной лампы лежали три открытых манускрипта шестнадцатого века и тонкая флешка в титановом корпусе. На экране ее ноутбука рядами бежали дешифрованные банковские проводки — те самые «черные хвосты» уничтоженного ирландского синдиката, которые не сгорели в пламени Блэквуд-Хауса. Документы, за которыми стояли имена людей, привыкших покупать министров оптом и стирать свидетелей в пыль.

За стрельчатыми окнами хлестал холодный октябрьский ливень, размывая огни площади Пантеона в мутные желтые кляксы. В библиотеке пахло сухой бумагой, пчелиным воском, вековой пылью и озоном от старой проводки.

Именно этот запах заставил Милли замереть.

Озон. Но гроза уже ушла на восток.

Она не сделала резких движений. Пальцы, державшие перьевую ручку, застыли в миллиметре от листа бумаги. Ее слух, натренированный годами работы в гробовой тишине читальных залов, уловил то, чего здесь быть не могло.

Ночной смотритель, месье Баро, страдал артритом левого колена. Его шаги по паркету всегда отдавались сдвоенным, шаркающим ритмом каждые сорок минут.

Сейчас шагов не было. Но воздух в глубине седьмого пролета между стеллажами средневековой теологии внезапно… дрогнул.

Температура в зале словно упала на пару градусов. Сквозняк шевельнул тяжелые бархатные портьеры, принеся с собой едва уловимый, чужой аромат: мокрая синтетическая ткань, оружейная смазка и сладковатый, тошнотворный дух свежей, еще не остывшей крови.

Милли медленно перевела взгляд на старинное зеркало в темной раме напротив своего стола.

В полумраке галереи второго яруса, прямо над ее головой, что-то висело.

Капля.

Густая, темная, почти черная в тусклом свете лампы. Она сорвалась с деревянных перил балкона и с глухим, мягким шлепком упала прямо на раскрытую страницу латинского трактата, заливая аккуратный рукописный текст алым пятном.

Сердце Милли пропустило удар, а затем заколотилось в горле с частотой сломанного метронома.

Она не закричала. Академический ум за долю секунды выдал расчет: смотритель мертв на верхнем ярусе. Телефон лежит в полуметре.

Она потянулась к экрану смартфона.

Связи не было. На индикаторе горел пустой серый крест — портативный глушитель радиочастот армейского образца. Радиус действия — тридцать метров.

«Расстояние до выхода — двадцать четыре метра. Преодоление дистанции на каблуках — семь секунд. Вероятность перехвата стрелком из темноты — девяносто шесть процентов».

— Погрешность, — едва слышно, одними пересохшими губами прошептала Милли. — Чистая статистическая погрешность…

Из темноты между стеллажами раздался тихий, почти вежливый щелчок.

Звук снятого предохранителя.

Красная лазерная точка, тонкая, как игла, прочертила корешки старинных книг, скользнула по полированному дереву стола и замерла точно в центре белой шелковой блузки Милли — прямо напротив левого желудочка сердца.

— Не двигаться, доктор Дюбуа, — раздался из тени шепот с жестким восточноевропейским акцентом. — Руки на стол. Медленно. Папка на флешке нужна живым людям. Вы в этот список не входите.

Воздух в легких Милли застыл колючим льдом. Она видела лишь темный силуэт в тактической маске, поднимающий короткий пистолет с глушителем. Пальцы наемника уже начали выбирать свободный ход спускового крючка.

Она поняла: это конец. Никакая логика, никакие формулы Сорбонны не спасают от девяти граммов свинца.

И в эту секунду темнота за спиной стрелка ожила.

Это не было похоже на человеческое движение. Это был бросок тени — без звука, без шороха ткани, без колебания воздуха.

Из черного провала между книжными шкафами возникла фигура в темно-сером пальто. Широкая ладонь в беспалой перчатке намертво запечатала лицо наемника, наглухо глуша любой возможный вскрик. Вторая рука с хирургической, пугающей точностью перехватила затылок мужчины.

Хруст.

Короткий, сухой звук ломающихся шейных позвонков прозвучал в тишине библиотеки громче раската грома.

Глаза наемника остекленели за долю секунды. Он даже не успел нажать на спуск. Лазерная точка на груди Милли дернулась и погасла. Тело наемника мягко, безвольно осело на паркет, скрытое под тяжелыми полами темного пальто его убийцы.

Милли вжалась спиной в кресло, судорожно хватая ртом воздух, не в силах оторвать взгляд от неподвижного трупа у своих ног.

Человек в пальто медленно перешагнул через тело.

Он подошел к ее столу неслышной, ленивой походкой хищника, для которого чужая смерть была лишь строчкой в протоколе зачистки. Достал из кармана тонкий платок, методично вытер костяшки пальцев, испачканные пылью, и бросил ткань прямо на залитую кровью страницу трактата.

Свет настольной лампы выхватил его лицо.

Ромео Беранже.

Никакой спешки. Никакой одышки. Лишь идеальные серые глаза, в которых не читалось абсолютно ничего человеческого, и темная, обещающая катастрофу тень на дне зрачков.

Он оперся обеими ладонями о край ее письменного стола, нависая над парализованной от ужаса женщиной, сокращая расстояние между их лицами до одного общего вдоха.

— Вы ошиблись в расчетах на две секунды, доктор филологии, — его низкий, вибрирующий голос разрезал тишину, заставляя волоски на ее коже встать дыбом.

Ромео скользнул тяжелым взглядом по ее прерывисто вздымающейся груди, заглянул в расширенные от шока зрачки и медленно, с дьявольской усмешкой опустил ладонь на ее холодные пальцы:

— Теория вероятностей мертва. Ваш закрытый периметр взломан. И с этой секунды… вы принадлежите мне.

Он наклонился к ее уху и выдохнул в самые губы:

— Добро пожаловать в мой аналитический отдел, Милли. Начинаем первый раунд.

Глава 1. Абсолютная константа

В теоретической лингвистике существует понятие безупречной структуры. Это предложение, в котором ни одно слово нельзя заменить синонимом без потери смысловой плотности, где каждый союз стоит на выверенном месте, а пунктуация подчинена железной логике академического канона.

Эмилия Дюбуа строила собственную жизнь именно по такому принципу.

В ее двадцать восемь лет в личном деле доктора филологии и младшего профессора кафедры сравнительного языкознания Сорбонны не было ни единой помарки. Никаких случайных связей, никаких импульсивных кредитов, ни одной заваленной сессии или несданной вовремя исследовательской монографии. Ее мир пах старой кожей переплетов библиотеки Сент-Женевьев, терпким черным кофе без сахара, мелом и свеженапечатанными типографскими гранками.

С самого раннего детства Милли усвоила одно непреложное правило: второе место — это просто первое среди проигравших.

В престижном парижском лицее Людовика Великого другие девочки плакали из-за разбитых коленок или мальчиков из старших классов; Эмилия плакала лишь однажды — когда на общенациональной олимпиаде по древнегреческому языку ей выставили девятнадцать целых и восемь десятых балла из двадцати возможных. Она потратила две недели, чтобы оспорить эти две десятые в апелляционной комиссии министерства образования, доказав профессорам с сорокалетним стажем, что вариант перевода глагольной формы у Гомера допускает вариативность в контексте дорийского диалекта. Ей вернули высший балл. Комиссия аплодировала стоя.

Она защитила докторскую диссертацию по средневековым романским диалектам в двадцать шесть, став самым молодым исследователем в своем секторе за последние полвека. Ее кабинет на четвертом этаже исторического корпуса Сорбонны в Латинском квартале напоминал лабораторию хирурга: идеальные стопки монографий, систематизированные по хронологии каталоги рукописей, перьевая ручка, лежащая строго параллельно краю полированного дубового стола, и абсолютная, вымороженная тишина.

Милли верила в формулы, логические связки и теорию вероятностей. Для нее не существовало хаоса — существовали лишь переменные, которые человеческий мозг пока не успел классифицировать.

Но в этой строгой, выверенной математической системе координат существовало одно грандиозное, иррациональное и совершенно не поддающееся логике исключение.

Константа по имени Ника и Кейт.

В математике константа — это величина, сохраняющая постоянное значение при любых преобразованиях системы. Что бы ни происходило во внешней среде — термоядерный взрыв, экономический дефолт или падение метеорита, — константа остается неизменной.

Их дружба родилась вопреки всем законам социологии и здравого смысла.

Они были треугольником — самой устойчивой геометрической фигурой во Вселенной, но собранной из абсолютно несовместимых материалов.

Ника Моро — взрывная, острая как бритва чемпионка по фигурному катанию, чей мир состоял из выбитых суставов, хруста сухожилий, ледяного блеска арены и слепого, яростного упрямства. Ника сначала била коньком в челюсть, а потом спрашивала имя.

Кейт О'Коннор — ирландская стихия с глазами цвета штормового океана, женщина с покалеченной душой и руками гения, выжигавшая свою боль в кутюрных шедеврах, способная зарезать врага прямо на постели и не дрогнуть.

И Милли. Девочка с золотыми очками на тонкой переносице, которая держала в голове карту европейского законодательства, говорила на шести языках и могла за сорок минут найти поддельные манифесты для аренды закрытых взлетных полос.

Их жизни должны были разойтись еще на первом году знакомства, но вместо этого сплелись в глухой, нерушимый морской узел.

Когда Ника падала с четверного акселя и лежала на льду со сломанной ключицей, именно Милли сидела в реанимации двое суток, переводя сложнейшие медицинские термины немецких хирургов и контролируя дозировки обезболивающего. Когда Кейт пряталась в полуподвале на бульваре Вольтер от призраков своего белфастского прошлого, именно Милли оформляла фальшивые налоговые декларации и выбивала для нее статус беженки без права экстрадиции.

Они никогда не задавали друг другу лишних вопросов. Если Ника звонила в четыре утра и говорила: «Мне нужно срочно встретиться», Милли не возмущалась — она открывала ноутбук и рассчитывала время прибытия барж на Сене и радиус покрытия камер видеонаблюдения.

Это была верность высшего порядка. Абсолютная, беспрекословная, въевшаяся в подкорку.

Милли могла читать нотации студентам за криво оформленные сноски, могла выгонять из аудитории за опоздание на сорок секунд, но ради Ники и Кейт она без колебаний взламывала закрытые серверы министерства юстиции и переступала через закон.

Она сделала глоток остывшего кофе из тонкой фарфоровой чашки и перевела взгляд на подоконник своего кабинета.

Там, в тяжелой хрустальной вазе с водой, стоял свадебный букет.

Белые садовые розы и фрезии из Сен-Тропе. Цветы уже начали подсыхать по краям лепестков, источая тонкий, сладковатый аромат южного побережья.

Милли невольно нахмурилась, и кончики ее ушей под гладким пшеничным каре предательски обожгло жаром.

Вся ее безупречная, годами выстраиваемая защита дала кажется первую трещину ровно три недели назад на той самой террасе у моря.

Она помнила каждую секунду с пугающей, кинематографической четкостью: летящие в сумерках цветы, глухой удар стеблей о ее ладони, звон бокалов и… шаги.

Ромео Беранже.

Человек, чье существование нарушало все известные законы теории вероятностей.

Милли привыкла классифицировать людей как грамматические структуры: вот субъект, вот предикат, вот второстепенные члены предложения. Но Ромео не укладывался ни в одну схему. Бывший офицер армейской разведки, наемник с мертвым прошлым, а ныне главный аналитик футбольного клуба «ПСЖ», он двигался в пространстве так, будто мир вокруг был полигоном для зачистки.

В его повадках не было академической вежливости. В его серых, не знающих усталости глазах не читалось ничего, кроме холодного расчета хищника, который точно знает убойную силу каждого предмета в комнате.

И этот хищник пообещал прийти за ней.

«С точки зрения теории вероятностей, доктор филологии… вам пиздец. Завтра в восемь я жду вас на кафедре».

Его хриплый, низкий голос до сих пор звенел в ее ушах, заставляя пульс сбиваться с академического ритма.

Милли тряхнула головой, решительно сгоняя наваждение, поправила тонкую золотую дужку очков и с силой опустила перьевую ручку на лист рукописи.

— Чушь, — прошептала она в тишину пустого кабинета. — Статистическая аномалия. Не более того.

Она открыла журнал посещаемости лекций. До начала первого семинара по старопровансальской поэзии оставалось ровно пятнадцать минут. Мир был упорядочен, безопасен и понятен.

Но за высокими стрельчатыми окнами Сорбонны уже сгущались октябрьские тучи, и Эмилия Дюбуа даже не догадывалась, что часовой механизм ее персональной катастрофы уже запущен.

Глава 2. Анатомия женских секретов

Приватная терраса на крыше ателье «O'Connor» на улице Тюренн была закрыта от любопытных глаз плотной стеной вечнозеленого лавра и коваными решетками. Париж кутался в золотую листву, солнце лениво грело серый цинк крыш, а в воздухе смешивался аромат крепкого эспрессо, свежих круассанов с фисташковым кремом и травяного чая с мелиссой.

За круглым мраморным столиком заседал их неизменный генеральный штаб.

Кейт сидела, вальяжно откинувшись на подушки ротангового кресла. Ее живот на восьмом месяце уже напоминал идеальный монумент, обтянутый мягким кашемировым платьем цвета терракоты. Она выглядела потрясающе — по-королевски спокойная, с гладкой сияющей кожей, хотя время от времени страдальчески вздыхала, когда будущая наследница капитана французской сборной устраивала внутри показательные спарринги.

— Если Марко еще раз попытается замерить интервалы моих тренировочных схваток по секундомеру с тренировочной базы «ПСЖ», я вобью этот свисток ему в глотку, — лениво протянула Кейт, отправляя в рот ломтик персика. — Он вчера притащил в спальню план родов в трех экземплярах, заламинированный! Там расписаны фазы дыхания, угол наклона кровати и список треков, под которые ребенок должен выходить на свет. Он выбрал гимн Лиги чемпионов, вы представляете?!

Ника, сидевшая напротив в короткой кожаной куртке и спортивных леггинсах, неприлично громко заржала, чуть не расплескав свой матча-латте: — Гимн Лиги чемпионов?! Боже, Дюран неисправим! Он на родах будет стоять в судейской форме и показывать акушеру желтые карточки за затяжку времени! «Мадам, добавьте две минуты компенсированного времени, головка еще не в штрафной!»

— Примерно так всё и будет, — вздохнула Кейт, но в ее изумрудных глазах плескалась такая безграничная, теплая нежность, от которой терраса словно нагревалась еще сильнее. Она потерла поясницу и оживилась: — Короче, девочки, меня достало, что рынок одежды для беременных считает нас либо гигантскими бесформенными зефирками в пастельных тонах, либо престарелыми монахинями. Женщина с животом — это чертова богиня плодородия и секса, а не мешок с картошкой.

Кейт щелкнула пальцами, и Милли послушно пододвинула к ней планшет с эскизами.

— Я запускаю капсулу: «Maternity Couture», — глаза Кейт вспыхнули знакомым хищным азартом. — Черный струящийся шелк с титановой нитью, глубокие V-образные вырезы, корсеты с эластичными вставками без давления на диафрагму и кожаные портупеи под грудь. Чтобы каждая женщина, вынашивающая ребенка, чувствовала себя не неповоротливым бегемотом, а опасной королевой, способной править миром между приемами фолиевой кислоты.

— О-о-о, это разъеб, рыжая, — присвистнула Ника, разглядывая эскиз полупрозрачного платья с открытой спиной. — Я первая в очереди на предзаказ.

Ника сделала глоток, и вдруг ее звонкий, дерзкий тон едва заметно дрогнул. Она опустила стаканчик на блюдце, начала методично ковырять ногтем край салфетки и отвела взгляд куда-то в сторону купола Пантеона.

Кейт и Милли переглянулись. Для Ники Моро — олимпийской фурии, привыкшей перешагивать через любые препятствия, — такая заминка была громче сирены тревоги.

— Ник? — мягко позвала Кейт. — Ты чего?

Ника шумно выдохнула, провела ладонью по коротко остриженным волосам и криво, с явной попыткой защититься привычным цинизмом, усмехнулась: — Да так… Короче, мы с Лео, кажется, сломали кровать в гостевой спальне. И диван в гостиной. И капот его «Астон Мартина».

— Это мы уже слышали в прошлый вторник, — невозмутимо заметила Милли, поправляя очки. — Твой коэффициент износа мебели превышает все допустимые нормы амортизации.

— Да нет, профессор, ты не поняла, — Ника опустила плечи, и ее голос стал тихим, лишенным обычной бравады. — Мы не просто трахаемся как ненормальные. Мы… пытаемся. Уже полгода.

На террасе повисла мягкая, понимающая тишина.

— И? — тихо спросила Кейт, подаваясь вперед и накрывая ладонь подруги своей теплой рукой.

— И ничего, — зло выплюнула Ника, хотя в уголках ее глаз блеснули предательские слезы, которые она тут же сердито смахнула. — Ноль. Каждые гребаные двадцать восемь дней — одна полоска. Я уже все позы из Камасутры перепробовала, ноги к потолку задирала на полчаса после каждого захода, березкой стояла, пока кровь к башке не приливала! Лео уже устрицы жрет килограммами и витамины пьет горстями, как не в себя. Он шутит, конечно, смеется, говорит: «Ничего, Моро, зато тренировочный процесс приятный», но я же вижу, как он смотрит на тесты. Он после каждого отрицательного ходит с мордой побитого спаниеля.

Ника шмыгнула носом и сжала пальцы Кейт: — Я боюсь, девочки. У меня же за спиной пятнадцать лет профессионального спорта, блокады, сушка, падения на крестец… Вдруг я внутри просто… сломана?

— Так, цыц, — безапелляционно скомандовала Кейт, сжав ее руку так крепко, что у чемпионки побелели костяшки. — Слушай меня сюда, Моро. Ты не сломана. Твое тело — машина, которая выдерживала перегрузки в четыре «G» на льду. Ему просто нужно время, чтобы понять, что война закончилась и можно выдохнуть. Полгода — это вообще не срок.

— Согласно медицинской статистике репродуктивной системы, — мягко, но уверенно включилась Милли, убирая строгий тон, — у абсолютно здоровых пар вероятность зачатия в одном цикле составляет всего двадцать два процента. Полгода — это стандартный адаптационный период. Я сегодня же запишу тебя к лучшему профессору в клинику Нейи, мы проверим гормональный фон и снимем все страхи. Поняла меня?

Ника посмотрела на подруг, шмыгнула носом и вдруг слабо, криво улыбнулась: — Если этот профессор скажет, что мне нельзя пить текилу и материться, я его пошлю.

— Мы ему разрешим тебя связать, — рассмеялась Кейт.

Напряжение спало. Ника вытерла глаза салфеткой, сделала глубокий вдох и вдруг… ее взгляд мгновенно сменился с уязвимого на шкодный, прищуренный и до боли опасный.

Она перевела прицел на Милли, которая как раз аккуратно отпивала эспрессо.

— Так, с моими трубами и с пузом Кейт мы разобрались, — вкрадчиво протянула Ника, уперев локти в стол. — А теперь давайте перейдем к главному десерту. Эмилия Дюбуа. Доктор филологии. Хранительница невинности Латинского квартала.

Милли поперхнулась кофе. Чашка со стуком опустилась на блюдце. — Что?

— Не «что», а «кто», — подхватила Кейт, моментально включившись в охоту. На ее губах расплылась точно такая же хищная дублинская ухмылка. — Рассказывай, профессор. Ромео Беранже. Главный тактический аналитик «ПСЖ» и по совместительству человек, который на нашей свадьбе пообещал зайти к тебе на кафедру ровно в восемь утра.

Милли почувствовала, как предательский, раскаленный румянец заливает ее шею, поднимаясь к скулам и кончикам ушей. Она демонстративно выпрямила спину, натянув на лицо маску абсолютной академической невозмутимости:

— Мы контактируем исключительно в рамках рабочей необходимости. Месье Беранже курирует вопросы безопасности серверов нашего благотворительного фонда и…

— «Месье Беранже»?! — взвыла Ника, хлопая ладонью по столу. — Кейт, ты слышала это?! Она называет мужика, у которого бицепс размером с мою талию, «месье Беранже»! Милли, не придумывай мне тут про серверы! Я видела, как этот шкаф на прошлой неделе забирал тебя из университета. Он стоял у твоего корпуса, прислонившись к черному «Гелику», в этом своем пальто, и смотрел на тебя так, будто прикидывал, сколько секунд тебе понадобится, чтобы сорвать с него рубашку!

— Он просто контролировал периметр! — отчаянно защищалась Милли, поправляя съехавшие очки. — В Латинском квартале сложная криминогенная обстановка!

— Ага, особенно в районе твоей юбки — там обстановка вообще пожароопасная, — сказала Кейт. — Милли, брось. У него на лбу написано, что он хочет разложить тебя прямо на твоих древнегреческих манускриптах и перевести все твои стоны на латынь. Он к тебе подкатывал? Признавайся!

— Нет! — соврала Милли, хотя перед глазами мгновенно вспыхнуло воспоминание: полутемный салон его машины два дня назад, запах кожи и можжевельника, тяжелая ладонь Ромео, накрывшая ее пальцы на рычаге переключения передач, и его тихий, хриплый шепот у самого уха: «Вы слишком много думаете, доктор филологии. Иногда полезно просто отключить приборы».

— Ты врешь, — прищурилась Ника. — У тебя левое веко дергается, когда ты врешь. Он тебя трогал? Целовал? Или этот спецназовец до сих пор соблюдает Женевскую конвенцию?

— Девочки, прекратите, — Милли попыталась вернуть голосу ледяную строгость, хотя сердце внутри колотилось как бешеное. — Ромео — опасный, непредсказуемый субъект с закрытым военным прошлым. Он не вписывается ни в одну систему долгосрочных эмоциональных связей. С точки зрения теории вероятностей…

— О боже, опять ее вероятности! — Кейт закатила глаза и бросила в Милли виноградину. — Засунь свою теорию вероятностей ему в задний карман джинсов, Милли! Мужик прошел за мной сквозь семибалльный шторм и резал бандитов в соснах, а ты боишься, что он помнет твои бумажки? Он на тебя запал. Наглухо. И если ты не сдашься сама, он возьмет твою кафедру штурмом. Светошумовыми гранатами и наручниками.

— Кстати о наручниках, — хмыкнула Ника, подмигнув. — У него точно есть пара тактических. Спроси, ради науки.

Милли задохнулась от возмущения, но ответить не успела.

На стеклянном столике завибрировал ее рабочий телефон. На темном экране высветилось всего одно слово, от которого у нее пересохло в горле:

«Р. Беранже».

Кейт и Ника синхронно вытянули шеи, уставившись на экран, а затем обе уставились на Милли с выражением лиц двух заговорщиц, выигравших джекпот.

— Ну давай, профессор, — сладко протянула Ника, откидываясь на спинку кресла. — Ответь «месье Беранже». Скажи, что твои серверы требуют срочной перезагрузки на дому.

Милли судорожно сглотнула, схватила телефон и, стараясь унять предательскую дрожь в пальцах, провела по экрану, сбросив звонок.

Глава 3. Синтаксис желания

Капли осеннего дождя разбивались о лобовое стекло маленького белого «Пежо», превращая огни вечернего бульвара Сен-Жермен в дрожащие рубиновые и золотые полосы.

Милли вела машину на автомате. Ее пальцы в тонких кожаных перчатках цепко сжимали руль, но мысли были бесконечно далеки от плотного парижского трафика. Телефон на магнитной панели перед ней затих, однако имя на темном дисплее продолжало гореть перед внутренним взором, как выжженное клеймо.

Она знала: сопротивляться этой гравитации было сродни попытке остановить прилив голыми руками.

Память с безжалостной отчетливостью перенесла ее на три недели назад. В то самое утро после свадьбы Кейт и Марко в Сен-Тропе.

Париж. Исторический корпус Сорбонны.07:58 утра.

Аудитория номер четыре на кафедре сравнительного языкознания еще утопала в полупрозрачном утреннем тумане, пробивавшемся сквозь высокие арочные окна. Пахло мелом, вековым дубом парт, пчелиным воском и старой типографской краской.

Милли пришла за сорок минут до начала открытого семинара для магистрантов. Она была в безупречном темно-синем костюме-тройке: строгие брюки со стрелками, шелковая блузка цвета топленого молока, застегнутая на все пуговицы, и тонкие золотые очки, создававшие идеальный барьер между ней и внешним миром.