Невзаимно

Глава 20

Никита не переставая отжимался — мышцы горели, дыхание сбивалось, но он упрямо продолжал, будто физическая боль могла заглушить ту, что терзала изнутри. Он уже близился к сороковому разу, а мысли так и не приходили в порядок — кружились, сталкивались, снова разлетались, не давая ни секунды покоя.

«Во‑первых, я идиот, — безжалостно думал он, стискивая зубы с каждым новым повтором. — Зачем надо было хватать Таню, словно пещерный человек? А потом ещё и целовать…»

Он на секунду замер, уперевшись в пол, и перед глазами снова вспыхнул тот момент: её изумление, её дыхание, её губы. И тут же внутри всё переворачивалось от противоречий. Да, целовать её ему безумно понравилось — пожалуй, он никогда не получал такого острого, почти оглушающего удовольствия. Но, кажется, он её спугнул. Слишком напористо. Слишком по‑своему, без оглядки на то, чего хотела она.

«А во‑вторых, — мысль снова сворачивала в другую, ещё более тяжёлую сторону, — что делать с Сонькой? Она, похоже, сильно обиделась. Чёрт… Я хотел бы всё объяснить. Просто я слишком испугался за них, когда увидел их там, в этом клубе. Зная, чем занимается Пономарев‑старший… Вот это, пожалуй, и есть главная проблема».

— На рекорд идёшь? — голос старшего брата Лёши ворвался в его мысли, резкий, но не грубый — такой, каким бывает голос того, кто привык вытаскивать близких из собственных голов, когда те слишком глубоко в них зарываются.

Никита на мгновение замер, потом резко оттолкнулся от пола и поднялся, ухватившись за протянутую Лёшину руку. Ладонь брата была твёрдой, надёжной — такой, какая всегда возвращала его на землю, когда он начинал витать в тревогах.

Сегодня была семейная суббота — единственный день, который братья могли выкроить, чтобы собраться, потренироваться, а потом просто побыть дома, рядом с родными. Для Никиты эти субботы давно стали чем‑то вроде якоря: в суете и ответственности взрослой жизни они напоминали, что есть место, где тебя не судят за ошибки, а просто держат, если ты вдруг начинаешь падать.

— Задумался, — коротко ответил Никита, вытирая ладонью пот со лба и стараясь выровнять дыхание. Он не стал ничего добавлять — не потому, что не доверял Лёше, а потому, что слова сейчас казались слишком тяжёлыми, чтобы их поднимать.

Лёша молча кивнул, будто и без слов всё понял: по напряжённым плечам, по тому, как Никита избегал встречаться с ним взглядом, по этой его привычной манере прятать тревогу за упорством.

— Выпьешь воды, — не спросил, а скорее утвердил он, протягивая бутылку. — И потом расскажешь. Или не расскажешь — если не готов. Но сидеть и грызть себя в одиночку я тебе не дам.

Никита криво усмехнулся, принимая бутылку. В этом «не дам» не было ни давления, ни поучения — только та самая братская твёрдость, которая не позволяла утонуть в собственных мыслях.

Он сделал несколько больших глотков, чувствуя, как холодная вода немного остужает жар, и наконец посмотрел на Лёшу.

— Тут такое дело… — начал он, и сам удивился, как легко, почти невольно, сорвалось это признание. Слова, которые он столько раз прокручивал в голове, вдруг перестали быть тяжёлыми — будто, оказавшись снаружи, они теряли часть своей власти над ним. — С Соней… и ещё с одной девушкой… Всё запуталось. И я боюсь, что своими попытками всё исправить только делаю хуже.

Лёша не торопил, не перебивал, просто стоял рядом, чуть расставив ноги, с лёгкой усталостью в позе человека, который привык слушать и не спешить с выводами.

— Значит, начнём с самого начала, — спокойно сказал он, чуть наклонив голову. — Без оправданий. Без попыток сразу найти решение. Просто расскажи, что случилось. А дальше посмотрим, где тут можно подставить плечо.

Никита медленно выдохнул, и впервые за этот бесконечный вечер ему показалось, что, возможно, он не один несёт на себе весь этот груз. Что есть кто‑то, кто не станет судить за резкость, за ошибки, за то, что он слишком сильно хотел защитить тех, кто ему дорог.

И, глядя на старшего брата, он начал говорить — сначала сбивчиво, потом всё ровнее, вытаскивая из себя одну за другой те самые мысли, которые до этого жгли изнутри. А Лёша слушал, кивал, иногда задавал короткие, точные вопросы — и в этом спокойном, внимательном молчании Никита понемногу начинал чувствовать, как тяжесть понемногу отпускает его плечи. Не до конца, не навсегда, но достаточно, чтобы снова сделать глубокий, спокойный вдох — и понять, что даже в самой запутанной истории можно найти хоть какую‑то опору.

— Боже, какие у вас серьёзные разговоры! — с лёгкой усмешкой пошутил Дима, подходя к братьям. Он поочерёдно пожал им руки — крепко, по‑свойски, будто одним этим жестом хотел стряхнуть с них всю накопившуюся тяжесть.

В его появлении было что‑то отрезвляющее: непринуждённая улыбка, чуть взъерошенные волосы, спортивная куртка, накинутая на плечи, — всё это словно возвращало мир в привычное русло, напоминало, что жизнь состоит не только из тревог и тяжёлых решений.

Лёша хмыкнул, чуть расслабив плечи, и хлопнул Диму по спине:

— А ты как всегда вовремя. Как раз собирались выдохнуть и немного проветрить голову.

Дима подмигнул, переводя взгляд с одного брата на другого, и, не дожидаясь приглашений, вклинился между ними, будто заполняя собой ту напряжённую паузу, которая ещё висела в воздухе.

— Ну, если надо проветрить — погнали на площадку. Или сначала кофе? Или сразу оба варианта? Я сегодня за энергию в этой компании.

Никита наконец позволил себе чуть улыбнуться — не широко, не беззаботно, но уже без той каменной тяжести, которая давила на него последние часы.

— Кофе точно не помешает, — кивнул он, проводя ладонью по лицу, словно стирая с себя остатки мрачных мыслей. — А потом можно и на площадку. Хоть немного сбросить это… напряжение.

Дима тут же закивал, будто только этого и ждал.

— Вот это правильный настрой. Никаких драм на пустой желудок. Сначала топливо, потом подвиги.

Он махнул рукой в сторону кафе, приглашая всех за собой, и пошёл вперёд, легко, пружинисто, как человек, который точно знает: самые тяжёлые вещи становятся чуть легче, если рядом есть те, кто не даст тебе утонуть в них с головой.

Лёша, бросив на Никиту короткий, внимательный взгляд — просто чтобы убедиться, что тот держится, — тихо сказал:

— Пойдём. И не думай, что мы забыли про твой рассказ.

Дима закинул мяч в сетку и издал победный клич — громкий, заливистый, будто он только что выиграл не обычный дворовый матч, а целый чемпионат.

— У вас и шансов не было! — усмехнулся он, раскинув руки в торжествующем жесте, и в этой браваде не было ни капли злорадства — только азарт и радость от самой игры.

— Разве это не читерство? — буркнул Никита, скорее для вида, чем всерьёз раздражаясь. На самом деле эта беготня по площадке, эти резкие перехваты, эти броски наудачу — всё это понемногу вытягивало его из тяжёлых мыслей, разжимало ту невидимую хватку тревоги, которая не отпускала его весь вечер.

— Ну, даже и не знаю… — подразнил Лёша, небрежно забрасывая мяч, будто делал это не глядя, и подмигнул Диме. — Может, это просто мастерство.

Никита, не теряя ни секунды, молниеносно выхватил мяч у Димы, который уже готовился к броску, рванулся к кольцу и, подпрыгнув, точно послал мяч в цель. Сетка мягко хлопнула, подтверждая попадание.

— Да уж, и кто-то ещё говорил про читерство! — со смехом прокомментировал Дима, качая головой, но в его глазах светилось искреннее уважение к этому резкому, выверенному броску.

Лёша расхохотался, хлопнув Никиту по плечу:

— Вот это я понимаю — ответ по‑нашему. Никаких оправданий, только дело.

Никита наконец рассмеялся в ответ — по-настоящему, без напряжения, и этот смех, вырвавшийся из груди, казался ему почти непривычным, будто за последние дни он разучился так просто, искренне радоваться мелочам.

Они снова расходились по площадке, перебрасываясь мячом, поддразнивая друг друга, споря о правилах и тут же забывая о спорах, стоило только мячу оказаться в руках. В этом ритме — в рывках, остановках, в пересчёте очков, в подначках и смехе — было что‑то целительное: мир сужался до площадки, до кольца, до следующего паса, и всё остальное — тайны, страхи, запутанные чувства — на время отступало, пряталось в тень, давая ему короткую, но такую нужную передышку.

— И что же там за девушка? — как бы между делом спросил Дима, усаживаясь на скамью и вытирая ладонью пот со лба. Он чуть прищурился, будто пытался прочесть ответ не в словах, а в выражении лица брата. — Неужели Татьяна?

Никита недовольно покосился на него, и в этом взгляде смешались раздражение и какая‑то неловкая, почти мальчишеская ревность.

— Она моя, — грозно пророкотал он, чуть подавшись вперёд, будто готов был защищать это «моя» не только словами. — Давай без этих твоих штучек.

Дима тут же поднял ладони в примирительном жесте, и в его улыбке не было ни насмешки, ни желания поддеть — скорее, искреннее желание успокоить.

— Да я же просто подшучивал. Раньше. И не собираюсь я у брата девушек угонять, — он чуть наклонил голову, глядя на Никиту прямо, без увёрток. — Я же сразу понял, что у вас там что‑то есть.

Никита чуть расслабил плечи, будто эти простые, честные слова сняли с него невидимый груз напряжения.

— Просто если уж и говорить про девушек, — буркнул он, отводя взгляд и делая вид, что его куда больше интересует потрёпанная сетка кольца, чем этот разговор, — то явно не с Лёхой. У меня опыта побольше будет.

Лёша, который до этого молча откручивал крышку бутылки с водой, вдруг усмехнулся — спокойно, без обиды, с лёгкой иронией.

— Главное не количество, а качество, — подхватил он, чуть приподняв бровь, и сделал глоток, будто этим движением ставил точку в шутливом споре. — А опыт… он не в цифрах. Он в том, слышишь ли ты человека. Или только себя.

Дима фыркнул, откинувшись на спинку скамьи и вытянув ноги.

— Ну вот, опять ты со своей философией. То ли старший брат, то ли мудрец на пенсии.

Лёша только плечами пожал, но в глазах у него плясали весёлые искорки.

— Кто‑то же должен напоминать вам, юным и горячим, что мир не ограничивается количеством побед и поражений. Даже в делах сердечных.

Никита наконец позволил себе чуть улыбнуться — не широко.

— Ладно, ладно, — пробормотал он, опускаясь рядом с Димой и упираясь локтями в колени. — Ты прав. Просто… с Таней всё как‑то не так, как раньше бывало. Не просто «понравилась — познакомился — пообщались». Там… сложнее. И я боюсь всё испортить. Одним неверным шагом. Одним слишком резким словом.

Дима на секунду перестал улыбаться. Он повернулся к Никите, и в его взгляде уже не было подначек — только внимание, братское, без осуждения.

— Тогда не шагай вслепую, — просто сказал он, чуть наклонившись вперёд. — Говори. Спрашивай. Ошибайся, если надо. Но не пытайся тащить это в одиночку. Мы тут. Мы не будем судить.

Лёша молча кивнул, подтверждая эти слова, и протянул Никите бутылку:

— Пей. И рассказывай. По чуть‑чуть. Столько, сколько сейчас можешь.