- -
- 100%
- +
— Ада, я не хочу терять Лилю. Ты ведь знаешь, что я ее люблю.
Я хочу оглохнуть, чтобы не слышать его хриплого голоса.
Я знаю.
Знаю, когда все это случилось.
Господи.
Мы были с Лилей на отдыхе. Месяц назад. Я и она. Матвей отправил нас “помочить ножки в море”, а ему пришлось остаться в Москве ради крупной сделки, которую он вместе со своими юристами вел около года.
Пастухов Юрий, в узких кругах “Карьерный Король”, добивался приватизации заброшенного горно-обогатительного комбината в Ульяновской области.
Сомнительное решение, которое стоило Матвею и его команде бессонных ночей за документами, литров кофе, долгих переговоров и встреч.
Комбинат переходил из рук в руки, большая часть договоров была утеряна, другие составлены с нарушениями, третьи были оформлены на мертвых или несуществующих владельцев.
На финишной прямой сделка могла обойтись без Матвея, но Пастухов уперся рогом: мой муж должен быть. Всю эту канитель он затеял лишь потому, что был уверен в Матвее, как в хорошем юристе и как в человеке. И если он уедет отдыхать, то пошло оно все в задницу.
— Сделки не будет.
Так Пастухов мне и сказал, когда заявился к нам домой. Поставил ультиматум, выпил чая и обрадовал, что его внучка Соня будет в моем классе. Из всех частных школ он выбрал именно ту, где работаю я, потому что:
— Дети должны учиться среди своих.
За всей этой болтовней о первоклашках, за которых я в сентябре должна была взять ответственность, я сама не заметила, как согласилась, что Матвей должен остаться в Москве на сделку.
Он остался, а мы улетели на две недели. После он нас встретил в аэропорту с цветами. Он тогда показался мне немного нервным, подавленным, а он на мое беспокойство оправдался тем, что его вымотал Пастухов и его грандиозный проект по реконструкции.
Хотя какая разница, когда Матвей решил, что имеет право отвернуться от семьи.
Год назад, месяц, недлю...
Будто это что-то сейчас изменит в нашей жизни, которую тоже ждет реконструкция через боль, отчаяние и сожаление о прошлом.
Замираю, когда слышу шаги и обеспокоенный голос Лили:
— Мам! Пап! Я вернулась! Я волновалась, поэтому я приехала!
Сажусь, запахиваю блузку и торопливо застегиваю пиджак, кинув на бледного Матвея испуганный взгляд.
— Да где вы? Поубивали, что ли, друг друга? Кровавых следов не вижу! Уже хорошо!
Смотри с Матвеем друг другу в глаза. Мы в западне. У нас нет времени на то, чтобы подобрать правильные слова о том, что грядет в нашу тихую и мирную жизнь.
— И меня папа Ани подвез, — голос у Лили наигранно веселый, — передавал вам привет. И они нас приглашают на пикник на следующей неделе.
Ее шаги все ближе, и нам не сбежать.
— Мам, — появляется в дверях столовой, — пап? Что вы тут сидите и молчите?
— Ты должна была остаться у Ани, — Матвей медленно выдыхает через нос. — Мы же так с тобой договорились.
— Вы меня потом обязательно в угол поставите, — скидывает капюшон с головы, опускается на пол и садится в позу по-турецки, — ну, рассказывайте, что у вас тут за собрание?
Медленно тянусь к пуговице, подхватываю ее пальцами и прячу в карман пиджака. Затем неловко приглаживаю растрепанные волосы.
— Все плохо? — тихо спрашивает Лиля, и глаза ее тускнеют. — Да?
Глава 6. Наша дочь тебя не простит
У меня язык во рту окаменел, а глотку схватил спазм. Я не могу выдавить из себя ни слова.
Лиля переводит взгляд с меня на Матвея. Глаза тусклые и обреченные. Я хочу ее схватить, утащить и спрятать. Накрыть одеялом, прижать к себе и укачать, как младенца.
— Вы этого мне не скажете, — шепчет она. — У нас же с вами все иначе. Не так, как у других.
— Лиля, — Матвей закрывает глаза. — Прости меня…
— Нет, — ее голос становится тише, и она в ужасе смотрит на меня, — нет… мам…
— Мы тебя любим, Лиля, — глаза болят от слез, что скатываются по моим щекам. — Я и папа тебя любим. Сильно, солнышко, но…
— Нет, — она в ужасе отползает, будто мы обратились в двух чудовищ. — Замолчите.
— Мы… — сипло отвечаю я. — Лиля… Милая… — задерживаю дыхание на несколько секунд и с трудом выдавливаю из себя. — Нас ждет развод. Такое бывает.
— У нас не бывает, — Лиля не моргает. — Мы другие. Нет. Вы любите друг друга. Вы не все. Вы, как оборотни… — она всхлипывает. — Как истинная пара… Вы не сможете друг без друга.
Мне тоже всегда нравилась эта идея истинности в книгах, которые Лиля читала. Крепкая связь, что предначертана самой судьбой и которая тянется через вечность яркой нитью и связывает сердца и души.
Но мы не в сказке. Мы в реальности, а в реальности мужчины предают семьи ради сомнительного удовольствия. Они уходят, бросают детей, делают больно женам. И я уверена, что истинность в книге придумали женщины, которых не раз предавали, и только магия может обуздать бессовестных мужиков.
— Лиля… я… — Макар закусывает губы, медленно выдыхает и поднимает взгляд на нашу бледную дочь, — это моя вина.
— Не-а…
— Да, — его глаза темнеют. — Моя.
— Нет, — упрямо повторяет Лиля.
— Я изменял, — глухо отзывается Матвей, и взгляда не отводит. — Я изменял твоей маме.
Сердце — тонкий фарфор. И оно идет трещинами. Ресниц Лили вздрагивают, губы дрожат.
— Мама права, — голос у Матвея тихий и блеклый, — я должен быть с тобой честным, как бы это ни было больно.
— Нет, — сипит Лиля. — Это неправда.
— Лиля…
— Ты не мог, — она медленно встает и пятится. — Нет, — сглатывает. — Ты любишь маму.
— Если любит, то уже не той любовью, — упускаю взгляд.
Этого разговора не должно было произойти. И во всем этом холодном и липком ужасе я тоже виновата.
Я слишком доверяла Ие. Не увидела того, что она заинтересована в моем муже и не заметила перемен в Матвее. Я не думаю, что у меня были варианты отвратить его от измен, но мы могли разойтись раньше. До того, как он потащил в постель мою подругу.
— Ты не такой, папа, — Лиля переводит взгляд на Матвея. — Ты не мог.
— Такой, — хрипло отвечает он.
— Нет. Я не верю.
— Прости меня, Лиля, — закрывает глаза, и крылья его носа вздрагивают. — Прости.
Лиля загнанно озирается по сторонам, будто ищет поддержки у невидимых друзей, прижимает дрожащую ладонь ко рту и молчит, растерянно глядя на Матвея.
— С кем? — спрашивает она через долгую минуту гнетущего молчания.
Как наша любовь могла прийти к подобному итогу? Как мы это допустили? Каждый из нас ради дочери был готов пожертвовать своей жизнью, а теперь она стоит перед нами и плачет.
— С кем? — повторяет она.
Я не смогу ответить на этот простой вопрос. Ия нянчила ее, пела колыбельные, читала сказки и заплетала волосы.
Какая я дура. Так близко подпустила ее к своей дочери.
— С кем? Говорите, — ее голос дрожит. — Раз мы тут все такие честные. Говорите.
— С тетей Ией, — голос Матвея становится холодным.
Лиля переводит взгляд на меня и шепчет:
— Это неправда.
— Правда, — Матвей похож на человека, которого приговорили к смертной казни.
— Нет! — взвизгивает в истерике Лиля. — Ты не мог! Это неправда! Не ты! Кто угодно, но не ты! Ты не такой!
— Такой! — Матвей повышает голос. — Такой, Лиля, такой! — встает и сжимает кулаки. — Я был с твоей крестной! Ты меня слышишь, нет? Это правда! И ты бы все равно это узнала! Вы обе бы об этом узнали! Не от Ии, так от меня! И я рад, что это вскрылось! Рад!
— Нет!
— Замолчи немедленно! — рявкает Матвей. — Уж сейчас ты можешь со мной не пререкаться и не спорить?!
— Я в это не верю! — отчаянно верещит Лиля и топает ногой.
— Веришь ты или нет, но это было! И будет развод! — Матвей ревет раненым зверем. — Потому что она еще и беременная может быть!
— Это все ложь!
Матвей недоуменно моргает, а затем смотрит на меня в легком ошеломлении:
— Может, ты вмешаешься?
— Лиля, — неуверенно говорю я. — Милая, мне так жаль…
Пусть мы дышим, говорим, но мы, все трое, сегодня умерли. Умерли, как семья.
— Вы меня родили, чтобы потом взять и развестись? — с губ Лили срывается короткий смешок.
Она отказывается верить в жестокую правду, что ее отец изменял мне. Ее мозг просто отсекает признание Матвея и не принимает их.
— Мы родили тебя, потому что любили друг друга, — шепчу я и немного заикаюсь. — Мы не знали, что… что будет так, Лиля. Взрослые могут быть очень глупыми.
— Да вы не глупые, — едва слышно отвечает Лиля и рявкает, — вы тупые!
— Ты как с матерью разговариваешь?!
— Ладно! — шипит Лиля на него. — Это не вы тупые, а ты тупой! Будешь спорить с этим?
— Нет, — цедит сквозь зубы Матвей. — Спорить не буду.
— И Ия твоя тупая, — голос Лили срывается на шепот. Вот-вот разрыдается. — Ненавижу ее… Ненавижу…
Отступает. Я поднимаюсь на ноги, делаю к ней шаг в желании обнять и разделить ее разочарование. Во мне она может быть уверена. Я никогда не предам ее доверия и любви.
— Нет, не трогай меня, — она всхлипывает и убегает.
— Лиля!
Кидаюсь за ней. На лестнице, что ведет на второй этаж, она резко разворачивается ко мне и кричит:
— Оставь меня!
— Лиля… милая… мы это преодолеем. Вместе.
— Вместе?! — она смеется. — Нет больше вместе, мама! А я так не хочу!
— Мне тоже страшно, Лиля, — слабо улыбаюсь, — и я бы тоже хотела, чтобы все было по-другому.
— Он не мог так поступить с тобой, — Лиля качает головой и прячет руки за спину.
— Но поступил.
Она сейчас не подпустит меня к себе. Она прекрасно понимает, что моей вины в ошибках Матвея нет, но подростковый ужас перед будущим иррационален. Она потеряла семью, и в ее глазах мы оба несем ответственность. Я, как жена, должна была уберечь Матвея от неправильных решений. Мы ведь одно целое. Мама и папа. И разве могут быть мама и папа отдельно друг от друга?
Я эгоистично жду поддержки от Лили. Я хочу, чтобы она обняла меня, вместе со мной поплакала и чтобы сказала, что она любит меня и будет рядом. Я хочу опереться на нее, но это неправильно. Я тут взрослая тетка.
— Лиля, я хочу тебя обнять.
— Нет, — она поднимается на несколько ступеней и смахивает слезы дрожащей ладонью. — Не сейчас, мам.
А затем кидается на второй этаж. Вздрагиваю, когда слышу, как хлопает дверь ее комнаты.
Мимо шагает размашистым и решительным шагом Матвей. Поднимается на три ступени, и глухо рычу ему в спину:
— Оставь ее.
— Ты хотела ей сказать правду, — он оглядывается на меня с неприязненным оскалом, — я сказал. И я буду сейчас с ней.
— После всего ты еще смеешь…
— Я буду с ней, — Матвей недобро щурится. — И советую тебе мне не мешать.
— Ты сделаешь только хуже, — в бессилии рычу я. — Будь благоразумным.
Спускается ко мне, подходит вплотную и заглядывает в глаза:
— Благоразумие это по твоей части, Ада. Вот и будь благоразумной и идеальной, а я не вывожу, как видишь. И я сейчас поднимусь к Лиле, а ты посиди и подумай, что потребуешь при разводе.
— Мне ничего от тебя не надо, — зло шепчу я.
— Кто бы сомневался, — недобро усмехается он. — Мы ведь такие гордые.
— Именно.
— И это заводит.
Я заношу руку для пощечины, но Матвей ее перехватывает.
— Будь благоразумной, — шепчет он, — а то твой муж, Ада, на грани. И ты теперь знаешь, что я могу быть подонком.
Отпускает мою руку, и я медленно отступаю, потирая запястье.
— Наша дочь тебя не простит.
— Это ты бы хотела, чтобы она меня не простила, — хмыкает. — Я отвечу перед ней за свои поступки, но не думай, что я позволю тебе настроить ее против меня.
Глава 7. Брюхо вскрою
Лиля лежит ко мне спиной. Свернулась под одеялом в позу эмбриона и молчит. И я молчу. Пялюсь на полку с разноцветными учебниками. Математика, литература, биология…
Накатывают воспоминания, как Лиля в этой комнате сделала первые шаги ко мне и как я кричал, чтобы Ада немедленно пришла. Лиля от моего крика тогда испуганно икнула и удивленно упала на попу.
Ада тогда ворвалась. Бледная и в ужасе, а Лиля засмеялась и вновь неуклюже поднялась на некрепкие ножки.
— Уходи, — шепчет Лиля.
Она не плачет. Голос сухой и надтреснутый.
— Нет, — это все, что я могу ответить.
— А я не хочу, чтобы ты тут был.
— Я знаю.
— Вот и уходи.
— Не могу.
Она должна кричать, плакать и бить меня. Ей по возрасту положены эмоции. Дикие, громкие и яростные, но она лежит под одеялом и не двигается.
— Лиля…
— Когда ты разлюбил маму?
Опускаю взгляд и делаю медленный вдох. Разве я могу говорить о любви к Аде после произошедшего?
И сейчас у меня в груди просто черная и бездонная дыра. Я помню то теплое и светлое чувство, которое меня наполняло, когда Ада целовала меня или когда хватала меня за руку и тащила в темный уголок, чтобы с тихой, но живой страстью отдаться мне.
Сейчас этого чувства нет. Оно исчезло. Когда? Оно меня все еще согревало в аэропорту, когда просил Аду не скучать и обещал, что две недели пролетят быстро, а потом…
— Ты ведь маму любишь…
— Я не имею больше права ее любить, Лиля.
— Я тебя не понимаю, — выползает из-под одеяла, садится рядом и всматривается в мой профиль. — Зачем, папа?
— У меня нет ответа на этот вопрос.
— Тогда уходи.
— Ты всегда будешь моей дочерью, Лиля, — закрываю глаза.
— Мой папа так бы не поступил, — встает и шагает к письменному столу. Опирается о спинку стула и оглядывается. — И изменять маме? Ты серьезно?
Я хочу сбежать, но я этого не сделаю. Лиля должна выплеснуть на меня гнев. Я его заслужил.
— Нашей маме, которой вслед оглядываются! — повышает голос, и я улавливаю в ее голосе страх. — И она не будет одна! Ясно тебе?!
— И будет мне твой новый ребенок никем! Не буду я с ним нянчится! Я его не приму! Никогда и ни за что! И новые кроссовки мне не нужны! Ничего не нужно! И не смотри на меня так! Будешь теперь папой на выходные, да? Будешь на карусельки водить, мороженку покупать, а потом к своей шлюхе пузатой бежать?!
— Я не знаю, что нас ждет, Лиля.
— Я знаю! Я! — в ярости взвизгивает. — Нас не ждет ничего хорошего! У тебя будет новая семья!
— У меня не будет с Ией семьи! — рявкаю я.
— Вот как?! — переворачивает стул. — И от нового ребенка отказываешься?! А смысл всего этого тогда?! А?
— Нет и не было смысла, — опускаю лицо и подпираю лоб руками.
— Вы ведь еще и войну устроите между собой! — Лиля всхлипывает. — Ты ее устроишь…
Поднимаю взгляд.
— Я не хочу всего этого, папа… Ни развода, ни споров, с кем я и в какие дни я должна видеться, ни алиментов… Ничего этого не хочу! — срывается на крик. — Чего я хочу, так это умереть!
— Не смей так говорить, — цежу я сквозь зубы, а у самого руки немеют и холодеют от страха. — Мы придем к миру…
— Какой к черту мир?! — скидывает тетради со стола. — Какой мир?! Для мамы?! Для меня?! Засунь свое мороженое по воскресеньям в жопу! И подачки, чтобы загладить вину!
— Лиля…
— И ты ведь своего выродка притащишь мне, — переходит на рык, — чтобы я с ним подружилась, а тетя Ия будет названивать и звать в гости, ведь мы семья.
— Я тебе повторяю, у меня с ней семьи не будет.
В глазах темнеет от гнева и бессилия перед злым ехидством дочери.
— Желаю ей сдохнуть при родах, — тихо шипит, вглядываясь в мои глаза. — И чтобы на твоих глазах из нее вынули урода.
А это в ней говорят мои гены. Это я в ней сейчас проснулся, ведь я в гневе тоже теряю берега.
В комнату заходит Ада и широко распахивает дверь, намекая, что мне пора уйти.
— Воспитывать пришла? — ярость Лили перекидывается на Аду. — Скажешь, что такого нельзя желать?
— Нет, нельзя, — тихо отзывается Ада. — Мы должны быть выше этого.
— А я не хочу быть выше! Она украла у меня отца!
— Он позволил этому случиться. Моральные качества тети Ии, конечно, под вопросом, Лиля, но…
— Как ты могла всего этого не заметить?! — Лиля выдыхает через крепко сжатые губы. — Ты это допустила!
— Лиля, — встаю и мрачно смотрю на нее. — Мама…
— Тебе-то теперь какое дело? — Лиля язвительно перебивает меня.
— Матвей, оставь ее, — шепчет Ада, и я слышу в ее голосе едва уловимую дрожь.
— Да! Оставь меня! Брось меня! Я ведь тебе больше не нужна! У тебя будет новая дочь! Или сын! А, может, сразу двойня! Почему нет! Давайте сразу тройню! — кидается к книжным полкам и сбрасывает с них книги с криком.
Ада с тихой обреченностью наблюдает за ней, кидает на меня разочарованный взгляд:
— Уходи.
Решительно шагает к Лиле. та в истерике отталкивает ее, затем пытается вырваться из материнских объятий с криками и визгами, которые оглушают меня. И в голове ни одной мысли.
— Тише, Лиля, тише…
— Ты найдешь другого! — вопит Лиля. — Я буду не нужна и тебе!
— Какая глупость, — Ада прижимает ее к себе и оседает вместе с ней на пол. — Ты всегда будешь нужна мне.
Я хочу сказать, что Лиля всегда будет нужна нам, но я выхожу из комнаты, в которой когда-то собирал детскую кроватку. Тогда в лучах солнца рядом сидела Ада, гладила живот и с тихим напевом изучал инструкцию по сборке.
— Я люблю тебя, — тогда сказала она и с улыбкой протянула на раскрытой ладони болтик. — Больше жизни.
Теперь мне этих тихих слов не услышать и не увидеть этой солнечной улыбки. Останавливаюсь и оглядываюсь на Лилю, что в слезах выскакивает из комнаты. Смотрит на меня диким зверенышем, который укусит, если протяну руку.
— Прости меня, Лиля… Я не справился.
— Уходишь? — подбородок дрожит.
— Сейчас мне лучше оставить вас, — с трудом выдерживаю заплаканный взгляд.
Вытирает кулаком слезы, шмыгает и шепчет:
— И куда ты?
— Не знаю.
— К ней, да?
— Если к ней, то я ее прибью, — тихо отвечаю я. — Переночую в гостинице.
— А потом?
— Нам надо всем остыть, Лиля. Сейчас мы можем действительно устроить войну.
— Я не остыну, — опять всхлипывает, — и не надейся.
Делаю несколько тяжелых шагов, и Лиля шепчет:
— Нет… Я так не хочу, папа…
— Прости.
Ускоряю шаг, торопливо спускаюсь под ее вой, который вспарывает мои вены тонкими лезвиями. На крыльце задыхаюсь от боли, что расползается в груди черной паутиной.
Я уничтожил свою семью. И я знал, что к этому все придет. Знал и все равно позволил всему произойти.
И я не могу даже самому себе ответить, почему я решил подпустить к себе Ию. У меня не было к ней любви или тайной страсти, с которой бы я боролся. Она просто однажды пришла, а я ее не прогнал.
С каждой секундой я зверею. Я аж чувствую, как мой мозг покрывается ожогами лютой ненависти к Ие. К этой зеленоглазой змее, что отравила наш брак.
— Убью, мразина, — в голове в который раз щелкает, и я ухожу под волну бурлящей ярости. — Брюхо тебе вскрою.
Глава 8. Ведьма
— Разве можно кого-то так любить? — тихо спрашивает Матвей, сжимая мою руку.
Я и сама не верю в то, что любовь может быть такой. Топкой, всепроникающей и обволакивающей.
— Можно, — шепчу я, вглядываясь в голубые глаза Матвея.
Рассвет. Над озером, которое идет редкой рябью, ползет дымка, а в лесу позади нас щебечут ранние пташки. Скоро небо озарится розовым и оранжевым. Воздух звенит от свежести, на траве вспыхивают росинки.
Кладу руку на живот, и улыбаюсь.
— И ты всегда будешь любить?
— Мне кажется, я тебя всегда тебя любил, — Сжимает мою ладонь крепче. — Только увидел тебя, и всё. Пропал с концами.
— И я тоже, — едва слышно отвечаю я. — Одного взгляда хватило.
— Только Ия была там лишней, — едва заметно хмурится.
— Если бы не она, то я бы убежала, и нашего знакомства бы не случилось.
— Меня бы это не остановило. Вижу цель, не вижу препятствий, — Матвей смеется. — Никуда бы ты не делась.
— И ведь не денусь? — с надеждой спрашиваю я.
Душу касается холодный страх перед будущим, о котором мы ничего не знаем, но в следующую секунду он отступает.
— Нет, не денешься, — с тихой и игривой угрозой всматривается в глаза. — Я на тебя подсел, Ади.
— Ловлю на слове, — шепчу я в его губы. — Если убегу, то догонишь, да?
— Да, — его глаза теплые и уверенные. — Моя девочка.
По венам растекается вязкая патока слабости, и он меня целует. Нежно, глубоко и неторопливо, будто пытается запомнить этот поцелуй на рассвете у лесного озера. И я его тоже запомню. Когда мне будет грустно, то это теплое воспоминание меня согреет.
Замираю, когда чувствую в животе мягкий, но решительный толчок.
— Что? Ади? — глаза Матвея вспыхивают беспокойством.
Я хватаю его руку и прижимаю к животу. Новый толчок, и его глаза округляются. Зрачки расширяются.
— Здоровается, — мое сердце учащает бег.
— А тебе не больно? — с тревожным восторгом спрашивает Матвей и боится выдохнуть.
— Нет, не больно, — я улыбаюсь. — Очень странное ощущение, но не больно.
Матвей опускается на колени и прикладывает ухо к животу:
— Привет.
Новый толчок, но уже ленивый.
— Это папа.
Пропускаю волосы Матвея сквозь пальцы, вслушиваясь в чириканье птиц. Возможно, наши души прошли множество перерождений и вновь встретились, чтобы опять прожить жизнь вместе.
— Тебе очень повезло, — шепчет Матвей, — у тебя такая красивая мама.
— Да и папа тоже ничего, — смеюсь я.
— Короче, мы тут такие оба красивые очень ждем тебя, — его голос полон нежности и любви. — И уже тебя очень любим. Слышишь?
Новый толчок, и Матвей поднимает глаза:
— Мне было сказано, что нас тоже любят.
— Да ты что?
— Без вариантов.
Встает, притягивает меня к себе и хрипло шепчет:
— Люблю тебя. Как же я тебя люблю.
— Как? — хитро спрашиваю я, желая сладких подробностей.
— Бесконечно, Ади.
Тянется поцеловать, и из кустов выныривает Ия:
— Вот вы где!
В глазах Матвея пробегает легкое раздражение.
— Я там вам кофе сварила, — Оправляет футболку и встряхивает волосами, переступая через сухую узловатую корягу. — Зову. Зову, а вы молчите.
— Мы пораньше проснулись, и не стали тебя будить.
— Заглядываю в палатку, а вас нет, — собирает волосы в хвост. — Я аж испугалась. Вдруг медведь утащил?
— Какой тут может быть медведь, Ия? — снисходительно спрашивает Матвей. — Белки, максимум.
— Как там наша красотка, — Ия подплывает ко мне, касается живота и воркует. — Как ты, милая?
— А, может, мальчик, — поправляю запутанные волосы на затылке.
— Девочка, — Ия подмигивает мне и решительно шагает к воде. — Будет девочка, — оглядывается, — точно я тебе говорю. Я же уже говорила, что я из потомственных ведьм.
— Прекрати.
Смеется и стягивает футболку:
— Искупаемся?
Мне нравится цвет ее бикини. Бирюзовый. Яркий такой в предрассветной серости.
— Я, пожалуй, пас, — ежусь. — Вода холодная.
— Ты тоже струсишь? — переводит взгляд на Матвея. — Давай! Взбодримся!
— Струшу, — спокойно отвечает Матвей, зевает и шагает прочь, утягивая меня за собой. — За кофе спасибо, конечно, но мы сейчас на ромашке сидим.
— Какой ты зануда, Матвей.
Оглядываюсь и слабо улыбаюсь Ие, которая закатывает глаза, скидывая на мелкий влажный песок тонкие хлопковые штаны:
— Скучные вы.
— А мы тебя и не звали.
— Матвей, — шепчу я. — Ты чего?
— И ты за этого буку замуж вышла, — Ия со смехом бежит в воду, поднимая веер брызг.
Матвей уводит меня в лес.
— Она хорошая, — говорю я. — Громкая, конечно.
— И наглая, — недовольно цыкает.
— Но без дурных помыслов.
***
Выныриваю из воспоминаний. Сижу среди разбросанных учебников, и слышу надтреснутый шепот Лили, которая стоит у окна:
— Уехал.
— Хочешь какао? — мертвым голосом спрашиваю я.
— Нет.
— Я его все равно приготовлю, — встаю, сжимая переносицу. — Ты его любишь.
Молчит, и я выхожу из комнаты. На несколько минут приваливаюсь к стене и спускаюсь на первый этаж. Мне надо себя чем-то занять, чтобы отвлечься, а то мне кажется, что любой мой выдох может окончиться смертью.
Какао выходит у меня лишь с третьей попытки. Испортила два пакета молока и три упаковки какао-порошка.
Разливаю ароматный шоколадно-молочный напиток по кружками, и на кухню входит Лиля. Лица не видно из-за капюшона.
— Я звонила папе.
Отставляю ковшик с остатками какао на деревянную доску.
— И он не отвечает… мам… — всхлипывает, — а вдруг что-то случилось?
Глава 9. Главное - пережить эту ночь
— Бери этот, — Ия указывает пальчиком на оранжевый купальник.
— Не слишком ли вызывающе?
— В этом и смысл, — выхватывает из моих рук яркое бикини и плывет к стойке, — мы берем этот.