- -
- 100%
- +
Живой.
Поднимаюсь и выхожу из комнаты к Матвею, а затем в страхе прижимаю ладонь к губам, чтобы не закричать. Его рубашка вся в кровавых разводах. В свете блеклых бра на стене он походит на бледного маньяка, который сейчас мне шею свернет.
— Спокойно, — он разворачивается и шагает к нашей, — я никого не убил. Разбил машину и сбил собаку.
— Собаку? — шепчу я.
— Да, — расстегивает рубашку. — Белую такую. Пушистую. Выскочила и… Заберу ее, если хозяев не найду…
Я ничего не понимаю, и мне остается только следовать за Матвеем бледной тенью.
— Я соберу вещи, приму душ и уеду, — заходит в спальню, скидывая рубашку, которую я машинально подхватываю.
В нос ударяет запах мочи, крови, пота и псины. Аж глаза режет.
— Я так устал, Ади, — он разминает плечи и вскидывает лицо к потолку. — Смертельно устал. От всего. И это не попытка оправдаться.
— А звучит именно так…
— Даже если это было так, то это не имеет никакого значения, — оглядывается.
— А что имеет?
— Не тирань меня, — цедит сквозь зубы, за долю секунды переменившись в лице. Медленно выдыхает. — Не сейчас, Ада.
— Ты ведь даже стыда не чувствуешь.
— Нет, не чувствую, — не спускает с моего лица какого-то дикого взгляда. — А какой в нем сейчас смысл, Ада? Это что-то изменит?
— Нет.
— Я чувствую лишь злость. Одну лишь злость. И ничего кроме нее у меня сейчас нет. Ничего. Я был счастлив с тобой, а теперь этого не будет. Ни при каких обстоятельствах.
— Чего тебе не хватало?
— Мне всего хватало.
— Тогда я… ничего не понимаю, Матвей, — тихо и истерично посмеиваюсь.
— Ия просто пришла и всё.
Он сжимает кулаки и медленно выдыхает, скрипнув зубами, будто ему очень больно.
— И все?
— Да. Мне нечего объяснять, Ади, — потирает лоб, а затем снимает с пальца кольцо.
У меня, кажется, сердце останавливается в этот момент, и перед глазами комната расплывается.
— Я любил тебя, — откладывает кольцо на комод к шкатулке с украшениями.
— И я тебя, — мертвым голосом отвечаю я.
Он вновь оглядывается. Он не попросит прощения, потому что сам знает, что происходящему между нами нет оправдания, и лишние слова, если они не изменят прошлого, бессмысленны.
— У нас все будет хорошо, — шепчу я, а в глотке будто застрял булыжник. — Иначе, но хорошо.
Я стягиваю обручалку и кладу его рядом с кольцом Матвея.
— Первый шаг мы сделали.
Глава 15. Ты - слабак!
Я выхожу из комнаты. Приваливаюсь к стене и прижимаю руку к груди. А в ней уже не дыра, а бездонная брешь, и она меня засасывает.
Мы сделали первый шаг. Самый важный и самый сложный.
Сняли кольца.
Пусть не на бумаге, но в душе мы друг другу не муж и жена. Мы подвели черту и перешагнули ее. И сделали это вместе, глядя друг другу в глаза.
Я мечтала о совместной старости, а сейчас моя милая фантазия о старичке в саду у кустов с помидорами и чашке с горячим чаем, за которой тянутся морщинистые и любимые руки, разбита на мелкие и острые осколки.
— Па вернулся? — в коридор выглядывает бледная Лиля. — Живой?
Не дожидается моего ответа и кидается в нашу с Матвеем спальню.
— Пап!
— Привет.
— Вещи собираешь? — глухо спрашивает Лиля, и я закусываю кончик языка, чтобы отрезвить себя болью. — И куда…
— В одну из корпоративных квартир, — глухо отвечает Матвей. — И поближе к офису будет… Хотя я возьму отпуск на пару недель. Толку от меня сейчас никакого. Лиля… Я пойму, если ты… Не захочешь меня видеть…
— Пап, — Лиля всхлипывает.
— Но я буду настаивать на совместной опеке, искать с тобой встреч, и участвовать в твоей жизни. Да, ничего не будет, как прежде, но я останусь твоим отцом, а ты моей дочерью. Никто из нас сейчас не понимает, как мы будем жить дальше, и нам всем…
— Она тебя приворожила.
Я уже сама готова поверить в любую глупость, если это хоть немного стянуло во мне черную рану.
— Прекрати, — голос Матвея становится тверже. — Ты умная девочка…
— У нее была твоя фотография!
— Лиля, — Матвей понижает голос до гневных ноток, — я не буду поддерживать этот глупый и нелепый разговор.
— А я своего мнения не поменяю, — упрямо говорит Лиля. — Ты не такой.
— Да у меня снесло крышу, Лиля! Но не из-за приворотов! И меня до сих пор несет! Я устал!
— Не ори на меня!
— А ты включи мозги, Лиля, — хрипло отвечает Матвей. — Или ты еще в Деда Мороза веришь?
— Может и верю!
— И что же ты кроссовки новые у меня просишь, — Матвей неожиданно смеется, — а не у Деда Мороза или, не знаю, у какого-нибудь лепрекона? Или, может, тебе пошептать и подуть на свечку? М?
— Да не нужны мне твои кроссовки!
— Да не о них речь! Тебе тринадцать лет! Вот и веди себя на тринадцать лет! Да, наш брак с твоей мамой развалился! Каждый день подобное происходит, и никто не умер! И ты не умрешь! И мама не умрет! И я не умру! Да, больно и обидно, но не смей, Лиля, скатываться в чухню с приворотами, колдовством и прочей ересью!
— Видеть тебя не хочу!
— Вот! — Матвей рявкает. — Это ты и должна пережить! Гнев и ненависть!
— Козел! Вот и катись к своей шлюхе!
— Такого удовольствия я ей не доставлю, — Матвей хмыкает.
— Ну да! — взвизгивает Лиля. — Ты же ей уже доставил удовольствие!
— А вот это лишнее!
— Ну мне же тринадцать! И о том, откуда берутся дети, я в курсе, папуля! — ехидно отвечает Лиля. — Что, она тебя своими дойками заворожила? Конечно! Мама-то наша всегда строго и скромно одевается, а эта мразь… Ты похотливый урод! Вот ты кто! Обычный мужик! Обычный мужик, который устал от семьи! У которого мозгов нет! Ну что?! Так лучше?
Матвей в ответ молчит, а я закрываю глаза.
— Слабак! Ты слабак! Вот кто ты!
Лиля вылетает из спальни и рявкает:
— И дом останется у нас! Вот еще я школу не меняла из-за твоей гадины! Проваливай на все четыре стороны!
Резко разворачивается и возвращается в спальню:
— И я больше ни слезинки не пророню из-за тебя! Понял меня? И я тебе не желаю счастья! И жить я буду с мамой! И ты предал нас двоих! Ее и меня!
— Я знаю.
— Пошел ты!
Опять выбегает из комнаты, тяжело дышит и смотрит на меня, разъяренным волчонком:
— Ненавижу его!
С улицы раздается долгий сигнал автомобильного клаксона, и Лиля бросается к лестнице с тихим и отчаянным рыком:
— Он приехал с этой стервой!
Глава 16. Чуйка
Но нас у белого внедорожника с грязными каплями на капоте и боках под предрассветным небом ждет не Ия.
Нас ждет Юрий Пастухов.
В бархатном халате и домашних тапочках. Лиля резко притормаживает на крыльце, и я выхожу вперед, чтобы спрятать ее за своей спиной.
— Почти доброе утро, — Юра расплывается в улыбке.
В халате он выглядит толще, чем обычно. Все-таки рубашки и пиджаки подсобирали эту тушу, которая сейчас вальяжно подплывает к крыльцу.
— Разбудили?
— Что вы тут делаете?
— Матвея жду.
Минута недоуменного молчания, и я спрашиваю:
— И?
— И все, — пожимает плечами.
— Диалога с вами не выйдет, да?
— Отчего же? — Юра хмурится. — Какие вопросы, такие ответы.
— Иди в дом, — шепчу я Лиля, которая выглядывает из-за моего плеча.
Я не доверяю Пастухову. Он человек большого бизнеса, а в нем много жестокости, лжи и манипуляций.
— За папку волнуешься? — Юра щурится на Лилю, которая молча поджимает губы.
— По глазам вижу, что волнуешься, — беззлобно усмехается, — но каждый уважающий себя мужчина хоть раз в жизни должен после скандала с женой собрать манатки и гордо уехать, — замолкает и с тихой угрозой продолжает, — чтобы мозги прочистить.
Переводит взгляд на меня:
— Он не буянил?
— А должен был?
— А ты как думаешь, Ада?
Есть милые улыбчивые толстяки, и это совсем не про Юру. Он разжиревший крокодил, который проглатывает на завтрак, обед и ужин по человеку.
— Он уже свое отбуянил, — тихо говорю я.
— Наивная печенюшка, — хмыкает Юра. — Отбуянил бы, я тут не стоял. И поэтому я его и увезу, чтобы он херни не наворотил с тобой.
— Уже наворотил, — отвечаю я.
— О, милая, — Юра поглаживает щеку, — сунуть в кого-то свое хозяйство — это еще не наворотить дел. Есть вещи, куда хуже банальной измены.
— Измены с лучшей подругой, — цежу я сквозь зубы.
— Будто у подруг при дружбе все отверстия зарастают, — Юра смеется.
— Здесь моя дочь, — медленно выдыхаю я.
— Да, я вижу, — пожимает плечами. — И я думаю, что она уже в курсе того, для чего мужчина и женщина…
— Хватит, — сжимаю я кулаки.
— В курсе, — тихо отвечает Лиля.
— Знаешь, Ада, — Юра не сводит с меня изучающего и цепкого взгляда, — за моими плечами три развода. И каждый раз сносило крышу, и это при том, что у меня не было общих детей, любви…
— И тут нет любви.
— Дура, — цыкает Юра.
Я возмущенно вскидываю бровь:
— Простите?
— Дура, — четко повторяет Юра по слогам. — Теперь расслышала? Или мне еще раз повторить?
Хочу на нем сорваться. Накричать, закидать оскорблениями и выпустить весь гнев, который клокочет в груди, но вместо этого я невесело усмехаюсь:
— Ну, так-то дура, да. Не будь дурой…
— Тебя не в ту степь понесло, — Юра качает головой.
На крыльцо выходит Матвей. Отступаю с его пути, а он притормаживает и смотрит на меня, крепко сжимая ручки дорожной сумки. Мне бы отвести взгляд, но я не могу.
— Уезжай, прошу… — глухо шепчу я.
Его глаза звереют и темнеют гневом, крылья носа вздрагивают, и он медленно выдыхает. Его дергает вперед ко мне, будто его пробивает разрядом.
— Матвей, — тянет Юра. — У нас был уговор, что ты себя ведешь прилично и без фокусов.
А Матвей тяжело сглатывает, разъяренным зверем всматриваясь в мои глаза, и я пошевелиться не в силах.
— Пап, — с затаенным страхом шепчет Лиля, и Матвей, дернув головой, оглядывается. — Ты меня пугаешь.
— Понял.
Спускается, и Юра терпеливо распахивает перед ним заднюю боковую дверцу. Закидывает в салон сумку, медлит несколько секунд и ныряет в кожаное нутро внедорожника.
Юра захлопывает дверцу, неторопливо обходит машину и оглядывается со снисходительной насмешкой:
— Не зря ты тогда так настаивала на том, чтобы Матвей поехал в отпуск. Чуйка все-таки сработала?
Глава 17. Но не от тебя
Я не должен уезжать.
У меня ведь есть возможность переиграть ситуацию в своих интересах.
Любого человека можно поставить в безвыходное положение, прогнуть, задавить и удержать рядом, но…
Но это уже не будет той семьей, где спокойно, легко и уютно.
Хотя “спокойно, легко и уютно” перестало быть уже после возвращения Ады. Этот месяц был тоже своим кругом ада.
Кругом лжи, притворства и бессонных ночей.
Каждую ночь рука Ады на моей груди жгла калёным железом, а ее вдохи и выдохи отсчитывали секунды и минуты до момента истины.
Я должен был сам признаться, но…
Но я просто не мог.
И на что я надеялся?
Даже если бы Ия промолчала, то мы бы с Адой все равно пришли к разводу. Я отравил наш брак, и он уже начал гнить.
У нас не было шанса на то будущее, которое у нас еще было до того вечера, когда я пустил в дом Ию.
***
— Слушай, — шепчет Ада и накрывает мою ладонь своей.
На экране телевизора титры, на наших ногах — теплый и мягкий плед.
— Что?
Я почти засыпаю, и Ада разворачивает мое лицо к себе. Тревожно. Вглядывается в глаза и серьезно шепчет:
— Мы посмотрели с тобой такой дурацкий фильм. И признаюсь, я зря тебя заставила его смотреть со мной.
— Я бы не оставил тебя наедине с этим шедевром, — привлекаю ее к себе, и она кладет голову мне на грудь. — Может, это фильм из тех, чей смысл можно понять через годы.
Ада тихо смеется:
— Как поймешь, то расскажешь мне.
***
Не будет в нашей жизни больше дурацких фильмов по ночам. Именно в этом и есть смысл тех трех часов.
— Хорош там рычать, — фыркает Юра. — Тоже мне трагедию развели.
Откидываюсь назад, приглаживаю волосы и закрываю глаза. Машина съезжает на грунтовую дорогу, и мягко подпрыгивает на глубокой выбоине.
— Самое время пошутить, что я вывожу тебя в поле, чтобы закопать.
— Какие шутки, Юр?
— Подбери сопли, а.
— Я любил жену! — рявкаю я. — Ясно?! И я против развода!
— Да вот сдался ты ей сейчас такой психованный! — Юра тоже повышает голос. — Вам по разным углам проораться надо, или ты в запале своей великой любви ее убьешь! Нет, конечно, можно жену и в подвале запереть, на цепь посадить, но это не в твоем стиле!
— Я в курсе.
— Тогда мы решим сначала вопрос с твоей агрессией, как нам было посоветовано, а то ты устроишь такой цирк для дочери и жены, что они тебя точно возненавидят.
— Что ты ко мне прицепился?
— Во-первых, это не я посреди ночи к тебе явился, а, во-вторых, я пока не нашел того юриста, который бы тебя заменил. Я в поисках, Матвеюшка. И, в третьих, мне скучно, а тут такие страсти, — одобрительно хмыкает. — Развлекаюсь я так.
Через пять минут мы подъезжаем к автосвалке. Юра паркуется у ворот из рабицы, и сигналит. Из сторожки выглядывает щуплый старик, недовольно щурится и лениво выходит с термосом в руках.
— С утра пораньше с женой посрался? — открывает калитку, когда Юра выползает из машины.
— Не я.
Покидаю салон и с тоской смотрю на старые разбитые машины. Старик окидывает меня взглядом, хмыкает под нос и прикладывается к термосу.
— Пошли снимать стресс, — Юра хлопает меня по плечу и шаркает тапочками к калитке.
Мы петляем среди машин, и выходим к пяточку, который заставлен телескопными телевизорами, компьютерными мониторами, принтерами, столами, на которых расставлена грязная старая посуда.
— Держи, — старик протягивает мне прозрачный пластиковый шлем и белый комбинезон. — У меня тут все по технике безопасности.
Недоуменно оглядываюсь на Юру, который в руках с жуткой улыбкой держит кувалду.
— Вот тут, Матвеюшка, ты можешь себя совершенно не сдерживать.
— Он тут каждую неделю, — старик зевает. — Как с женой поругается, так приезжает.
— У Матвеюшки развод маячит.
— Тогда можно и тачки покрошить, — старик кивает на три развалюхи по правую сторону. — Стекла целые. Это, можно сказать, большая удача.
Выхватываю комбинезон. Торопливо и неуклюже облачаюсь в него, натягиваю на голову капюшон и надеваю шлем. От моего выдоха пластик немного запотевает.
— Ты потерял семью, Матвей, — Юра вкладывает мне в руки кувалду и медленно разворачивает меня к телевизору, что стоит на лакированном столе. — Ты мерзкий и подлый кобелина, который умрет в старости одиноким и очень грустным. И это только твоя вина… — замолкает и добавляет шепотом, — а бывшая красавица-жена выйдет второй раз замуж и родит парочку розовощеких карапузов, но не от тебя.
Глава 18. Получай, гадина
— Пойду, — Лиля встает со ступеньки, — школу-то никто не отменял.
— Глупости, — поднимаю на нее взгляд. — Какая школа, милая?
— А тебе на работу надо.
— Мы можем остаться сегодня…
— Чтобы что? — вскидывает бровь.
Я на несколько секунд теряю дар речи от того, насколько она похожа сейчас на Матвея в своей отрешенной мрачности.
Я не смогу ее насильно укутать плед и заставить прожить трагедию рядом со мной со слезами и горячим чаем. И понимаю, что надо искать для дочери психолога.
— Я тогда завтрак пойду готовить.
Мне остается сейчас только быть для Лили мамой. Не подругой, а мамой, которая приготовит завтрак, как готовила его каждое до всего этого безумия.
— Есть особые пожелания? — встаю и слабо улыбаюсь.
Лиля хмурится, и я понимаю, что она сейчас борется с желанием психануть и послать меня под новой волной злости далеко и надолго.
— Я не знаю, — шепчет она и отводит взгляд. — Давай яичницу.
— Иди сюда, — привлекаю ее к себе и прижимаюсь щекой к макушке, которая пахнет клубничным шампунем. — Я люблю тебя.
Она не сопротивляется и не фыркает. И кажется, что и жизни сейчас в ней нет.
— Лиля, — шепчу я. — Обязательно станет легче. И это правда. Сейчас главное - не натворить глупостей и помнить, что у нас будет завтра, послезавтра и много других дней. И там будет радость.
— Мы тоже виноваты… Мы не должны были уезжать без него… — жалобно всхлипывает. — И ты ведь не хотела ехать. Это все я… Мне же были нужны дурацкие фотографии для тупых понтов…
— И ведь хорошие фотографии получились, — с губ срывается истеричный смешок.
Обе замираем, когда слышим трель домофона, а затем кто-то стучит в калитку.
— Ада, — раздается тихий голос Ии.
— Иди в дом, — шепчу я и мягко толкаю напряженную и бледную Лилю к входной двери.
— Ада, Матвей не отвечает…
— Эта сука… — шипит Лиля.
— Милая, — обхватываю ее лицо и заглядываю в темные от ненависти глаза, — будь выше этого. Оно того не стоит.
— Ада, я хочу поговорить.
— Иди.
Дожидаюсь, когда Лиля, стиснув зубы, скрывается за дверью, и с тяжелым сердцем спускаюсь по ступенькам.
Я раньше восхищалась наглости и упрямству Ии. Я рядом с ней всегда была слишком отстраненной, осторожной и никогда не перла напролом.
Сейчас у меня нет в душе злости или ненависти. Я не хочу кидаться на Ию с кулаками, с криками и обвинениями, что она тварь.
Это ничего не изменит.
И свое я уже откричала. На полу рядом с Матвеем. Это была последняя дань нашему браку, в котором я могла показать себя слабой, никчемной и сломанной.
— Ада…
— Я иду, — шагаю к глухой калитке из кованых прутьев и черного полотна железа.
Скоро придется обрезать и выкапывать георгины и готовить наш уютный и небольшой сад к зиме. Этим должен был заняться Матвей, который любит копаться с землей и цветами, но теперь, видимо, мне придется натянуть садовые перчатки.
— Ада, — говорит Ия, когда я открываю калитку.
Светлые джинсы, короткая футболка, кроссовки и ни грамма косметики, но мне почему-то в этой небрежной простоте кажется серьезная продуманность отчаянного образа.
— Матвей уехал, — тихо отвечаю и шагаю за калитку.
— Куда? — Ия отступает.
— Не знаю. Собрал сумку и уехал. И ты уезжай, Ия.
— Ада, я понимаю…
— Да ну? — слабо улыбаюсь.
— Я… Ада…
Скрип калитки, и к нам вылетает молчаливая и решительная Лиля. Отталкивает меня, натягивает ворот свитера на нос и вскидывает в сторону Ии вторую руку. Выпускает в ее лицо струю из небольшого черного балончика:
— Получай, гадина.
Я задыхаюсь от едких паров, кашляю, и глаза горят огнем. Ия истошно кричит, закрывает лицо руками и падает на колени, а после и вовсе валится на холодную брусчатку.
— Вот и твой подарочек пригодился, стерва! Нравится?
— Лиля! — взвизгиваю я, и с кашлем отворачиваюсь, когда она дает новый залп из перцового балончика. — Остановись!
Глава 19. Ошибки взрослых и детей
— Лиля! — выхватываю из руки дочери балончик, отбрасываю его в сторону и захожусь в диком кашле.
Из глаз ручьями текут слезы, каждый вздох обжигает носоглотку болью. Лилю тоже зацепило: содрогается в кашле, привалившись под крики Ии к калитке.
Сквозь мутную пелену слез вижу, как на светлых джинсах между ног Ии расползается алое пятно крови.
— О, господи… — шепчу я.
Приближается собачий лай, который с криками Ии и рыданиями Лили сливается в какофонию ужаса.
— Муся, заткнись! — рявкает старушечий голос. — Боже! Да что тут у вас! Помогите!
— В дом! — набираю код на домофоне и заталкиваю Лилю на территорию дома. — Неси молоко!
На секунду я сама пугаюсь своего голоса. Лиля пятится, глядя круглыми и заплаканными глазами на Ию, которая воет в ладони:
— Больно… больно… — кашляет и сипит, — помогите… кто-нибудь…
— В темпе, Лиля!
К Ие рвется маленькая рыжая и пучеглазая собака, которую к себе дергает щуплая старушка с большой бородавкой над правой бровью:
— Муся!
Она привязывает поводок к одному из прутьев и кидается к Ие:
— Милая… Что случилось?! Господи! Да что ж творится с утра пораньше?!
— Хороший вопрос, — шепчу я и шарюсь по карманам дрожащими руками в поисках телефона, но не нахожу его.
Оставила дома.
Ия не лгала насчет беременности.
Меня выворачивает на брусчатку слизью от вида красного пятна на светлых джинсах.
Собака продолжает яростно тявкать.
Рвется маленькой бестией, задыхается в визгливом лае, и я опять выблевываю вязкую слизь с желчью.
Старушка верещит в кнопочный телефон, что тут напали на молодую женщину, и она истекает кровью.
— И, кажется, глаза… Что-то с глазами и лицом!
— Мам…
Как в тумане выхватываю из рук Лили холодный пакет молока, откусываю уголок, отплевываю его и отпихиваю громкую бабку в сторону.
— Людоедка! — рявкает она на меня. — Гадина! На людей бросаться! Что ты с ней сделала?
— Мам…
— Руки убери, — наклоняюсь к всхлипывающей Ие.
Лицо все красное, глаза заплыли. Вся в слюнях, соплях.
Ни ненависти, ни жалости во мне.
— Добить решила? — взвизгивает старушка. — Оставь ее! Я вызвала скорую!
Лью на лицо Ии молоко. Она отфыркивается, опять воет и тянет руки к лицу.
— Глаза, дура, открой, — отстраненно говорю я и стискиваю ее скользкий от слюней и слез подбородок, фиксируя голову.
— Открой глаза!
Белки глаз в кровавой сеточке. Зрачки расширены. Захлебывается, кашляет, а я лью и лью молоко. Не замечаю, как опустошаю пакет и отбрасываю его в сторону. На брусчатке под Ией — белая молочная лужа, а на джинсах кровь.
Слышу сирену скорой. Закрываю глаза на несколько секунд под лай собаки и рыдания Ии.
Я так устала.
Матвей, я так устала. И если в тебе есть злость, то во мне ничего нет.
Тебя забрал Пастухов.
А меня? Кто меня вырвет из этой вязкой черной гнили, в которую я погрузилась по самую макушку?
— Маньячка… — шепчет старушка и подходит к Ие. — Милая, — пытается поднять ее с брусчатки.
Звуки сирены все ближе.
Я у калитки, набираю пин-код и захожу на территорию дома.
— Ты… убила моего… ребенка…
Скрип петель, и калитка заперта. На крыльце стоит бледная Лиля и прячет дрожащие руки за спину.
— Мам…
— Я же просила, — провожу ладонью по щеке и шее, — не натворить глупостей, доченька. Лиля, — слабо улыбаюсь я, — почему ты мне не сказала, что Ия подарила тебе перцовый балончик?
— Мам… Я не хотела… Я… не знаю… Мам…
Скорая уже тут. Собака лает. Старуха причитает. Ия воет о том, как ей больно, что она ничего не видит и что она потеряла малыша.
— Вот и твой отец тоже ничего не знает, — шагаю к крыльцу, еле передвигая ноги. — И он тоже всего этого не хотел. Ошибки — они такие. Понимаешь, что налажал уже после всего содеянного. Иди умойся, а я приготовлю завтрак.
Глава 20. Спустила пар
— Я должен вернуться, — отбрасываю кувалду и приваливаюсь к капоту старой бэхи.
— Куда? — Юра отплевавает шелуху подсолнечной семечки.
— Домой.
— А ты там нужен сейчас?
Да, сейчас у меня нет желания бить голыми кулаками о стену, тащить Аду в подвал, чтобы там ее запереть и никуда не выпускать, но… Я все еще чувствую себя беспомощным.
— Или ты уже готов к серьезному разговору с женой, — Юра меланхолично закидывает в рот очередную семечку, — и способен объяснить ей на пальцах, какого ляда полез на ее подругу? Да так, чтобы она прониклась и приняла тебя обратно, а после еще и нового пупсика родила?
— Какой же ты гандон.
— Начни с меня, — щелкает семечкой и выплевывает шелуху. — Какого черта ты отымел подружку жены? — переводит на меня спокойный холодный взгляд. — Я, как мужик, могу объяснить твою мотивацию, но представь, что перед тобой толстая и уродливая женщина, которой ты, мерзавец такой, изменил.
— Ты, мать твою, серьезно?
— А ты, мать твою, юрист, — Юра щурится. — Да, не адвокат, конечно, но по ушам умеешь ездить. Начинай, Матвей. Убеди меня, что я должен тебя понять и простить. Сейчас в роли толстой и уродливой тетки я пока хочу сковородкой тебя огреть по голове.
Я недоуменно моргаю в ответ. Нет. Лучше бы я знал Юру, как мерзкого и противного козла, на которого я работаю. В деловых вопросах я могу с ним вести диалог, а сейчас я в тупике.
— Ну, тогда развод, — Юра пожимает плечами и переводит взгляд на пятачок моего личного “апокалипсиса”. — Слушай, ты же у меня не первый такой.
— Чо?
— Ничо, — фыркает Юра и прячет руки в карманы халата. — Но у тебя-то ситуация другая. У тебя ранний брак, любовь, близкие отношения с женой и дочерью… Тебе нет смысла сейчас быковать, давить жену, угрожать ей. Ты и сам в курсе, что любого человека можно вынудить на свои условия, но… — вздыхает. — Ада не оценит тирана, который скрутит ее в бараний рог. У вас такая сюсю-мусю семья была.