Невзаимно

Глава 1

Сложно сказать, сколько раз Соне приходилось сталкиваться с тем, что любимый человек её не замечает. Он словно видел всех вокруг — но только не её. Она чувствовала себя невидимкой, пустым местом, и от этой мысли внутри всё сжималось.

Эти горькие чувства успели порядком надоесть. Если бы Соня могла повернуть время вспять, она, пожалуй, пожелала бы никогда не влюбляться в Кирилла Пономарева. Но судьба распорядилась иначе.

Всё началось ровно семь лет назад. Тогда ей было всего четырнадцать, и она впервые увидела его — обычного соседского парня, сына семьи, жившей по соседству.

Возможно, Соня и не обратила бы на него внимания, хотя конечно Кирилла было трудно не заметить. Пусть он и был её ровесником, уже тогда он не оставлял равнодушными не только сверстниц, но и многих других.

Русые кудрявые волосы, зелёные глаза, прямой нос, пухлые губы и волевой подбородок — в нём будто сошлись все черты, которые так цепляют взгляд. А ещё он был лучшим игроком школьной баскетбольной команды: при росте 185 сантиметров и крепком спортивном телосложении он двигался по площадке с такой уверенностью, что невозможно было отвести глаза.

Впрочем, Соня давно привыкла к красивым парням. У неё было три старших брата — настоящие красавцы, вокруг которых вечно крутились такие же эффектные ребята. Так что, если бы не тот роковой случай, она, скорее всего, просто скользнула бы взглядом по фигуре Пономарева и пошла дальше.

7 ЛЕТ НАЗАД

Старшие братья — Лёша, Дима и Никита — вместе с отцом, Леонидом Громовым, собирались в поход. Мама, Наталья Александровна, к таким приключениям была равнодушна. «Блуждать непонятно где и спать на траве в компании с букашками?» — с лёгкой усмешкой повторяла она, твёрдо оставаясь при своём мнении.

Соня, к своему искреннему сожалению, уже пообещала лучшей подруге Тане провести вместе девчачий день — такой, как в американских мелодрамах: с болтовнёй до поздней ночи, любимыми фильмами и бесконечными порциями сладостей.

И теперь мысль о том, что вся семья уходит в лес, а она остаётся, отзывалась в душе Сони тихой грустью. Ей хотелось шагать по лесной тропе вместе со всеми, вдыхать свежий воздух, слушать, как братья перебрасываются шутками, и чувствовать рядом надёжное отцовское плечо.

Но нарушить обещание она не могла. Таня почти две недели без умолку щебетала о предстоящей ночёвке, описывая каждую деталь будущего вечера с таким восторгом, что Соня прекрасно понимала: если она вдруг откажется, подруга сильно обидится. И эта мысль заставляла её крепче держаться за данное слово.

— Соня, только никаких ночных похождений, ладно? Проведите этот вечер дома, я тебя очень прошу.

— Мам, ну правда, хватит переживать! Мы и не собираемся никуда выходить. Сделаем маски, включим какую‑нибудь комедию и будем просто болтать.

— Хорошо, хорошо… Ты уж пойми меня — я волнуюсь. Тебе всего четырнадцать, а в этом возрасте так тянет на приключения…

— Ну мам, я уже не ребёнок! Соня стала собиралась к подруге на ночёвку с каким‑то преувеличенным усердием — будто, если делать всё быстро и старательно, тоска от расставания станет чуть тише. А больше всего на свете ей сейчас хотелось быть рядом с отцом и братьями: походы с ночёвками были их особым семейным ритуалом, тем самым клеем, что скреплял их маленькую вселенную.

У неё была по‑настоящему дружная семья. Мама всегда старалась понять и поддержать, разве что порой чересчур настойчиво пыталась пробудить в Соне интерес к «настоящей девичьей жизни» — ко всем этим маскам, нарядам и прочим вещам, от которых на Соню накатывала скука. Зато с папой всё было иначе: он умел сделать каждый день приключением. То они мчались в другой город, то карабкались на гору, то шли по лесной тропе до самого заката, то сидели с удочками в тишине рассвета. А походы были настоящей отдушиной Сони — её любимым кусочком счастья.

С братьями она всегда находила общий язык: они обожали младшую сестрёнку и без конца её баловали. В походах они беззлобно подшучивали друг над другом, и воздух будто звенел от смеха. А вечером все собирались у костра, ели кашу, которая в походных условиях казалась самой вкусной на свете. Именно этого — этого простого, тёплого, шумного уюта — Соне сейчас отчаянно не хватало. И мысль о том, что сегодня она будет не там, царапала изнутри.

Мама тихо подошла и обняла Соню, ласково взъерошив её длинные русые волосы.

— Не злись, я просто очень беспокоюсь. Но обещаю, что не стану вам с Таней праздник портить. Только, пожалуйста, позвони мне перед сном, чтобы я знала, что ты в порядке.

Соня крепко обняла маму в ответ, на мгновение прижавшись к её плечу — словно хотела забрать с собой хоть чуточку этого домашнего тепла.

— Я не злюсь, мам. Хорошо, обязательно позвоню. Так что не переживай, ладно?

Мама чуть отстранилась, улыбнулась и ласково провела рукой по её волосам.

— Спасибо, солнышко. Не буду тебе мешать — собирайся спокойно. Скажи, когда будешь готова, — я тебя подвезу.

Таня без конца ходила взад‑вперёд по своей комнате, будто пыталась шагами унять нетерпение. Каждая минута тянулась бесконечно — она ждала, когда наконец приедет Соня.

В дверь позвонили, и Таня сорвалась с места. Она метнулась к выходу, опережая родителей: не хотела тратить ни секунды на приветствия и пустые разговоры. Сегодня ей предстояло сказать нечто куда более важное.

От волнения Таня чувствовала, как жар приливает к щекам, а кожа покрывается красными пятнами. В груди всё сжималось от страха: а вдруг подруга отреагирует совсем не так, как хочется? Вдруг вообще не захочет больше общаться? Но скрывать правду Таня больше не могла — тайна жгла изнутри, не давая дышать спокойно.

— Привет! — просипела Таня, сжимая подругу в объятиях прямо на пороге.

— Привет! Может, уже пропустишь меня в квартиру? — со смехом ответила Соня, пытаясь высвободиться из чересчур крепких объятий.

— Ой, прости! Проходи скорее.

— Всё хорошо, Тань? Ты какая-то бледная… И голос у тебя странный.

Таня быстро оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и, схватив подругу за руку, прошептала:

— Не здесь.

Она потянула Соню за собой, почти волоча её по коридору, и устремилась в комнату. Плотно захлопнув дверь, наконец отпустила её руку. Потом заметалась по комнате, кружась, словно пытаясь унять дрожь, и, не найдя себе места, без сил плюхнулась на кровать.

Не успела Соня и слова сказать, всё ещё пребывая в растерянности, как Таня, сбивчиво тараторя, посыпалась извинениями. Она бормотала что‑то про предательство, про то, что всё вышло случайно, что она ничего не планировала, а их дружба для неё — самое дорогое на свете.

— Таня, успокойся, я ничего не понимаю, — Соня присела рядом, мягко положив ладонь на её дрожащую руку. — Пожалуйста, говори помедленнее.

Таня на секунду замерла, судорожно втянула воздух, будто собираясь с силами, и тихо, но твёрдо выговорила:

— Соня, я влюбилась в твоего брата Никиту. Точнее… нет, не так. Я уже люблю его. Давно. Он мне понравился с самого начала — с той самой минуты, как я его увидела.

Хоть Соня и понимала, что для подруги этот разговор — настоящее испытание, что она долго собиралась с духом, чтобы всё рассказать, она не смогла сдержаться и вдруг звонко рассмеялась.

Таня отпрянула и уставилась на неё с изумлением, в её глазах мелькнули обида и растерянность.

— Тань… Прости, я не то хотела… — Соня поспешно стёрла улыбку с лица, изо всех сил стараясь выглядеть серьёзной, и потянулась к подруге, чтобы взять её за руку. — Я вовсе не над тобой смеюсь. Просто ты так переживала, будто мир рушится, а оказалось… ты просто полюбила Никиту.

— «Просто»? — горько повторила Таня, чуть вздёрнув подбородок. — Всё совсем не просто. Никита… он такой…

Соня прекрасно понимала, о чём она. В её братьев и правда было сложно не влюбиться — она уже столько раз слышала эти признания, столько раз видела, как девчонки теряли голову.

Лёша, самый старший, недавно отметил двадцать первый день рождения и успешно закрыл четвертый курс столичного медицинского университета. Светлые, пшеничного оттенка волосы обрамляли его выразительное лицо, а синие, почти стальные глаза смотрели твёрдо и спокойно. Высокий, статный, с мощной, крепкой фигурой, он неизменно притягивал взгляды. При этом Лёша был удивительно добрым — и многие девушки невольно принимали его вежливость за интерес. Но на самом деле его сердце было занято одной-единственной целью. После смерти дедушки все его мечты, все стремления сосредоточились на одном: стать лучшим нейрохирургом. А для этого полумер было недостаточно — нужно было выкладываться до конца, без остатка.

Дима был вторым сыном в семье — семнадцать лет, только-только начался первый курс экономического факультета. В этом возрасте мир будто распахивается настежь, и Дима встречал его с тем особенным азартом, который бывает, когда впереди — целая жизнь и столько всего хочется успеть. А экономика манила его не сухими правилами, а стройной логикой чисел: в цифрах он видел свой собственный порядок, свою истину.

Его волосы были темнее, чем у старшего брата, — глубокий каштановый оттенок. А глаза он унаследовал от матери: пронзительные, ярко‑зелёные, они словно видели чуть больше, чем хотелось окружающим. Дима оказался самым высоким в семье и, несмотря на худобу, выглядел по‑своему статно — в его осанке чувствовалась внутренняя собранность.

Характер у него был куда сложнее, чем у Лёши. Дима не умел сглаживать углы и терпеть не мог несправедливость — она задевала его до глубины души. Из‑за этого в школьные годы родителям не раз приходилось бывать в кабинете директора: бесконечные драки случались не из‑за вспыльчивости, а из‑за упрямого желания встать на защиту слабого или отстоять правду, какой бы неудобной она ни была. При этом он оставался честным и порядочным — просто его порядочность не умещалась в рамки тихой вежливости.

И, конечно, тот, в кого влюбилась лучшая подруга Таня, — Никита, третий сын в семье. Он был старше Сони на два года и, пожалуй, самый бесшабашный из всех братьев.

Его светло‑русые волосы вечно выглядели слегка растрёпанными — будто он только что вернулся с ветра или в спешке провёл по ним рукой. Глаза — холодные, как льдинки, — были точь‑в‑точь как у Сони, и в этом родственном сходстве таилась особая, почти неуловимая связь. А когда он улыбался, на щеках появлялись ямочки, и эта соблазнительная улыбка будто обезоруживала всех вокруг.

Никита не мог похвастаться ростом старших братьев — его рост был 175 сантиметров, — но зато его телосложение вызывало восхищение. В нём не было ни грамма лишней худобы или нарочитой массивности: упругие мышцы, выточенные не в погоне за модой, а благодаря упорным тренировкам, говорили о силе и выносливости. Казалось, он с лёгкостью мог дать фору любому взрослому мужчине, годами добивавшемуся такого результата в спортзалах и фитнес‑центрах.

Никита всё никак не мог нащупать свой путь — он находился в вечных поисках себя, и эта неугомонность сквозила во всём. Спортивная гимнастика, хоккей — он загорался каждым новым увлечением, отдавался ему всей душой, а потом вдруг остывал и бросался навстречу чему‑то ещё. Переломным стал пятый класс: он пошёл с другом на соревнования по карате — и будто что‑то щёлкнуло внутри. С того дня карате прочно вошло в его жизнь, но и тут он не остановился на достигнутом: тяга пробовать новое по‑прежнему гнала его вперёд. Так и метался между спортивными интересами, не в силах остановиться на чём‑то одном.

Впрочем, эта неспособность сделать выбор касалась не только спорта. Шёл последний, одиннадцатый класс, а Никита по-прежнему не представлял, чем займётся дальше. Перед ним расстилалось множество дорог, и каждая манила по‑своему — а может, пугала своей неопределённостью. Он будто нарочно оттягивал момент, когда придётся сказать твёрдое «да» чему‑то одному.

При этом у него был свой особенный дар — располагать к себе людей. Ему всё сходило с рук не из‑за вседозволенности, а благодаря этому редкому обаянию: стоило ему улыбнуться, и даже самые строгие взгляды смягчались. Даже драки — дело обычное для мальчишек — чаще всего обходили его стороной: стоило Никите заговорить, объяснить, пошутить, и напряжение рассеивалось, словно его и не было.

Соня на общем семейном фоне словно выпадала из картины — и, по её собственному мнению, не в лучшую сторону. Стоило только взглянуть на родных, и всё становилось очевидно: братья явно пошли в отца. Папа, высокий — пожалуй, лишь Дима мог с ним поспорить в росте, — отличался подтянутым, спортивным телосложением. Блондин с холодными стальными глазами, так похожими на взгляд Лёши, он будто нёс в себе отпечаток своей прошлой жизни.

Полжизни отец прослужил офицером, и это наложило на него особый отпечаток: безупречная армейская выправка, внутренняя собранность, строгая дисциплина — прежде всего по отношению к самому себе. Он неукоснительно следовал распорядку, жил по чёткому внутреннему уставу. Но эта строгость удивительным образом не касалась его любимой жены и детей: к ним он относился с безграничной теплотой, в них он души не чаял. А к Соне и вовсе был особенно неравнодушен — не мог отказать своей малышке ни в чём, и в его стальных глазах при взгляде на неё всегда загорался мягкий, особенный свет.

Мама же была настоящей красавицей — такой, что невольно замирало сердце. Густые каштановые локоны волнами ложились на плечи, изумрудно‑зелёные глаза сияли живым блеском, а прямой нос и тонкие, изящные черты лица придавали её облику едва уловимую аристократичность.

Соня не раз думала: а вдруг её подменили в роддоме? Длинные русые волосы казались ей тусклыми, мышиного оттенка, а глаза — бесцветными, словно серые стекляшки. Она не разделяла всеобщего мнения о том, что её глаза похожи на глаза Никиты.

Плоская грудь, отсутствие изгибов — тело казалось ей ровным, как доска. Пухлые щёки, за которыми прятались ямочки, не вызывали у неё гордости — скорее, лишь раздражение.

Соня не была гением, как её братья: учёба давалась ей с трудом. И спортивной её тоже нельзя было назвать — физические упражнения не приносили радости, а успехи в них казались недостижимыми.

Глава 2

Вырвавшись из вороха мыслей о своей семье, Соня ласково посмотрела на Таню.

— Я буду рада, если вы начнёте встречаться. Если смогу чем‑то помочь — ты можешь на меня положиться. Я всегда мечтала, чтобы мы смогли породниться.

Таня порывисто обняла подругу.

— Спасибо, Сонь, — выдохнула она, и в этом вздохе слышалась вся тяжесть долгих переживаний. — Хотя, если честно, думаю, что шансов у меня и нет вовсе.

Таня развернулась к зеркалу и окинула себя критическим взглядом. Рыжие непослушные локоны, едва доходящие до плеч, будто жили своей жизнью. Янтарные глаза, яркие, но, как ей казалось, слишком «кричащие», и россыпь веснушек, покрывавшая лицо и шею. Таня знала: она весит килограммов на пятнадцать больше, чем её одноклассницы, — и каждый раз, вспоминая об этом, чувствовала, как внутри сжимается что‑то горькое и колючее.

Она грустно вздохнула, и в этом звуке было столько неуверенности, что Соня невольно шагнула ближе, будто хотела заслонить подругу от её собственных мыслей.

— Ты чего, Тань? Ты красивая! У тебя такие глаза и волосы — ты яркая, словно солнце! — горячо запротестовала Соня. Она искренне удивилась поведению подруги: Таня всегда держалась так уверенно, никому не позволяла себя задевать. Если надо — могла и за себя постоять, и за того, кому некому заступиться. В её характере была эта внутренняя твёрдость, которая не терпела несправедливости. И видеть сейчас, как она сама себя принижает, было для Сони непривычно и даже немного больно.

— Ох, мы столько времени на это потратили… — Таня поспешно перевела тему, будто хотела стряхнуть с себя тягостные мысли. — Иди переодевайся в пижаму, а я пока принесу закуски.

Соня озадаченно кивнула и, всё ещё немного сбитая с толку, неуверенно пошла в сторону ванной. В её движениях сквозила лёгкая растерянность — она чувствовала, что Таня нарочно уходит от разговора, но не знала, стоит ли настаивать или лучше просто дать подруге передышку.

Выйдя из ванной, Соня вновь опешила, поражённая тем размахом, с которым Таня всё обустроила. Огромная кровать была укрыта пушистым розовым пледом, на ней уютно разместились россыпь маленьких подушек и поднос с закусками и ягодами. На тумбочке выстроились несколько коробок пиццы, напитки и баночка любимого фисташкового мороженого Сони.

Таня уже сидела на кровати, поджав ноги под себя, словно султанша на троне, и старательно разглаживала маску по лицу.

— Тань, это точно на нас двоих? — с сомнением спросила Соня, обводя взглядом изобилие угощений. — Или к нам ещё человек пять присоединятся?

— Что? Не говори глупостей, — отмахнулась Таня и похлопала по свободной стороне кровати. — Скорее садись сюда. Держи, — она протянула Соне невероятно дорогую маску для лица.

Соня присела на кровать, повторив позу подруги, и взяла маску.

— Обязательно было так тратиться? — недовольно пробурчала она, хотя в глубине души ей было приятно. Всё это изобилие немного смущало — словно она не заслужила такой заботы.

— Да я особо и не тратилась, — небрежно ответила Таня, жуя чипсинку.

Впрочем, стоило уточнить: хоть семья Громовых и не испытывала финансовых трудностей — после выхода на пенсию глава семейства открыл свой бизнес, который приносил неплохую прибыль, — семья Баяриновых находилась совсем на другом уровне. Их считали местными магнатами, и потому представление о «дорогом» и «дешёвом» у Тани было весьма размытым. Для неё эта щедрость казалась обыденностью, тогда как для Сони — почти роскошью.

Включив фильм, девочки почти не разговаривали: он оказался по-настоящему захватывающим и смешным — они смеялись до слёз, забывая обо всём на свете. Очнулись лишь тогда, когда на экране поползли титры.

— Сонь, расскажи мне что‑нибудь интересное про Никиту, — с надеждой попросила Таня, чуть наклонившись вперёд, будто боялась спугнуть момент.

Соня едва не подавилась мороженым. Хоть она и любила братьев, петь им дифирамбы или даже просто подолгу о них рассуждать было выше её сил. Она на секунду замерла, подбирая слова, в которых не было бы ни восторга, ни раздражения — просто что‑то настоящее, без прикрас.

— Ну… ему нравятся английский и математика, любит гонять на байке. В последнее время всерьёз увлёкся скалолазанием. Ещё занимается дзюдо — скоро поедет на соревнования. Вроде и всё… — Соня пожала плечами, будто сама чувствовала, что перечисляет сухие факты, которые ничего не рассказывают о человеке.

— Сонь, ну мне не нужны общеизвестные вещи, — вздохнула Таня, слегка закатив глаза. — Я и так всё это знаю, я же часто к вам в гости прихожу. Расскажи про другое: какие девушки ему нравятся? Встречается ли он сейчас с кем‑нибудь? Или с кем встречался раньше?

Соня на мгновение замерла, будто взвешивая, стоит ли лезть в эту территорию. Она знала брата, но не была уверена, имеет ли право раскрывать его тайны — даже в таком, казалось бы, невинном девичьем разговоре.

— Девушки… — задумчиво повторила Соня, будто пробуя слово на вкус. — У него много знакомых «девушек». Все такие красивые — словно куклы с витрины. Но я не уверена, что они для него что‑то значат… Может, просто знакомые.

Она на секунду замолчала, подбирая слова, чтобы не выдать лишнего и в то же время не обмануть подругу.

— Во всяком случае, домой он никого не приводил и меня ни с кем не знакомил. Так что… не знаю, есть ли там что‑то серьёзное. Или вообще хоть что‑то.

Таня устало потёрла виски. Да, «куклы» — примерно об этом она и думала всё это время. Ну не могла она понравиться кому‑то вроде Никиты Громова. И дело было даже не в его потрясающей внешности — в ней Таня видела что‑то недосягаемое, как у героя из фильма, до которого не дотянуться.

Она часто бывала в доме подруги, и Громовы всегда принимали её как родную. Все братья Сони относились к ней хорошо, но Никита… Он был другим. Всегда слушал её так, будто она рассказывала что‑то по‑настоящему важное. Интересовался её мнением, когда за столом разгорались шутливые семейные споры. Даже в школе, когда Таня пыталась пройти мимо, сделав вид, что они не знакомы, он окликал её, подбегал поздороваться — будто ему правда было приятно её видеть. А однажды он подвёз её на своём байке до дома — о таком Таня и мечтать не смела. В тот вечер она шла по тропинке к подъезду и всё оглядывалась, будто хотела удержать этот момент подольше.

— А давай сходим в клуб? — с вызовом бросила Таня, будто сама себе доказывая, что может быть смелой.

— В клуб? — неуверенно переспросила Соня. Идея ей совсем не нравилась. Она нахмурилась, теребя край футболки. — Нам даже пятнадцати нет — кто нас туда пустит? Да и маме я пообещала, что мы будем дома, — жалобно простонала она, словно эта клятва была не просто словами, а чем‑то очень важным, что нельзя нарушить.

— Да брось, ну какая настоящая ночёвка без хоть какой‑нибудь вылазки? — настаивала Таня, в её голосе звенела азартная искра, будто сама мысль о маленьком приключении уже делала вечер особенным.

— Да что мы там делать будем? — раздражённо уточнила Соня, невольно кутаясь в плед, словно он мог защитить её от неугасающего энтузиазма подруги. Её пугала сама перспектива оказаться в шумном месте, где все вокруг будут двигаться в ритме музыки, а она — чувствовать себя не на своём месте. — Я и танцевать‑то не люблю… Мне и тут хорошо: фильм, мороженое, тишина. Зачем куда‑то тащиться?

-Соня, ну не будь такую скучной, умоляюще проворчала подруга. Мне это нужно. И ты же любишь приключения?

-Да, приключения, но не это же..-пыталась протестовать до последнего Соня.

В дверь постучали. Девочки вздрогнули, будто их застали за подготовкой к какому‑то дерзкому преступлению. В проём заглянула мама Тани — Марина Николаевна.

— Девочки, давайте закругляться, время почти одиннадцать, — спокойно, но твёрдо сказала она.

— Ладно, мам! — Таня вскочила с постели и чуть ли не подталкивала маму к выходу, стараясь поскорее завершить этот разговор. — Мы уже всё, честно!

— Спокойной ночи, девочки.

— Спокойной ночи, мам!

— Спокойной ночи, Марина Николаевна!

Едва дверь захлопнулась, Таня метнулась в гардеробную и принялась яростно рыться в вещах, вытаскивая одну вещь за другой и тут же отбрасывая в сторону.

— Соня, иди сюда! — позвала она подругу, голос звенел от внезапного воодушевления, будто в куче одежды она вот‑вот отыщет ключ к какому‑то невероятному плану.

— Таня, я всё ещё думаю, что это плохая идея, — продолжала ворчать Соня, но всё же зашла в гардеробную и не смогла удержаться — с любопытством оглядела кучу брендовых вещей, которые переливались тканями и фактурами, словно витрина модного бутика.

— Сонь, мы всего на часик, просто зайдём, развеемся немного, обещаю! — клятвенно сложив руки, заверила Таня, и в её глазах плясали озорные огоньки, будто она уже видела, как этот маленький побег превратит вечер в приключение.

— Ладно, уговорила, — Соня подняла руки в шутливом жесте капитуляции. — Но сначала я маме наберу, скажу, что мы собираемся спать.

Она на секунду замолчала, и в её взгляде мелькнуло сомнение, которое никак не хотело исчезать.

— Тань, а как мы вообще выберемся, чтобы твои родители не заметили? Да и в клуб нас разве пустят? По нам же сразу видно, что восемнадцати нет.

— Не волнуйся, я живу на первом этаже — предлагаю осуществить наш побег через окно! — Таня заговорщически подмигнула, будто речь шла не о рискованной затее, а о самой обыденной вещи на свете.

— А клуб? Я тебя умоляю, дам денег, — махнула она рукой с такой небрежной уверенностью, словно пара купюр могла запросто распахнуть перед ними любые двери.

Глава 3

— Ай! — девочки потирали ушибленные места. Выбраться из окна на первом этаже на словах казалось делом простым, а на деле обернулось целым испытанием: подоконник оказался неожиданно высоким, а спуск — куда менее удобным, чем представлялось.

— Первая часть плана успешно выполнена! — со смехом почти прокричала Таня, размахивая руками, будто отмечала маленькую победу.

Соня улыбнулась подруге — и вдруг почувствовала, как в груди шевельнулось что‑то новое: не просто волнение, а настоящее предвкушение. Её и правда начало захватывать это нелепое, рискованное приключение. Даже боль от ушибов будто отступила на задний план, уступив место азарту.

— Я слышала, как одиннадцатиклассницы болтали про новый клуб «Атриум». Там даже звёзды выступают! Правда, идти придётся далековато… Предлагаю заказать такси, — Таня говорила быстро, будто боялась, что если сделает паузу, то магия момента рассеется.