Горькая сладость

Глава 1

Стеклянная дверь «Арабики» ударилась об ограничитель с таким звоном, что на верхней полке жалобно звякнули чашки. Ариадна не подняла головы. Она стояла за массивной медной машиной — «La Marzocco» ровесницей её бабушки — и левой рукой регулировала помол, пока правой записывала заказ с планшета. Пять вечера. Час пик. Час клиентов, для которых кофе — просто коричневая вода с кофеином, а бариста — придаток к кассовому аппарату.

Она уже отбила за смену тридцать семь эспрессо, девятнадцать капучино и бесчисленное количество «рафов» с сиропом, который лично ненавидела. Лена, её напарница, ловко управлялась с выпечкой, но даже её беззаботный свист оборвался, когда в дверях появился он.

Воздух в зале будто сгустился. Не так, как перед грозой, а как перед ударом — когда в комнату входит человек, привыкший, чтобы ему уступали дорогу. Ариадна подняла глаза и замерла.

Этот человек не вписывался в «Арабику». Скандинавский минимализм с белыми стенами, тёплым деревом и живыми монстерами в углах требовал посетителей в льняных рубашках или шерстяных свитерах. А он был стальным прутом, воткнутым в сливочный крем. Чёрный костюм, белая рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу, тонкий галстук сбился набок, будто он его душил и передумал. Волосы — тёмные, с преждевременной сединой на висках — растрёпаны собственными пальцами. Глаза… холодные, серые, но под ними залегли тени глубже, чем у неё самой после ночных дежурств в больнице у сестры.

— Ариадна, — шепнула Лена, не переставая улыбаться клиенту. — Это Рейнер. Марк Рейнер. Тот самый, из «Форбс».

Ариадна нахмурилась. Она видела это лицо на обложке делового журнала в супермаркете, когда покупала фруктовое пюре для Лизы. Тогда оно показалось ей отстранённым, фарфоровым. Теперь, вживую, оно было живым — и от этого ещё более пугающим.

Рейнер прошагал к стойке, не глядя по сторонам. Телефон в его руке был зажат так, что побелели костяшки. Второй рукой он провёл по лицу, будто пытался стереть невидимую паутину.

— Добрый вечер, — сказала Ариадна ровным голосом. — Что вам приготовить?

Он остановился. Уставился на неё. В её зрачках отразилась его собственная усталость. Бледное лицо с веснушками, рыжие пряди, выбившиеся из небрежного пучка, и тонкая линия губ, сжатых в ожидании.

Марк моргнул, фокусируясь.

— Американо. Двойной. Без сахара. И быстро.

Слова падали отрывисто, как камешки со скалы. Ариадна кивнула, взяла молоток для трамбовки кофе, но вместо того чтобы насыпать зёрна, задержалась. Она видела, как подёргивается мышца на его скуле. Как он сглатывает, будто внутри пересохло. И вдруг вспомнила: такое же лицо было у отца за месяц до того, как он сказал маме, что уходит.

Телефон Рейнера завибрировал. Он поднёс его к уху, не сводя с неё глаз.

— Я уже в пути, Дэвид. Нет, я не опоздал. Если они хотят подписать это дерьмо, пусть подождут пять минут. Скажи им, что я… — он запнулся, и в голосе прорезалась сталь, которую она не ожидала услышать от уставшего человека. — Что значит «срок истек»? Я плачу юристу, чтобы он выдумывал отсрочки, а не констатировал факты!

Он швырнул телефон на стойку. Тот соскользнул с мраморной поверхности и задел корзинку с ванильными палочками. Ариадна, даже не думая, поймала его в воздухе — рефлекс, выработанный за годы ловли тарелок, которые Лиза швыряла в приступах мигрени.

Рейнер удивлённо приподнял бровь.

— У вас хорошая реакция.

— У меня сестра бросает телефон в стену, когда у неё жар, — ответила она, возвращая аппарат на стойку. — Я привыкла ловить то, что дорого.

Она могла бы просто заварить ему чёрный американо — так требовал регламент. Но она вдруг отчётливо поняла: этот человек сейчас выпьет его, как яд, и выйдет на улицу, где его ждёт мир, который он ненавидит. И она могла бы дать ему что-то другое. Что-то, что бабушка называла «лекарством для души».

Ариадна отошла к холодильнику, достала свежее молоко из маленькой фермы, которое привозили по вторникам. Поставила большую керамическую кружку ручной работы — с неровным краем и трещинкой, которую она специально не выбрасывала, потому что та напоминала ей о несовершенстве жизни. Налила молока в питчер, включила пар. Обычно она делала микропену для латте, но сейчас действовала иначе: убавила мощность пара, ввела воздух медленно, почти нежно, и опустила в молоко палочку корицы — не молотую, а цельную, ту, что привезла из дома, с бабушкиной кухни.

Запах поплыл по залу — терпкий, древесный, с ноткой мёда. Лена покосилась с удивлением: Ариадна не нарушала рецепты никогда.

Рейнер нахмурился.

— Я заказывал американо.

— Вы заказали «быстро», — парировала она, не оборачиваясь. — Но ваше лицо говорит, что быстрый кофе вас убьёт. Или кого-то рядом.

Он открыл рот, чтобы возразить, но закрыл. Потому что она была права.

Ариадна заварила эспрессо из тёмной обжарки — бразильские бобы с шоколадной горчинкой. В готовый напиток влила молоко с корицей, но не торопясь, а так, чтобы создать плотную, бархатистую текстуру. Затем она взяла тонкую палочку и на поверхности пенки вывела рисунок: не сердечко, не листок, а крошечную пятиконечную звезду. Посыпала молотой корицей по краю.

— Ваш «Латте с корицей и вопреки правилам», — сказала она, ставя чашку перед ним. — Вы не обязаны пить.

Марк смотрел на звезду. Внутри что-то дрогнуло. Бабушка всегда рисовала звёзды на завтрак, когда он боялся идти в школу. Она говорила: «Смотри на звезду, Маркус, и любой день покажется сказкой». Он не вспоминал об этом двадцать лет.

Он поднёс чашку к губам, не думая, что обожжётся, и сделал глоток.

Мир остановился.

Тепло прокатилось по горлу, разлилось по груди, заставило сердце биться чуть медленнее. Вкус — глубокий, бархатный, с горчинкой эспрессо, которая таяла в медовой сладости, а потом взрывалась остротой корицы. Послевкусие осталось на языке, как от хорошего воспоминания.

Марк зажмурился. На миг он снова оказался в доме бабушки, где за окном падал снег, на плите кипел яблочный пирог, а на столе лежал школьный рюкзак, который никто не торопил его собирать. Там не было телефонов, контрактов, судов, китайских партнёров и проклятых откатов.

— Чёрт, — выдохнул он.

Ариадна нахмурилась, хотя сердце стучало чаще обычного.

— Не нравится?

— Нравится, — голос дрогнул, и она услышала в нём ту самую хрупкость, которую так боялась разбудить. — Как это называется?

— «Утренняя нежность». Так бабушка называла свой кофе.

Он усмехнулся. Первая улыбка за последние три месяца. Не дежурная, не для камер, а искренняя, почти мальчишеская. Ариадна почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Эта улыбка не вязалась с его костюмом. Слишком человечная.

Марк взял чашку и отошёл к дальнему столику, уткнувшись лицом в стену с граффити — там был нарисован огромный синий кит, плывущий среди облаков. Он пил медленно, почти ритуально. Телефон, оставленный на стойке, молчал — то ли Дэвид понял, что лучше не звонить, то ли время истекло окончательно.

Ариадна вернулась к работе, но краем глаза следила за ним. Она видела, как распрямляются его плечи, как исчезает жёсткая складка между бровями. «Действует, — подумала она. — Как на Лизу, когда я завариваю ей ромашку».

Через десять минут Марк встал, подошёл к стойке и поставил пустую чашку. Кружка была чистой, даже пенка съедена до последней капли — такого она не видела ни от одного взрослого клиента. Он вытащил бумажник, достал пачку стодолларовых купюр — пять штук, ровно пятьсот долларов — и положил на мрамор.

— Это слишком много, — сказала Ариадна. — Кофе стоит восемь пятьдесят.

— Это цена пяти минут покоя, — тихо ответил он. — Вы дали мне их. Купите сестре что-нибудь вкусное.

Она хотела отказаться, но он уже взял зубочистку, наклонился над верхней купюрой и нацарапал что-то на её поле. Затем аккуратно сложил деньги и подвинул к ней.

— Если захотите повторить эксперимент, — сказал он, глядя куда-то выше её плеча, — звоните.

И развернулся. Прошёл к выходу, толкнул стеклянную дверь, и холодный вечерний воздух ворвался в зал, смешиваясь с ароматом корицы. Дверь закрылась. Он ушёл.

Ариадна перевела дыхание и только тогда посмотрела на деньги. На верхней купюре, на бледно-зелёной бумаге, был выведен номер телефона. И надпись: «Марк. Для очень быстрых решений». Она перевернула банкноту. На обороте, почти невидимым нажимом, он дописал: «Или для медленных». Сердце пропустило удар. Не от денег — от того, что этот стальной человек вдруг оказался хрупким внутри.

Она сунула купюру в карман фартука и собралась протереть стойку, как вдруг заметила у края мраморной плиты чёрный прямоугольник. Телефон. Его телефон. Рейнер ушёл без него.

— Лена, — позвала она тихо. — Он забыл.

— Кто? — Лена подняла голову от кассы.

— Рейнер. Его телефон здесь.

Она взяла аппарат — тёплый, ещё хранящий тепло его ладони. Экран погас, но стоило слегка коснуться, как он засветился. Блокировка, но в углу высветилось уведомление: «Дэвид: Чёрт, Марк, где ты? Они уже уходят. Звони немедленно».

Ариадна замерла. Она могла бы догнать его — он ещё не ушёл далеко, машина наверняка ждёт у тротуара. Но она не сделала этого. Вместо этого она перевернула телефон, посмотрела на его строгий чёрный корпус и почему-то улыбнулась.

«Теперь у меня есть причина позвонить не по его номеру, а по-настоящему», — подумала она. И тут же одёрнула себя: глупости. Она бариста, он владелец корпораций. Между ними пропасть, которую не заполнишь даже самой лучшей чашкой кофе.

Но телефон она спрятала в ящик под кассой — до завтра.

За окном горели огни вечернего города, и где-то среди них, в такси или в чёрном внедорожнике, сидел Марк Рейнер и, должно быть, уже схватился за карман, обнаружив пропажу. Ариадна взяла в руки свою кружку с трещинкой, налила себе остатки молока и задумчиво сделала глоток.

Вкус корицы всё ещё держался на губах. И это было вкуснее любой зарплаты.

Глава 2

Ариадна проснулась за три минуты до будильника — привычка, въевшаяся в кровь за годы жизни в режиме «выжить». Она лежала на узком диване-книжке, который с утра превращался в подобие кровати, и слушала, как за тонкой стеной надрывно кашляет сосед — пожилой профессор, который пил по ночам и читал вслух стихи Блока. На потолке, над её головой, зияла трещина, очертаниями напоминающая Африку, и она уже знала все её изгибы наизусть.

Вчерашний день казался сном. Нелепым, цветным сном, в котором стальной человек с уставшими глазами пил её кофе и оставил целое состояние. Она зажмурилась и провела рукой по подушке, будто проверяя, не исчезнет ли утро, если она откроет глаза.

Не исчезло.

Купюра в пять тысяч лежала в кошельке, аккуратно сложенная пополам, чтобы не повредить бумагу. Она пересчитала её трижды, когда пришла домой, и ещё дважды перед сном. Потом долго смотрела на номер телефона, выведенный твёрдым, почти печатным почерком — «Марк. Для очень быстрых решений» и на обороте «Или для медленных».

— Глупость, — прошептала она в пустоту комнаты. — Просто глупость.

Её комната была крошечной: кровать-диван, старый платяной шкаф, стол с ноутбуком, на котором она иногда подрабатывала переводами, и полка с книгами — потрёпанные томики Чехова, Булгакова, пара сборников стихов. Единственной роскошью был большой акварельный рисунок на стене: Лиза нарисовала его год назад, до того как болезнь окончательно уложила её в больницу. На рисунке были две девочки — одна высокая, рыжая, с серьёзным лицом, и вторая, маленькая, с огромными глазами, — они держались за руки на фоне моря.

Ариадна коснулась пальцами бумаги.

— Я справлюсь, — прошептала она. — Мы справимся.

Она встала, прошла в крошечную кухоньку, поставила чайник. За окном ещё было темно, но вдали уже серел рассвет. Город просыпался — первые автобусы, сигналы машин, крики чаек над набережной. Она сварила овсянку, добавила мёд и яблоки, нарезала хлеб, положила на тарелку два ломтика сыра. Всё это — для Лизы. Себе она оставила только чёрный кофе — на работе выпьет нормальный.

Она не позвонила Марку. И не собиралась.

В семь утра она уже стояла у плиты, помешивая кашу, когда из спальни донёсся тихий кашель. Лиза проснулась. Ариадна вошла с подносом и увидела сестру: тонкая, бледная, как фарфоровая кукла, которую случайно уронили и склеили обратно, но трещины остались. Лиза была младше на восемь лет, но болезнь, казалось, выпила из неё юность. Её глаза, большие и тёмные, всегда смотрели с благодарностью, которая разрывала Ариадне сердце.

— Доброе утро, соня, — сказала Ариадна, ставя поднос на тумбочку. — Я сварила твою любимую.

Лиза улыбнулась слабой, но тёплой улыбкой. Она лежала, свернувшись калачиком, с трубкой капельницы, вплетённой в руку — ночную, поддерживающую. Её волосы, раньше густые и каштановые, поредели, но она всё равно находила силы заплетать их в косичку.

— Ты опять не спала, — сказала Лиза, глядя на тени под глазами сестры. — Ари, ты как тень.

— Я твоя тень, — Ариадна поправила одеяло и погладила сестру по голове. — И я тебя никому не отдам. Сегодня пятница. Я возьму двойную смену, а вечером принесу тебе тот шарф, который ты хотела. Синий, с помпонами.

— Ари, не надо. Мне ничего не надо.

— Надо, — твёрдо сказала Ариадна. — Ешь овсянку. И не спорь.

Лиза послушно взяла ложку, но перед этим вдруг спросила:

— У тебя сегодня странный голос. Что-то случилось?

Ариадна замерла. Она хотела рассказать о Марке, о купюре, о кофе, о том, как вчера мир перевернулся на пять минут, но вместо этого просто улыбнулась и покачала головой.

— Всё хорошо. Просто устала. Но ты не переживай.

Она знала: если расскажет о деньгах, Лиза начнёт терзаться чувством вины, решит, что это из-за неё сестра принимает подачки. Поэтому она промолчала. Иногда ложь — это защита.

В больницу они поехали вместе. Ариадна везла Лизу в коляске — та была слишком слаба, чтобы идти, но врачи разрешали короткие прогулки до машины. Солнце только поднималось, и город пах свежестью и мокрым асфальтом. Лиза смотрела на пролетающих голубей и улыбалась чему-то своему.

В приёмном отделении Ариадна оставила сестру на попечение медсестры Ирины Петровны — единственной, кто понимал, что значит быть сиделкой без выходных. Ирина Петровна была женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и вечно уставшим лицом, но она всегда говорила Ариадне: «Ты иди работай. За Лизой я присмотрю. Дыши».

Ариадна вышла из больницы, сжав в руке бумажку со счётом. Немецкая клиника — двести тысяч евро. Срок — три месяца. Её зарплата в «Арабике» — тысяча в месяц, плюс чаевые, иногда удавалось взять дополнительные смены. Арифметика была жестокой: за три месяца она заработает три тысячи. Этого хватит на месяц аренды и еду, но не на операцию.

Она спрятала счёт в сумку и пошла к автобусной остановке. В голове крутились цифры, но ни одна комбинация не складывалась в правильный ответ.

В «Арабике» она была ровно в восемь. Дверь звякнула приветственно, запах свежемолотого кофе ударил в лицо — привычный, почти родной. Она надела форменный фартук, перевязала волосы, проверила зерна, уровень воды, заварник. Руки делали всё автоматически, потому что это была та часть дня, где она могла не думать, а просто делать.

Но первым, кого она увидела на рабочем месте, был управляющий Андрей Викторович Тарасов. Он стоял у барной стойки с блокнотом и ручкой, сухой, высокий, с вечно недовольным выражением лица — как вяленая рыба, которую забыли убрать из холодильника. Он смотрел на неё с тем выражением, будто она опоздала на собственную казнь.

— Ариадна Громова, — произнёс он голосом, в котором слышалась многолетняя занудность школьного учителя географии. — Ко мне в кабинет.

Кабинет Тарасова был стеклянной клеткой: оттуда он мог наблюдать за всеми сотрудниками, как аквариум. Ариадна села на стул напротив него. Свет люминесцентных ламп резал глаза, и она вдруг почувствовала себя ученицей, которую вызвали к доске, а она забыла урок.

Он положил руки перед собой на стол, как прокурор, и заговорил:

— Вчера в 17:42 вы нарушили технологическую карту. Вы приготовили клиенту напиток «Утренняя нежность», которого нет в меню. Вы использовали мёд и корицу в количестве, превышающем допустимые нормы по себестоимости. Вы сделали это без согласования. Это не первое ваше нарушение, Ариадна.

Она молчала. Она знала, что оправдания бесполезны. Тарасов жил в мире правил, пунктов и подпунктов, и любое отступление от них было для него личным оскорблением.

— Кроме того, — он понизил голос, приблизившись, — я видел, что клиент оставил вам чрезмерные чаевые. Пятьсот долларов. Это превышает разумную благодарность. По внутреннему регламенту мы обязаны отчитываться о любых крупных суммах перед головной конторой. Это может вызвать вопросы.

Она подняла на него глаза. В них не было злости — только усталость.

— Андрей Викторович, — тихо сказала она, — этот клиент был в состоянии сильного стресса. Возможно, даже панической атаки. Я просто хотела помочь. Напиток стоил по себестоимости не дороже стандартного латте. Мёд я принесла свой, с пасеки дяди. Корица — моя, домашняя. Убытков компании нет.

— Дело не в убытках, — отрезал Тарасов, поправляя очки, которые вечно сползали на кончик носа. — Дело в системе, Ариадна. Если каждый работник начнёт импровизировать, мы превратимся в балаган. У нас есть меню, есть инструкции, есть регламент. И вы получите выговор. У вас уже два. Третий — увольнение.

Она кивнула. Первый выговор был за то, что она отдала бесплатный кофе бездомному старику, который замёрз у входа в ноябрьский холод. Второй — за то, что задержала закрытие на пятнадцать минут, чтобы выслушать девушку, которую бросил парень и которая плакала в углу зала. Тарасов не прощал «лишних эмоций».

— Я поняла, — сказала она, вставая.

— Свободны. И запомните: если этот господин Рейнер появится снова, вы обслуживаете его строго по карте. Никакой самодеятельности.

Она вышла из стеклянной клетки, сжимая кулаки. В зале уже играла лёгкая джазовая музыка, пахло свежим хлебом, за столиками сидели утренние сонные горожане — кто с ноутбуком, кто с книгой, кто просто с чашкой и тишиной. Ариадна надела фартук, затянула шнурки, поправила бейдж, и на её лице появилась та дежурная улыбка, за которой она годами прятала и усталость, и страх, и отчаяние.

«Выжить, — думала она, наливая молоко для первого заказа. — Просто выжить».

День пролетел в череде заказов: эспрессо, латте с соевым молоком, капучино с топлёным, два рафа с карамелью, один — с мятой. Руки делали своё дело — отмерить, смолоть, утрамбовать, пролить, вспенить, налить. Это был ритм, в котором не надо было думать о деньгах, о болезни, о звонке.

К трём часам она чувствовала, что ноги гудят, а спина горит огнём. Она зашла в подсобку, закрыла глаза на минуту и вдруг вспомнила: телефон. Тот самый, чёрный, строгий — он всё ещё лежал в ящике под кассой. Она зачем-то взяла его вчера, когда уходила, спрятала в сумку, а дома положила в кошелёк рядом с купюрой. Она даже не думала его включать, но сейчас, в тишине подсобки, она достала его.

Экран засветился. Блокировка. Но на уведомлениях высветилось: «5 пропущенных от Дэвида», «Сообщение: Марк, где ты? Твоя трубка не отвечает. Они подписали сделку без нас. Звони срочно». И ещё одно, часом позже: «Где твой телефон? Ты в порядке?»

Ариадна почувствовала, как к горлу подступил страх. Значит, он потерял что-то важное. Возможно, его компанию, контракт, миллионы. И она сидит здесь, с его телефоном, а он мечется по городу без связи.

Она взяла свой телефон, начала вводить номер, который был написан на купюре. Пальцы дрожали. Но она остановилась.

«Что я скажу? — думала она. — „Здравствуйте, я та самая бариста, я украла ваш телефон“? Это звучит как шантаж. „Вам нужен ваш телефон“? Это очевидно. Я не могу ему звонить. Я должна просто отдать аппарат в полицию или в его офис. Но я не знаю, где его офис…»

Она убрала оба телефона в карман и вышла к клиентам.

До конца смены она старалась не думать о нём, но его лицо — уставшее, с детской растерянностью в момент, когда он пил кофе — всплывало перед глазами. Она снова вспомнила его улыбку, ту единственную, почти мальчишескую, и сердце сжалось.

В автобусе, по дороге домой, она сидела у окна и смотрела на огни города. Она чувствовала себя крошечной в огромной круговерти, где у всех есть цель, а у неё — только долги и больничные счета. Но когда она открыла кошелёк и увидела синюю купюру, она подумала: «А что, если этот человек не просто богач? Что, если ему действительно плохо? Я видела его глаза. Такие глаза бывают у людей, которые потеряли что-то важное. Может быть, он ищет не телефон, а что-то другое?»

Она снова полезла за телефоном, решив на этот раз набрать номер, но в тот же миг её собственный завибрировал — звонила Ирина Петровна.

— Ариадна, — голос медсестры был напряжённым, — у Лизы поднялся жар. Тридцать восемь и пять. Мы делаем всё, что можем, но врач сказал, что вам лучше приехать.

Ариадна замерла. Мир сузился до одной точки: до палаты, градусника, до капельницы, до Лизыной руки, сжимающей простыню.

— Я еду, — сказала она и выскочила из автобуса на ближайшей остановке, побежала по тротуару в вечерней сумерке, забыв и о купюре, и о Марке Рейнере, и о его чужом телефоне, который лежал в кармане и молчал, как немой укор.

В палате было бело и тихо. Лиза лежала с закрытыми глазами, губы пересохли, лоб горел. Ариадна села на стул у койки, взяла сестру за руку и прошептала:

— Я здесь. Я всегда здесь. Ты только держись. Мы справимся.

Лиза слабо сжала пальцы в ответ. А за окном шёл дождь, и где-то в городе, в незнакомом мире дорогих машин и стеклянных башен, ходил человек, который потерял телефон, сделку и, возможно, последнюю надежду на что-то нормальное.

Глава 3

Понедельник встретил Ариадну серым, мокрым небом. Дождь барабанил по подоконнику, и в комнате было сыро и холодно. Она встала с дивана, чувствуя, как каждая кость ноет от усталости: Лиза всю ночь металась в жару, и Ариадна не сомкнула глаз. Она сидела у кровати сестры до пяти утра, меняла влажные полотенца, держала её за руку, пока температура не начала медленно падать. Врач сказал, что это кризис, но организм справился.