- -
- 100%
- +
Именно в этот момент — когда трещина внутри стала шире самой себя, когда даже зеркало отказалось признавать её боль. А мир вокруг продолжал жить, смеяться, сиять — Селина поняла, что её больше нет. Она уже не та девушка, какой была. Она сломалась, как часы, остановившиеся на «никогда». Она разбилась на миллионы хрустальных кусочков. Её свет погас — сначала в глазах, а потом и где-то внутри.
Такое уже случалось год назад, когда Крис нашёл её в ванной — без сознания, с руками, погружёнными в воду алого цвета, будто она пыталась отстирать окровавленное бельё. Пар поднимался от поверхности воды, как от только что заваренного чая, на полу валялись ножницы — те самые, кухонные, что она обычно использовала для пакетов с сухим завтраком. «Для пакетов с завтраком», — усмехнулся позже Крис, когда его друг-медик, с каменным лицом хирурга, зашивал её кожу хирургической нитью, будто штопал рваное платье. «Для пакетов, мать твою!»
Крис скрёб щёткой швы между плитками часа четыре. Хлорка въедалась в кожу, пальцы немели, в трахеях противно жгло.
— Тебя бы в психушку, — бубнил он, выливая новую порцию хлорки на пол, — но я, видимо идиот последний. Пожалел тебя.
Причину она так и не объяснила. Да и не помнила — после потери крови память стала дырявой, как старый дуршлаг. Иногда ей казалось, что в пробелах — ответ. Но когда она пыталась вглядеться, из дыр сыпался только пепел.
Теперь ванная всегда пахла хлоркой. Даже когда Крис перестал мыть пол с маниакальным усердием. Даже когда шрамы затянулись ровными строчками, похожими на плохие стихи. Селина иногда водила по ним пальцами, прислушиваясь — не шепчут ли они ей «зачем?». Но они молчали, как и слив, некогда уносивший красную воду туда, где хранятся все не заданные вопросы.
В любом случае сейчас грусть и так называемое «весеннее обострение» только начинались. У Селины всё вроде было в порядке. Она работала в кофейне, ей нравилось. Днями напролёт она варила кофе, взбивала молоко, экспериментировала с сиропами и скрытно смеялась над клиентами, кто заказывал уж слишком странные напитки. Платили немного, но ей не было до этого дела.
У Селины были сбережения, оставленные родителями. Но ты не подумай, они были живы. Никто не умер от разрыва аневризмы, не разбился в авиакатастрофе или не попал в руки маньяка, они просто уехали, не сказав ни слова. Это было лет восемь назад, в её восемнадцать. Когда ещё такая маленькая Силли, но уже такая взрослая Селина заканчивала старшую школу. Они просто уехали, оставив записку: «Мы устали. Дело не в тебе. Прощай.»
Совсем ещё юная Селина была в растерянности. Она пыталась было с ними связаться, но они сменили номера, а их нового адреса она не знала. Позже к ней пришёл адвокат некогда семьи, принёс кучу каких-то бумаг и сказал, что этот дом теперь её, денег на счёте ей хватит до конца жизни, и вообще, чтобы она не парилась и жила в своё удовольствие.
Помимо работы у Селины были друзья. Их было немного, но они всегда были рядом. Были книги — потрёпанные томики с жёлтыми страницами, которые она перечитывала, пока не запоминала каждую запятую. Была гитара в углу комнаты с порванной струной, которую она так и не заменила. Была музыка — один и тот же альбом, играющий на повторе, пока она не перестала слышать мелодию. Были ночные прогулки по пустым улицам, когда город затихал, и только фонари мерцали, как свидетели её одиночества. Были сигареты с вишнёвым вкусом, оставлявшие на губах горьковатый привкус, и бутылки дешёвого виски, которые она прятала под кроватью.
Да, это было, но это не приносило ей удовольствия.
С каждым днём всё становилось хуже. Книги превращались в груду бумаги, гитара — в пыльную реликвию прошлого. Улицы, когда-то дарящие ей глоток свободы, теперь казались туннелями в никуда. Даже виски больше не жёг горло — он просто тёк внутрь, как вода, не оставляя после себя ни тепла, ни забытья.
А потом начались провалы.
Она просыпалась и не могла вспомнить, как оказалась дома. Видела лица, но не узнавала их. Слышала голоса, но не понимала слов. Мир вокруг терял очертания, как акварель под дождём, и единственное, что оставалось реальным, — это боль.
Острая.
Тупая.
Постоянная.
Как будто кто-то вбил ей под кожу гвозди и забыл их вытащить.
Спустя месяц непрерывной борьбы за выживание она устала. Смертельно устала.
А потом лезвие снова оказалось в её руке — холодное, острое, честное. В отличие от людей. В отличие от слов. В отличие от самой жизни.
Сначала это были аккуратные линии, спрятанные под рукавами, под браслетами, под слоем тонального крема. «Никто не заметит», — думала она, затягивая повязку потуже. Но потом ей стало плевать. Шрамы расползались по рукам, как трещины по тонкому льду, а она смотрела на них и ждала — когда же он наконец провалится, этот лёд, и поглотит её целиком.
Она перестала брать трубку. Перестала открывать дверь. Даже Крису, который стучал в дверь так, будто хотел выбить её вместе с косяком. «Уходи», — шептала она, прижимаясь спиной к стене, пока шаги за дверью не затихали.
Она пила, но тело больше не реагировало — ни жаром в груди, ни туманом в голове. Только печень отдавала тупой болью, напоминая: ты ещё жива, чёрт возьми. Сигаретный дым заволакивал комнату плотной пеленой, но не мог заглушить главного — той чёрной дыры, что разрывала её изнутри. Каждый глоток, каждая затяжка, каждый порез — всё это было попыткой заткнуть пустоту, которая кричала громче, чем она сама.
Но боль не уходила. Она лишь меняла форму: то раскалённой иглы под рёбрами, то свинцовой тяжести в груди, то ледяных щупалец, сжимавших горло по ночам. Боль поглощала, убивала, не давала передышки. Она росла… Росла как раковая опухоль, занимая всё больше места в уже, итак, ослабшем теле с надломившимся духом.
Однажды Селина стояла на краю моста, пальцы вцепились в ледяные перила так, что костяшки побелели. Внизу чёрная вода жадно поглощала отражения фонарей — будто и правда ждала её. «Один шаг. Просто отпустить руки…»
— Эй, самоубийца, — раздался хриплый голос.
Она обернулась — перед ней стоял парень лет тридцати, с сигаретой в зубах, в чёрной косухе с потрёпанными рукавами. В левой брови поблёскивала серебряная серьга — точь-в-точь как у Криса, только с треснувшим камнем. Его глаза были красными от бессонницы или чего-то покрепче, но во взгляде не было ни жалости, ни осуждения, ни страха.
— Если уж решила сдохнуть, — он вынул изо рта мокрую сигарету и ткнул ею в сторону набережной, — давай сначала отметим твои поминки. Выпьем. Поговорим. А если после этого будет всё так же хреново — чёрт с тобой, возвращайся и прыгай.
Он показал на часы с потрёпанным ремешком:
— Сейчас два. Ночь длинная, вода холодная — тебя никто не спасёт.
Ветер швырнул ей в лицо дождь, смешанный с его табачным дымом. Селина вдруг заметила, что у него на шее — тонкий шрам, будто от петли.
И почему-то кивнула.
Может, потому что он говорил с ней как равный.
Может, потому что его серьга блестела так знакомо.
А может, просто потому что даже отчаяние иногда устаёт быть одиноким.
Селина пришла в себя.
Кровожадные тени прошлого наконец отпустили её сознание, оставив после себя лишь кровавые следы и хаос. Она сидела в углу чердака, прижавшись спиной к холодной стене. Из свежей раны на бедре сочилась алая нить, медленно растекаясь по коже. Руки дрожали, словно её тело бунтовало против неё, заражённое не Паркинсоном, а собственной слабостью.
Острые стальные пластины — её «инструменты» — хаотично валялись на полу, блестя в тусклом свете, как осколки разбитого зеркала. «Снова…» — мелькнуло в голове. Но когда? Последнее, что она помнила — вспышку боли в висках, кричащие воспоминания, а потом… лишь пустоту.
Видимо, её снова накрыло. Эти чёртовы травмирующие события из прошлого, так нелепо называемые флэшбеками, накрыли её как цунами прибрежный город. Душевная боль заволокла её в свои адские путы, и разум, по старой, укоренившейся привычке, перевёл её в физическую — в эти ровные, контролируемые линии на коже. «Хотя бы здесь я решаю, где и как болеть».
Селина злилась. На родителей. На того парня, так невовремя проходящего по мосту. Она злилась на всё, особенно на себя. «Как я могла?» — выла она. — «Я же поставила себя на таймер. У меня ещё девять дней. Девять невыносимых дней, и всё закончится. А до этого — никаких самобичеваний и попыток убить себя.»
Она должна разобраться, что за хрень происходит. Почему она ничего не помнит о той ночи? Почему этот идиотский психолог преследует её даже в галлюцинациях?
Селина закурила, глубоко затянувшись. Сигарета №9.
Дым вишни заполнил лёгкие — сладковатый, с горьким послевкусием, как её собственная жизнь. Он вился вокруг неё, медленный и густой, будто пытался замаскировать запах крови.
09:15
— Чёрт, Крис скоро придёт, — выругалась она. Мне надо убрать здесь всё. Скрыть все улики моего неподобающего поведения и спуститься вниз как ни в чём не бывало.
Кровь. Окровавленные салфетки скомкиваются в тугой шарик и исчезают под половицей — там, в тёмной щели, уже ждёт целая коллекция её срывов. Лезвие, ещё влажное от алых отпечатков, она протирает тряпкой, смоченной в виски. Жидкость въедается в сталь, оставляя после себя резкий запах, смешиваясь с металлическим привкусом раны.
Нога. Надо перевязать её. Она наматывает бинт. Слишком туго. Он впивается в кожу, боль отдаёт резким импульсом в колено. «Пусть болит. Так надёжнее. Так я точно не забуду, что произошло.»
Сигареты. Где сигареты? Ах да, вот же они — пачка с восьмью оставшимися «билетами в никуда». Она засовывает её поглубже в рюкзак, туда, где Крис вряд ли их найдет. Если он увидит именно эту пачку — поймёт всё сразу. В этот раз она не блефует, она реально дойдет до конца.
Селина натягивает джинсы, скрывая бинты под грубой тканью. Закатывает рукава — пусть лучше он видит старые шрамы, чем догадывается о новых. Брызгает в лицо холодной водой, смывая слёзы, но не боль. Красные глаза? Недосып. Всё просто. Всё логично. Делает последнюю затяжку. Тушит окурок в пепельнице, такой же переполненной, как и её терпение.
И спускается вниз, делая глубокий вдох.
Как ни в чём не бывало.
Как будто внутри неё не зияет пустота, готовая поглотить всё до последнего осколка.
Крис уже пришёл.
Всё-таки любил этот парень свою работу. Не просто любил — он жил этим местом. Приходил раньше положенного, задерживался на несколько часов после смены, постоянно норовил что-то улучшить. То полку для бокалов переставит — «чтобы удобнее было», то новый коктейль придумает из того, что завалялось на полках, то вдруг возьмётся выводить новую вывеску, хотя художник из него тот ещё.
«Лигатура» стала его домом пять лет назад, когда двадцатипятилетнего парня с татуировкой змеи на шее и пустым кошельком взяли со словами: «Ладно. Попробуем. Всё равно персонала не хватает». Сначала он был кем-то вроде официанта или скорее уборщика. Драил полы до блеска, мыл горы посуды, собирал осколки разбитых бутылок, которых после ночных разборок оставалось не мало. Особенно по выходным, когда в баре собиралась толпа из местной шпаны, байкеров, уставших офисных работник и чёрт знает кого ещё.
Но Крис не жаловался. Он методично, с каким-то даже мазохистским упорством отскребал жвачку из-под столов, оттирал засохшую кровь со стен, столов, пола, иногда даже с потолка и терпеливо выслушивал пьяные откровения посетителей. Может, поэтому через год хозяин, тяжко вздохнув, протянул ему ключи от бара: «Ты тут, похоже, надолго, парень».
С тех пор «Лигатура» преобразилась. Не то чтобы стала фешенебельным заведением — нет, это по-прежнему было место для опустившихся и отчаявшихся, — но здесь появилась своя, особенная атмосфера. Крис знал по имени каждого завсегдатая, помнил, кто что пьёт и с кем не стоит садиться за один стол. А главное — он умел слушать. Без осуждения, без нравоучений. Просто слушал, иногда вставляя крепкое словцо или наливая очередную порцию «лекарства».
Сегодня Крис вломился в бар с привычным грохотом, распахнув дверь так, что полки с пивными кружками задрожали.
— Доброе утро, красавица, — бросил он, швырнув связку ключей на стойку. Металл звонко ударился о дерево, заставив Селину вздрогнуть. — Ты как?
Она подняла на него воспалённые глаза — красные белки, тёмные круги, будто кто-то раздавил на её лице пару вороних глаз.
— Спала? — Крис прищурился, доставая из-под стойки смятую пачку «Кэмела». — Хотя, вижу, что нет.
— Почему это? Спала как младенец, — буркнула она, потирая виски. — Если младенец — это алкоголик с белой горячкой.
Крис фыркнул и подошёл к кофемашине — старой, вечно капризничающей, которую он ласково называл «старой шлюхой».
— Кофе? — спросил он, засыпая зёрна в механизм.
— Что-то ты сегодня любезен, — Селина прищурилась. — Задумал что?
— Просто знаю, что без кофе ты убьёшь первого клиента ещё до десяти. А ты вообще тут не работаешь, поэтому убийство повесят на меня. А потом суды, допросы, бумажная волокита… — он нажал кнопку, и кофемашина застонала, как старый станок. — Мне это не нужно, да и тебе тоже. Ты же платить будешь за всю эту хрень.
Селина усмехнулась, наблюдая, как струйка чёрной жидкости наполняет кружку:
— Ты забыл про самое главное.
— Что же?
— Кто будет мыть стаканы после твоего ареста.
Крис фыркнул, поставив перед ней дымящуюся чашку:
— Пей, отравительница. Только не прикидывайся потом, что это я тебя травлю.
— Спасибо, токсик.
Она взяла кружку обеими руками, ощущая тепло через тонкий фарфор. Кофе пах горько и надёжно — редкое сочетание в её жизни, где всё либо слишком сладко притворялось, либо обжигало без предупреждения.
На секунду — всего на глупую, короткую секунду — ей стало хорошо. Не «всё наладилось» хорошо, не «жизнь прекрасна» хорошо. А просто… тихо. Без той привычной боли, что сверлила виски по утрам, словно кто-то выключил адскую сирену в её голове. Может, из-за того, как Крис шутил про убийства и суды, будто они всего лишь обсуждали прогноз погоды. Может, из-за того, как солнечный луч, первый за неделю, упал на стойку, подсветив пыль в воздухе, и это напоминало что-то из детства — то ли мультфильм, то ли забытое стихотворение.
Хрупкое мгновение. Хрупкое, как фарфор в её руках.
Но даже такое — уже подарок.
За окном туман начал рассеиваться, обнажая серые стены соседних домов. Холодное октябрьское солнце выпустило свои одинокие лучи из-под пухового одеяла туч. Где-то вдалеке у машины сработала сигнализация, заливая квартал душераздирающим визгом и поднимая воронов с облысевших деревьев. Кто-то спешил на работу, в нормальную жизнь, которой у неё никогда не было.
— Кстати, — Крис разливал сироп по бутылочкам, не глядя на неё, — если всё же решишь сегодня кого-то прирезать, делай это после трёх. У нас новая поставка виски, и я не хочу, чтобы кровь смешивалась с хорошим алкоголем.
Селина сделала глоток, чувствуя, как кофе обжигает язык:
— Ты сегодня особенно романтичен.
— Это называется профессиональная деформация, детка. Когда слишком долго работаешь с психами, начинаешь говорить на их языке.
Она хотела ответить, выразить своё взбалмошное недовольство, но дверь бара распахнулась, впуская первого посетителя — мужчину в костюме, казалось полностью состоящего из складок, с трясущимися руками. Его глаза метались по помещению, пока не остановились на бутылке за стойкой.
— Доброе утро, — прохрипел он. — Я… мне нужно…
Крис вздохнул, не дожидаясь окончания фразы, и потянулся к полке с бутылками убийственно пойла. Его пальцы сами нашли нужную бутылку — «Кленовый дуб», виски дешёвый и едкий, но именно то, что требовалось таким, как этот мужчина в десять утра вторника.
— …чтоб не трясло, — закончил посетитель, прижимая ладони к стойке, будто боялся, что его унесёт ветром.
Селина наблюдала, как его мокрые от пота ладони оставляли отпечатки, противные мокрые следы рук на полированном дереве. Она знала этот танец — сначала дрожь в руках, потом первая рюмка, потом вторая, потом либо облегчение, либо истерика. Пятьдесят на пятьдесят. Как повезет.
— На, — Крис поставил перед ним стопку, но не отпустил бутылку. — Сначала деньги. Потом живительная влага. Сегодня у меня принципы, чувак.
Мужчина полез в карман брюк, но кроме чувства стыда он оттуда ничего не достал. Он распахнул пиджак, яркая как артериальная кровь подкладка пиджака брызнула в глаза Селине. Дрожащими руками мужчина начал рыться по карманам. Пальцы не слушались, глаза бешено бегали в смущении и ненависти. То ли из-за ярости, то ли из-за неадекватного состояния он скинул пиджак, вывернул подкладку. Оттуда выпали ключи, мятая купюра и фотография — мелькнуло детское лицо, прежде чем всё это шлёпнулось на пол.
Селина наклонилась подобрать его пьяное богатство. Она подняла снимок. Он был ещё совсем новым, но уже таким старым. Весь измятый, грязный с отчетливой вонью из смеси табака, рвоты и позора. Её передёрнуло. На фото с лучезарной улыбкой на невинном лице стоял ребёнок. Мальчик лет пяти в ярко-синей шапке — её пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно.
— Эй, — Крис бросил на неё взгляд, полный немого предупреждения. Не лезь.
Она положила фото на стойку лицевой стороной вниз. Мужик или скорее пьяное отродье даже не посмотрел — просто швырнул деньги, схватил рюмку и опрокинул её одним движением. Виски стекало по его подбородку, как слёзы, которые он, видимо, давно разучился проливать.
— Ещё, — прохрипел он, когда алкоголь ударил в пустой желудок.
Крис покачал головой.
— Сначала закуси. Хочешь, я тебе омлет сделаю?
— Я не за… — мужчина начал и вдруг закашлялся так, будто лёгкие пытались вырваться наружу.
Селина молча пододвинула ему стакан воды. Он отшвырнул его локтем — стекло разбилось о стену, оставив мокрый след, похожий на тот, что когда-то оставила она в кабинете Доктора Л.
— Всё, шоу окончено, — Крис резко забрал бутылку. — Иди проспись. Возвращайся после обеда.
Мужчина замер на секунду, будто не понял приказа. Его лицо исказилось в гримасе ярости.
— Ты… ты кто такой мне указывать?! — Он ударил кулаком по стойке, опрокинув пустую стопку. — Я тебе заплатил, сука!
Крис даже бровью не повёл, только медленно положил тряпку и развернулся к нему всем корпусом.
— Заплатил за одну. Получил одну. Теперь вали.
— Да я тебя… — мужик ринулся вперед, но его ноги странным образом переплелись, и он грохнулся грудью на стойку, сбив подставку для закусок.
Селина вздрогнула, когда его рука в отчаянии потянулась к бутылке. Ещё секунда — и либо она была бы мертва, либо весь виски оказался бы на полу. Крис опередил его — бутылка со звоном покатилась в угол, оставляя за собой кровавый след из разбитых пальцев.
— Всё, дружок, — голос Криса внезапно стал тихим и опасным, — сейчас у тебя два варианта: или ты сам сейчас выходишь за дверь, или я тебя туда вынесу. И поверь, на второй вариант будет больно смотреть даже твоему фотографу. — Он кивнул на снимок, который теперь валялся в луже спиртного.
Мужчина тяжело дышал, слюна капала с его подбородка. Вдруг он рванул к Селине:
— Ты! Сука! Ты же подняла! Отдай!
Она инстинктивно прижала фото к груди. Крис двинулся между ними быстрее, чем можно было ожидать от такого крупного мужчины.
— Ещё слово — и твои дети останутся сиротами. — Прошептал он так, что слышала только Селина. Потом громко: — Дверь. Сейчас же.
Что-то в его голосе наконец прорезалось сквозь алкогольный туман. Мужчина отпрянул, споткнулся о свой же стул и попятился к выходу, бормоча что-то невнятное про «разберёмся» и «вернусь».
Когда дверь наконец захлопнулась, в баре повисло напряжённое молчание. Крис наклонился подобрать разбитую стопку, его костяшки были белыми от того, как сильно он сдерживался, чтобы не навалять этому уроду.
— Видишь, — он с грохотом швырнул осколки в ведро, — поэтому я и не хочу, чтобы ты убивала клиентов до десяти. Дай мне хотя бы кофе допить, чёрт возьми.
Селина ничего не ответила. Она всё ещё разглядывала отпечатки пальцев на фотографии — маленькие, жирные, оставленные ребёнком, который верил, что папа вернётся домой совсем другим.
Время тянулось медленно.
Оно было тягучим как смола, медленным словно рабочий день на ненавистной работе.
Напряжение постепенно сменилось привычной рутиной.
Бар оживал. Кто-то заказывал кофе навынос, кто-то — что-нибудь покрепче с утра пораньше. Селина помогала Крису — натирала стаканы до блеска, мыла стойку от разлитого пива, расставляла бутылки, меняла пепельницы. Её движения отдавали металлом, механические, точные, как станковая установка на заводе.
Это помогало.
Она часто приходила в «Лигатуру» не затем, чтобы пить, хотя и это тоже, а затем, чтобы делать. Чистить. Мыть. Наливать. Наводить порядок в этом хаосе этанола, дыма и опустившихся людей. Здесь, среди разбитых стаканов и пролитого алкоголя, она могла хоть что-то контролировать. Хоть что-то доводить до «идеала». Иногда ей казалось, что если она отмоет стойку достаточно сильно, то смоет и свои грехи, неудачи и это ужасное чувство безнадёжности.
Крис никогда не спрашивал, зачем она это делает. Возможно, потому что сам был таким же — его руки всегда были в движении, всегда что-то чистили, настраивали, поправляли. Может, поэтому они и понимали друг друга без слов.
К полудню Крис наконец вытащил её на перекур. Не то чтобы эта работа её утомляла или приносила бесчеловечные страдания, но воспоминания об утреннем инциденте глушили её напускное спокойствие. Труд не помогал справится с накатившей тревогой, запах чистящих средств не затмевал перегар посетителей, тряпка не отмывала её руки по локоть в крови. Они стояли у чёрного хода, курили молча, наблюдая как дым смешивается с холодным воздухом.
— Ты свой сэндвич так и не съела, — бросил Крис, докуривая сигарету.
Селина нахмурилась, раздавливая окурок о кирпичную стену:
— Откуда ты знаешь?
— Сходил проверить, пока ты как одержимая натирала стаканы. — Он швырнул бычок в урну. — Ты сегодня странная. Больше чем обычно.
Она хотела огрызнуться, но Крис уже развернулся к двери, приглашая её войти. Джентльмен, блин.
Внутри пахло лаймом и мятой — Крис начал готовить свой фирменный коктейль с идеальным названием для своего содержимого «Гробовщик». Джин, абсент, немного водки, какая-то настойка странного цвета и капля чернил кальмара для цвета. На кой чёрт в этой адовой смеси лайм и мята Селина не уточняла, но что-то подсказывало ей, что тому, кто заказывает такое, чуть только стрелка часов указывала на двенадцать, было без разницы.
Крис тем временем разминал шею, будто готовился к бою, а не к приготовлению коктейля. Его пальцы нервно постукивали по шейкеру, выбивая ритм, который Селина смутно узнавала — то ли из старой песни, то ли из своих кошмаров.
Гремучая смесь была готова. Чёрная как чума, яркая как свет в конце туннеля одновременно пугала и манила. Селина даже задумалась над тем, а не попробовать ли ей самой этот ансамбль прямиком из лимба.
— Девятый столик. — сказал Крис, протягивая ей бокал.
— Что?
— Девятый столик. Отнеси коктейль, они ждут уже минут десять. Или ты забыла, что хотела посмотреть на того самоубийцу, что пьёт это в полпервого вторника.
— А, да, точно. — промямлила Селина, забирая стакан.
Она отнесла заказ на вид самой обычной паре, извинилась за долгое ожидание и хотела было удалиться, как вдруг заметила мужчину за соседним столом.
Он сидел один. Уставившись в утреннюю прессу. Прилично одетый, в шляпе, что нехарактерно для посетителей такого места. Но что-то в нём было не то. Очки. Тонкая металлическая оправа, круглые стёкла — точь-в-точь как у Доктора Л.
Она застыла. Электрический импульс проник под кожу. Селина бросилась к стойке.
— Крис… — её голос дрогнул.
— Что?
— Ты его… видишь?