После развода. Новая семья предателя

Глава 18. Держись, Лера

Нашу большую квартиру на Таганке, машину и дачу Роман оставил мне. Конечно, как гордая и независимая, я могла от всего отказаться, но это бессмысленная и беспощадная тактика, которая ничего никому не докажет.

К квартире, даче и машине мой бывший муж определил для меня с Варькой хорошие алименты, пусть мы и оформили совместную опеку над девочками. Очень серьезные алименты, которые покроют не только расходы на Варю с ее репетиторами, кружками, но и мне позволят вообще не задумываться о деньгах.

Многие бы сказали, что я хорошо устроилась. И что не все мужики после разводов оставляют дорогие машины, элитную недвижимость и содержит от и до.

Моя мама вообще сказала, что я так легко и без сомнений решилась на развод лишь потому, что знала, что Роман не оставит меня на паперти. Что он не будет делить ложки и что он не тот мужчина, который изведет женщину и оставит ее без ничего.

И мне, наверное, стоит с ней согласиться.

У меня не было и мысли о том, что Роман может устроить со мной материальные споры или начнет угрожать, что оставить без трусов.

Но от того, что я осталась с квартирой, дачей, машиной и на содержании, мне почему-то не легче.

Да лучше бы он был типичным жадным мудаком, который забрал из дома даже люстру при разводе.

Потому что тогда моя растерянность и обида переросла в ненависть к бесстыдному уроду-жмоту. Я бы встала на тропу войны, и злость бы на бывшего меня спасла, а так… Так Роман поступил, как должен поступать мужчина, который осознает ответственность за детей и за бывшую жену при разводе в вопросе материального обеспечения.

— Зажралась ты, — в ушах стоит голос мамы. — Теперь он будет содержать тебя и после развода. Вот это ужас.. И что ты тут разыгрываешь из себя всю бедную и несчастную? Твои школьные подруги одни тащат детей, мужей, а ты сидишь и охаешь, какой Рома мудак? Наверное, выходишь в свою оранжерею и в шелках рыдаешь, да?

— Ты мне завидуешь, что ли? Он меня без дочери оставил!

— Да хоть у кого-то мозги работают! Да и что с тобой рядом сидеть, Лера? Ты же малахольная!

Наверное, мама мне завидует. Мой отец никогда не зарабатывал много, никогда не отличался большими амбициями, и мама была вынуждена работать наравне с ним. И даже зарабатывала больше него.

Но мой отец не изменял.

Потому что было лень? Потому что полежать на диване для него было куда приятнее, чем тратить энергию на потрахушки с левыми женщинами?

— Моя мама сегодня, наверное, с горя напьется, — прячу свидетельство о расторжении брака в сумку.

— Мне насрать на твою маму, — Роман ослабляет галстук, — теперь уже официально, — разворачивается ко мне, — одна радость. Теперь мне надо терпеть эту грымзу из-за того, что она твоя мамуля. Нахуй твою маму, Лера, — обнажает зуб в оскале. — Даже не верится, что теперь я могу в пешее эротическое послать все ее вечные просьбы каждое, блять, лето ремонтировать то ее квартиру, то ее дачу.

— А она так тебя защищает, — хмыкаю я. — Ты для нее идеальный зять. И ведь она поддержала твою идею, что я могла проглотить твои измены…

— Мне пора, — Роман обрывает моя гневную речь и спускается по лестнице, одернув полы пиджака. — Поговори о своей маме о том, как она любила бывшего зятя, с психологом.

Я открываю рот, чтоб рявкнуть в его прямую спину, что он козел, но понимаю, что это глупо.

Он же сказал, что не будет со мной вести разговоры о том, какой он моральный урод, и мне надо это принять.

Наблюдаю за тем, как он размашистой походкой направляется к парковке, и глотку распирает ком слез.

Он мне больше не муж.

Нас развели.

И это не шутка.

Это не сон.

Это реальность.

Мы развелись.

Роман сворачивает к своей машине, оттягивает рукав пиджака и смотрит на наручные часы, а после исчезает в салоне авто.

Мы теперь — бывшие муж и жена.

Спускаюсь на одну ступень. Я выдержу. Я смогу без него. Я сейчас не осяду на ступеньку и не разрыдаюсь. Если я себе это позволю, то уйду на дно.

А Романа рядом не будет. Он меня не вытянет.

— Лера, — обращаюсь к себе шепотом, — держись, милая.

Глава 19. Без папы не будет хорошо

Варя насупленно смотрит на свидетельство о расторжении брака. Часы на стене зловеще тикают.

Тик-так.

Тик-так.

За окном тоскливо и пасмурно.

А когда мы с Романом официально вступили в брак, то было солнечно. Ни одного облачка на небе, а сейчас оно затянуто тяжелыми серыми тучами, которые никак не выпустят из себя дождь.

Варя касается указательным пальцем уголка свидетельства, хмурится, а после одергивает руку и молча встает.

Отворачивается от меня, но не уходит.

Сжимает кулаки и медленно вдыхает.

Наверное, и она не верила в то, что мама и папа действительно разведутся. Подростковая надежда ярче и упрямее взрослой.

— Варя, — вздыхаю я.

Мне бы встать, подойти и обнять дочку, но у меня нет сил. Меня будто придавила бетонная плита. Я вообще хочу сейчас лечь у стола, лежать и наблюдать за секундной стрелкой.

Тик-так.

— Варя, все будет хорошо.

— Не будет, — обреченно шепчет она и сжимает кулаки крепче. Аж вздрагивает. — Без папы не будет…

Закрываю глаза.

Вышла бы я за Романа, зная, что меня ждет в браке с ним через пятнадцать лет?

Я бы, наверное, совсем не вышла бы замуж. Родила бы для себя от случайного мужчины и тихо-мирно жила бы.

— Варя, — открываю глаза и смотрю в поникший затылок дочери. — Я, конечно, могла принять решение твоего папы надеть накладной живот, сделать вид, что это ваш братик, придумала бы небылицы, в которые бы вы и все другие поверили…

Варя оглядывается, и я по ее глазам вижу, что я зря была с ней честной. Она бы предпочла ложь и иллюзию того, что в нашей семье все хорошо и что будет внезапное пополнение.

И я понимаю ее, потому что сейчас я сама не хочу сидеть за столом, на котором лежит свидетельство о расторжении брака.

Но это есть цена честности и правды.

— Накладной живот? — едва слышно повторяет Варя.

— Да.

— Папа не хотел развода?

Выдерживаю секунду молчания. Какова вероятность того, что в груди Вари сейчас прорастает росток разочарования во мне, как в матери, которая могла спасти ее мир.

— Нет, не хотел, — честно отвечаю я, — но такое предложение, Варь, меня оскорбило, как жену. Как женщину. Как мать. Это его ребенок. И это последствие его ошибки.

Слабо звучат мои оправдания.

Варя могла бы меня понять, будь постарше и будь у нее опыт в отношениях. Сейчас она смотрит на меня с позиции испуганной девочки, которая лишилась отца и младшей сестры, с которой она была очень близка.

После моей исповеди она теперь знает, что я могла предотвратить трагедию ее подростковой жизни. Сыграй я в игру Романа, то Алинка бы была рядом, и они бы даже не подозревали о том, что на самом деле происходит.

— Представь, что мальчик, который тебе нравится…

— Мне никто не нравится, — тихо отвечает Варя и не отводит от меня укоризненного взгляда.

— Ладно, — прячу свидетельство о расторжении брака в папку, — давай попробуем иначе. Представь, что твоя подруга Лена…

— Я с ней больше не дружу.

— Дослушай меня! — повышаю голос. — Не перебивай. Представь, что твоя подруга Лена втайне от тебя пошла гулять с другими девочками! С теми девочками, с которыми у тебя вражда. Лена хорошо погуляла, но наступила в собачье говно! И приходит к тебе и говорит: Варь, мы же такие хорошие подруги. Помой мои туфли о собачьего говна!

Я резко замолкаю, потому что так громко кричу, что сводит голосовые связки. В горле начинает першить.

Я все-таки сорвалась.

Варя молчит.

— Прости, я не должна была так кричать, — прижимаю холодную ладонь ко лбу. — Варюш, мне сейчас сложно, а ты ведь уже девочка взрослая.

— Я хочу сегодня к папе, — голос у Вари бесцветный, — и Алинке.

— Что? — сипло спрашиваю я. Мне словно дали резкую и пощечину. Замираю. — Зачем?

Вот и вторая дочь решила сбежать от истеричной матери?

— Ты же говорила, что я могу видеться с папой, — бесцветно шепчет Варя. — Приезжать в гости. Ночевать. И даже жить.

Глава 20. Это твоя ошибка

Наблюдаю на крыльце, как Роман пытается забрать у Вари сумку с вещами. Она дергается от него в сторону, затем следует долгий зрительный контакт, после которого Варя все же отдает сумку отцу.

Почти швыряет.

Тот вздыхает и торопливо обходит машину. Перед тем как открыть багажник, он задерживает на мне острый и внимательный взгляд.

Это взгляд не о тоске или сожалении. Он вообще не об эмоциях.

Это изучающий и сканирующий взгляд.

Роман сейчас оценивает, насколько я в себе. Ему пришлось со мной научиться выискивать и замечать во мне тень, которая может меня сожрать.

Я поэтому и вышла, чтобы показать ему, что я держусь. Если бы я поступила, как мне хотелось, а именно вытурить Варю из квартиры, а самой запереться в комнате, то думаю для Романа это стало звоночком.

В прошлый раз я тонуть начала именно с момента, когда молча заперлась в комнате, и Роману пришлось выломать дверь.

Со мной в порядке, милый.

Насколько это возможно для женщины после развода.

Варя прячется в салоне машины.

Роман ведь мог прислать за ней водителя. Хотя нет. Не мог. Сейчас ему важно показать, что он сорвется в любой момент и самолично прикатит за любимой доченькой.

Я должна отпустить дочерей без обид и ревности. И без обвинений, что они бросили меня и что они меня не любят.

Я — мама. Меня нельзя бросить, и я у них всегда буду. Даже тогда, когда они делают выбор не в мою пользу и когда делают больно.

Я буду всегда.

А вот с папой у них большие сомнения. Надрывная привязанность требует с их стороны контроля за отцом, которого можно потерять, ведь там на стороне будет третий ребенок.

Варя и Алина боятся, что ребенок от Наташи заменит их, если они его оттолкнут. Папа уйдет с головой в заботы о братике или сестричке, и ему будет не до истеричных старших дочерей.

Ими движет страх.

Я должна это понять и принять, а не уходить в обвинения, ревность и злость, но как это тяжело.

Роман прерывает наш зрительный контакт и закидывает в багажник сумку Вари, но не торопится захлопывать багажник.

Я могу сейчас уйти?

Я же передала Варю ему в руки и показала себя, что все еще стою на ногах и функционирую.

Ну да, бледная. Да, глаза опухшие от слез, но под одеялом не спряталась и не отключилась от реальности.

Я проживаю развод.

Проживаю все эмоции, и не отказываюсь от них.

Разворачиваюсь и шагаю к входной двери подъезда. Не думаю, что надо с Романом словами прощаться.

Может, чуть позже я смогу держаться отстраненной вежливости, но не сейчас.

Прикладываю магнитный ключ к панели домофона, раздается писк, и я тяну дверь за холодную ручку.

— Мама, блин! — лети в спину возмущенный голос Алинки. — А меня подождать?

Я недоуменно оглядываюсь.

Из машины выглядывает Алина:

— Дай минуту!

И опять прячется в машину.

Роман привез Алину? Перевожу на него взгляд, а он вытаскивает из багажника желтый рюкзак Алинки и какую-то коробку в белом полупрозрачном пакете.

И шагает к крыльцу.

Рожа — невозмутимая.

— Ты Алину привез? — спрашиваю я, когда он подходит к ступеням.

— Как видишь, — поднимается на несколько ступенек. Смотрит на меня и хмыкает. — Одна радость. Поделки из листочков, палочек, шишек и всякого другого дерьма на тебе.

Вот он уже на крыльце. Протягивает рюкзак, а я, как бы сказала Варя, жестко туплю. Я не ждала Алинку.

— Или мне самому занести? — предлагает Роман и немного прищуривается.

— Нет, — я нервно и несдержанно выхватываю рюкзак, и наши ладони все же соприкасаются мизинцами.

И на моей коже будто остается ожог.

— Я сама занесу, — закидываю рюкзак на одно плечо. Тяжелый. — Что в коробке?

— Листочки, веточки и несколько жутких ежей из шишек и пластилина, — протягивает пакет с коробкой. — И, пожалуйста, Лер, никакой острой лапши. Алинка уже на этой неделе ее ела. У нас с ней уговор — раз в неделю.

— Почему она с тобой не осталась?

— По-моему и так все ясно, Лер, — в голосе Романа проскальзывает холодная и острая сталь. — Теперь так и будет. Одна у меня, вторая у тебя.

Я аккуратно забираю пакет с коробкой у Романа, который оправляет рукава пиджака, вглядываясь в мои глаза:

— Слушай, я тогда на этой неделе попытаюсь Варе показать новую школу. Алинка согласна перевестись. Ты с Варей говорила по этому поводу?

— Нет, — честно и немного раздраженно отвечаю я. — Ты думаешь, школа ее проблема?

— Я тебя понял, — разворачивается, вновь безапелляционно обрывая мои возмущения. — Я сам поговорю.

— И тебе о многом с ней придется поговорить! — зло выплевываю я. — И смена школы — это тоже твоя ошибка! А еще тебе надо не только с дочерьми говорить!

— Я в курсе своих ошибок, — даже не оборачивается, — но спасибо, что напомнила. Я так понимаю, — на последней ступеньке он все же оборачивается, — ты хочешь со мной поскандалить и порадовать соседей новыми сплетнями? Я, конечно, потом тебе помогу продать квартиру.

— Алина! — повышаю голос, уязвленная замечанием Романа. —Все, я домой!

Глава 21. Когда станет понятно

Лепить надо не только ежей из шишек, а целую лесную деревню с хижинами и даже рынком.

Разминаю в пальцах пластилин:

— Алина, нельзя проконтролировать взрослого человека.

Молча склеивает вместе веточки.

— И если уж на то пошло, то лучше бы для всех нас было, если бы вы с Варей вместе жили сначала у меня пару недель, потом у отца. Это бы и была та самая совместная опека, о которой мы и договорились.

— Нет, мам, — подхватывает новую веточку со стола.

— Вы с Варей должны быть вместе, а не раздельно.

— Может быть, потом, — пожимает плечами. — Не сейчас.

Приклеиваю кусочками пластилина скорлупки фисташек к желудю. Это должна быть мышка.

— Что значит потом?

— Когда все будет понятно.

— Алина, — начинаю терять терпение, — поясни, пожалуйста.

— Когда будет понятно, что с папой, — поднимает на меня мрачный взгляд, — и с Наташей.

Я чуть свою уродливую мышку с большими ушами не роняю. От взгляда Алины по спине пробегает холодок.

И сейчас она очень похожа на отца.

— В каком смысле? — тихо спрашиваю я. — А разве с ними не все понятно, Алина? Он покупает дом для Наташи, которая скоро родит ребенка…

— Я Наташу так и не видела, мама, — тихо по слогам повторяет Алина и взгляда не отводит, — и папа о ней ничего не говорит. И дом он давно хотел, мама. Разве нет? Это ты не хотела уезжать из этой квартиры.

— А где тогда Наташа?

— Я не знаю. Она сейчас с нами не живет.

— Я ничего не понимаю, — растерянно говорю я.

— Вот я и говорю, мама, когда все будет понятно, — Алина берет очередную веточку.

Тянусь к кучке желудей.

Рома запер Наташу в каком-нибудь подвале, пока та не родит, а после отберет ребенка?

Он действительно может так поступить с молодой матерью?

Боюсь, что да.

Либо Наташа пока тоже выжидает развития событий. Девочки свыкнуться с мыслью, что родители развелись, дом купят, обустроят детскую, и тут явится она. Уже с розовощеким младенцем на руках.

Зачем ей сейчас лишний стресс от девочек-подростков, которые начнут ее изводить, верно?

Она должна доходить положенный срок в спокойствии и без вот этой беготни Алины и Вари.

— Бесит! — рявкает Алина и ломает склеенные веточки, а затем отбрасывает их в стороны. Скрещивает руки на груди, раздувает ноздри и отворачивается, повторяя. — Бесит!

— Алина…

— Кому все это надо?! — указывает на кривые и косые поделки. — Мне не надо! Получу двойку и ладно!

Кажется, я поняла, почему Роман был раздражен, когда говорил о веточках, шишках и пластилине.

Злость на отца в Алине перевесило ее благоразумие.

— Ты же отличница, Алина, — осторожно начинаю я.

— Буду двоечницей!

Замолкает, скрипит зубами и, насупившись, возвращается к клею и веточкам:

— Она же уже скоро родит, да?

— Должна.

Опять ломает веточки, поджимает губы и молчит. Может, правда к херам собачьим весь этот лесной городок? Какие к черту ежики и хижины, если у нас тут в семье такая трагедия творится?

— Я знаю, что это из-за меня ты больше не можешь… что из-за меня… — по щекам катятся крупные слезы детской вины, — ни братика, ни сестрички…

— О, господи, — сгребаю Алину в охапку. — Алина, просто так случилось. Никто не виноват. Милая моя…

— Я хочу, чтобы мы опять все были вместе, — воет в мою грудь.

— Теперь все будет иначе, Алина, — задерживаю дыхание, чтобы самой не разрыдаться. — Не будет вместе, и нам надо это принять.

Если Роман мне ничего не собирается разъяснять, то я, пожалуй, должна сама пообщаться с Наташей и понять, что происходит.

И какие у них планы.

А еще я хочу посмотреть в эти лживые глаза и спросить, счастлива ли эта милая и улыбчивая стерва тому, что разбила нашу семью?

Алина отстраняется от меня, вытирает слезы и шмыгает.

— Со мной папа тоже не говорит, — вздыхаю, — и раз так, то я, пожалуй, сама с Наташей побеседую. Чтобы хоть немного стало понятно.

Глава 22. Мы обе его не знали

Теперь ясно, почему Наташа однажды исчезла с радаров.

Пытаюсь выстроить цепочку событий.

Она могла быть на виду до тех пор, пока живот не выпирал, затем она взяла отпуск. Ну, так было сказано мне, когда я ей позвонила с просьбой отвезти букет цветов на день рождения одной моей шапочной знакомой.

Думаю, что первые три месяца она еще могла не вызывать подозрений, потом отпуск, из которого она явилась к Роману с прекрасной новостью, что беременна и что аборт делать поздно.

Конечно, поздно, и тем временем уже можно сделать тест на отцовство.

И если она пошла на такую хитрость, то вряд ли можно говорить о любви Романа к ее милой и скромной персоне.

Он же мог к тому же сказать, что им пора заканчивать постельные горизонтальные утехи, и она язык прикусила до поры до времени.

Чтобы потом было поздно.

А если бы не было поздно?

Рома действительно бы отправил Наташу на аборт? Или опять же пришел ко мне с гениальной идеей ребенка этого себе оставить?

Думаю, что на ранних сроках отправил бы, и я бы ничего не узнала о его интрижке с помощницей.

Я вслушиваясь в гудки и нервно кусаю ногти.

Будь кто-то другой на моем месте, то я бы заявила, что звонить беременной любовнице бывшего мужа — глупо и даже унизительно, но пусть хотя бы она объяснит, что за за отношения у них были и есть сейчас.

Наташа не берет трубку.

Я перезваниваю.

Опять гудки, которые обрываются тихим голосом:

— Да, Валерия?

Я от неожиданности чуть не роняю телефон. Сердце разгоняется до бешеной скорости и подскакивает аж до корня языка.

Я молчу около нескольких секунд, и говорю:

— Я хочу встретиться.

Наташа почему-то горько усмехается.

— Ну, вы же в курсе, Валерия, что об этой встрече обязательно будет известно Роману?

— Ты мне угрожаешь, что ли?

Опять тихая и снисходительная усмешка, которая меня обескураживает.

— Нет, Валерия, это не я донесу Роману, если вы вдруг реально решите встретиться со мной, а его шавки, которые круглосуточно дежурят у дома моей бабушки, — вздыхает. — И я уверена, что и об этом звонке, ваш муж тоже узнает.

— Бывший муж.

— О, простите, Валерия, — хмыкает. — Бывшего. Точно же. Он же поэтому такой бешеный, да? Он мою бабушку чуть до инфаркта тут не довел своими криками.

— А ты чего ждала?

— Ну уж не того, что он мне начнет угрожать, что брата моего запрячет за решетку, а отца найдут в канаве мертвым, — голос Наташи вздрагивает.

У меня аж холодок по спине от ее слов.

Я знаю, что Роман может быть довольно жестким с подчиненными и посторонними людьми, но вот так?

Или я знала лишь одну сторону своего мужа, а другую он мне не показывал, потому что не за чем чувствительной жене-домохозяйке знать, что он мерзавец с другими?

— Я влюбилась в него, Валерия… Вот и все.

В это я могу поверить.

— Но это никак не оправдывает того, что ты легла под женатого мужика, Наташа.

— Он меня принудил к этим отношениям…

В первую секунду я верю Наташе, а потом я понимаю, что в словах Наташи мало логики.

Принудил и влюбилась?

Принудил, и она решила провернуть с беспринципным мудаком схему с сокрытием беременности?

— Поговорите с ним, Валерия, — Наташа переходит на шепот. — Я не думала… не думала, что у него так сорвет крышу… Если бы знала…

— То что? — тихо спрашиваю я. — Нашла бы другого женатого мужика?

— А к мужу… бывшему мужу у вас нет вопросов? — голос Наташи вздрагивает возмущением.

— Ты была вхожа в мой дом, Наташа. Ты мне улыбалась, приносила тортики.

Молчит, а затем говорит:

— Это не имеет никакого значения, — в голосе Наташи проскальзывает легкое пренебрежение. — Мы обе, Валерия, не знали Романа. Только вас он оставил в покое, а я оказалась в ловушке. И пострадать теперь могут мои близкие. Он сдержит все свои страшные угрозы, Валерия. Он не позволял вызвать бабушке скорую, пока я не согласилась на все его условия.