Невзаимно

Глава 18

— Врезать бы тебе хорошенько — и твоему папаше в придачу! — выплюнул Никита, и каждое слово было словно удар, резкий и тяжёлый. Он подался вперёд, и в его взгляде полыхало такое бешенство, что даже оглушающий бит клуба будто на секунду стих. — И не вздумай втягивать в это Соню. Ни на миллиметр. Ни словом, ни намёком.

— Я и не собирался, — быстро, почти торопливо ответил Кирилл, заметив этот бешеный, стальной блеск в глазах Никиты. Он невольно отступил на полшага, будто хотел держаться на безопасной дистанции, и поднял ладони в примирительном жесте. — Правда. Я рассказал ей… но только о своих чувствах. Ничего конкретного. Ни про дела отца, ни про схемы, ни про то, во что я сам по уши увяз. Только то, что касалось нас.

Никита замер, тяжело дыша, и на мгновение в нём будто схлестнулись два порыва: один — схватить Кирилла за грудки и вытрясти из него всю правду, второй — просто развернуться и уйти, потому что эта история была слишком грязной, слишком опасной для его семьи.

— Мне нужно подумать, — глухо, с нажимом произнёс он, наконец отводя взгляд. В груди всё ещё клокотало раздражение, но ярость понемногу сменялась холодной, тяжёлой усталостью. — Сейчас у меня нет точного плана. Нет ни связей, ни рычагов, чтобы просто щёлкнуть пальцами и всё исправить. Но если что… ты готов… — он оборвался на полуслове, не в силах сразу произнести то, что висело между ними тяжёлым грузом.

Кирилл криво, горько усмехнулся — усмешка вышла не насмешливой, а какой‑то изломанной, будто ему самому было больно от этих слов.

— Сдать отца? — тихо переспросил он, глядя прямо на Никиту, без увёрток и оправданий. — Готов. Если это единственный способ вытащить из этого всех, кто не должен там быть. Даже если после этого я стану для него никем.

Никита тяжело вздохнул и медленно обвёл взглядом толпу — бесформенную, пёструю, безликую. И вдруг среди этого моря лиц, огней и мелькающих силуэтов его взгляд зацепился за что‑то, что выбивалось из общей картины. Стройная фигура, плавные, уверенные движения в такт музыке, рыжие волосы, в свете вспышек похожие на живое пламя.

Таня.

Он не мог спутать. В последнее время она постоянно была в его мыслях — даже когда он пытался сосредоточиться на работе, даже когда старался думать о чём угодно, только не о ней. И даже в снах она появлялась с этой своей спокойной улыбкой и взглядом, который будто видел его насквозь.

Разглядывая её силуэт, он на секунду забыл про все эти проблемы, про Кирилла, про тяжёлую историю, в которую они оба вляпались. Но тут же заметил рядом ещё одну фигуру — Соня. И реальность обрушилась обратно, тяжёлым камнем падая на плечи.

Резко выпрямившись, Никита рванулся вперёд, прокладывая себе путь сквозь толпу. Его движения были резкими, целеустремлёнными — будто он шёл не просто к девушкам, а к чему‑то, что могло вернуть ему ощущение контроля над ситуацией.

Кирилл удивлённо замер на секунду, а потом, тряхнув головой, поспешил следом за Громовым, стараясь не потерять его в плотной, шевелящейся массе людей.

— Соня! Что ты здесь забыла?— голос Никиты прорвался сквозь грохот музыки, резкий и властный, будто он пытался перекричать не только клуб, но и собственное раздражение. Соня вздрогнула и обернулась, и в её взгляде на долю секунды мелькнуло что‑то детское — испуг, смешанный с упрямой обидой. Она перевела взгляд с Никиты на Кирилла, будто пыталась понять, что за новая буря надвигается, и, прокашлявшись, выпрямила спину.

— Я уже взрослая, — ответила она, вздёрнув подбородок, и в этом жесте было столько вызова, сколько она могла собрать в себе в эту минуту. — Сама решаю, где мне быть.

Никита чертыхнулся сквозь зубы, и в его глазах вспыхнуло то самое старшее‑братское нетерпение, которое Соня знала с детства: смесь тревоги и желания защитить, даже если она будет злиться за эту защиту. Не дожидаясь возражений, он легко подхватил её на руки. Соня тут же упёрлась ладонями ему в грудь и начала отчаянно сопротивляться, извиваясь всем телом.

— Она не ребёнок! — Таня шагнула вперёд, голос её прозвучал твёрдо, почти резко, а в глазах сверкнула та самая решимость, которую Никита в ней и боялся, и невольно уважал. — Мы сами разберёмся. И я прослежу, чтобы она добралась до дома — вместе со мной.

Никита на секунду замер, будто эти слова ударили его сильнее, чем любой крик. Он хмыкнул, чуть ослабил хватку и, не глядя на Кирилла, коротко бросил:

— Доставь её домой, — и протянул руки, передавая Соню.

Кирилл мягко, почти бережно подхватил её, словно она была хрупким, драгоценным грузом, который нельзя уронить ни при каких обстоятельствах. В его движениях не было ни спешки, ни неловкости — только эта странная, осторожная забота, от которой у Сони на мгновение перехватило дыхание.

— Она хотела остаться у меня, — снова заговорила Таня, и теперь в её голосе звучало не только возмущение, но и что‑то более глубокое — обида за то, что её слово, её ответственность просто отодвинули в сторону. — И вообще, ты в курсе, что это незаконно? Она совершеннолетняя. Что ты творишь?

Но Никита, казалось, уже не слышал её слов. Он снова действовал быстрее, чем успевали родиться возражения. С той же пугающей лёгкостью он подхватил Таню на руки, и на секунду в её глазах мелькнуло изумление — будто она вдруг перестала быть той самой уверенной девушкой, которая всегда знала, что делать, и стала просто человеком, которого внезапно лишили опоры под ногами.

Он на мгновение задержал на ней взгляд — долгий, тяжёлый, будто хотел что‑то прочесть в её лице, что‑то, что могло бы оправдать его собственные поступки. Потом, не отводя глаз, снова обернулся к Кириллу и чётко, без лишних слов, скомандовал:

— Доставь её домой. Адрес ведь знаешь?

Кирилл молча кивнул, крепче прижимая к себе Соню.

Соня, прижатая к его плечу, вдруг перестала вырываться. Она смотрела на Никиту, на Таню, на этот нелепый, безумный момент, и в груди у неё всё сжималось от смеси обиды и странного, горького понимания: брат делал то, что считал правильным, даже если это выглядело как насилие над её свободой.

— Никита… — начала она тихо, но он уже не слушал. Он держал Таню, и весь его вид говорил о том, что он не отступит, не поставит её на ноги, пока не будет уверен, что всё под контролем.

Таня, в свою очередь, смотрела на него в упор — не испуганно, не покорно, а так, будто пыталась просверлить в нём дыру своим взглядом, заставить его услышать.

— Ты не можешь так просто… — проговорила она, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от возмущения, от того, что её самостоятельность растоптали одним движением.

— Могу, — коротко и жёстко ответил Никита, и в этой жёсткости не было злобы — только стальная, отчаянная решимость старшего брата, который привык брать на себя всю тяжесть мира, даже когда его об этом не просят. — Сейчас я могу только так. Прости.

И в этом «прости» было столько усталости, столько тяжести, что даже Таня на мгновение притихла, будто услышала не приказ, а крик о помощи.

Кирилл тихо, но уверенно развернулся, унося Соню прочь от этой сцены, от криков, от мигающих огней, туда, где было тише и спокойнее. Соня прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза, позволяя себе на одну минуту перестать быть сильной и просто довериться этому неожиданному, но такому надёжному теплу.

А Никита, всё ещё держа Таню на руках, медленно выдохнул, и в этом выдохе была вся его беспомощность перед тем, как всё запуталось.

— Прости, — повторил он чуть тише, уже не как приказ, а как признание. — Я не знаю, как сделать это по‑другому.

Таня хотела ещё что‑то сказать, но вдруг осеклась. Она посмотрела на него — не с гневом, а с тем самым пониманием, которое приходит, когда видишь, что человек держится из последних сил. И вместо очередного резкого слова она просто тихо вздохнула и чуть наклонила голову, будто говоря: «Ладно. Сейчас я не буду с тобой спорить. Но потом мы обязательно поговорим».

Никита распахнул дверь машины и усадил Таню на сиденье, потом потянулся, чтобы застегнуть ремень безопасности. Таня вздрогнула и чуть ли не прошипела:

— Я сама! — резко дёрнула ремень, застёгивая его своими руками, и отвернулась к окну, будто хотела спрятать от него вспыхнувшее раздражение.

Никита на секунду замер, потом медленно кивнул.

Когда он сел за руль, то не торопился заводить двигатель. Мотор молчал, и в этой тишине было слышно только, как где‑то вдалеке всё ещё доносится приглушённый гул клуба, да как тихо, но настойчиво стучит кровь в висках. Они просидели так несколько минут — каждый в своём углу этой маленькой кабины, каждый со своей правдой и своей обидой.

Таня не выдержала первой. Она резко повернулась к нему, и в её взгляде уже не было только злости — там была усталость, смешанная с горечью, и желание, чтобы её наконец услышали.

— Знаешь, это было просто отвратительно, — начала она с вызовом, но голос чуть дрогнул, выдавая, сколько всего за этим словом пряталось: не только злость, а целая волна обиды, усталости и желания быть наконец услышанной. — Я понимаю, ты её брат. Понимаю, что у тебя наверняка есть свои причины для беспокойства. Может, ты вообще привык всех спасать и всё держать под контролем. Но… ты не можешь просто хватать людей и решать за них, как им жить.

Она сделала короткую паузу, будто пыталась унять дрожь внутри, и продолжила уже чуть тише, но от этого — только твёрже:

— Ты же знаешь, как Соне сейчас тяжело. Сначала всё это навалилось, потом ещё и признание Кирилла… Она сейчас просто разбита, ходит по краю, сама не своя. А рядом вместо поддержки — её собственный брат, который без единого слова, без объяснения хватает её, словно она вот‑вот сорвётся в пропасть. А потом ещё и отдаёт её в руки человека, который и так доставил ей столько боли…

Таня на секунду запнулась, подбирая слова так, чтобы они звучали не как удар, а как попытка достучаться до него, до того Никиты, который умел слушать.

— Ты не можешь обращаться с Соней, будто она вещь, которую нужно срочно убрать с дороги. Она не вещь. И не ребёнок. И уж точно не проблема, которую надо решить одним рывком.

Её голос дрогнул снова, но теперь в нём было не столько возмущение, сколько горечь.

— И почему ты вообще был с этим придурком? Что ты с ним делал в клубе? Что вообще происходит?

Она снова замолчала, будто боялась, что если скажет ещё хоть слово, то голос совсем сорвётся. И добавила уже совсем тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду:

— И уж точно ты не должен был хватать и утаскивать меня. Я… я чужой для тебя человек. По крайней мере, должна быть чужой. Ты не имеешь права так со мной поступать.

Никита слушал, не перебивая. Он не отводил взгляда, но и не пытался оправдаться на ходу, не прятался за дежурными фразами. Просто сидел, сжав пальцы на руле так, что костяшки побелели, и будто пропускал каждое её слово сквозь себя, позволяя им ударить, чтобы потом уже спокойно, без спешки, разобрать, что в них — правда, а что — боль от его резкости.

— Ты не чужая, — выдохнул он наконец, и в этих словах прозвучало не просто отрицание, а признание чего‑то важного, что до этого оставалось невысказанным. — По поводу встречи с Кириллом… я не могу тебе рассказать всего. Так было нужно, — он помолчал, потёр шею, будто пытался снять с плеч невидимую тяжесть, и добавил чуть твёрже: — И, конечно, я уверен, что, каким бы придурком он ни был, он позаботится о Соне и доставит её до дома.

Таня выдохнула, и в этом выдохе смешались недоверие и усталость.

— Что? — переспросила она, чуть качнув головой. — О, как всегда… Типично по‑мужски: «Я ничего не скажу, сам всё решу».

Она не успела договорить. Никита вдруг резко подался вперёд — и поцеловал её. Это был не осторожный, пробный поцелуй, а тот самый, в котором скопилось всё: напряжение вечера, страх за сестру, желание защитить, и ещё — то, что он столько времени пытался не замечать. И Таня почувствовала это всем телом: мир на секунду сжался до этой машины, до его дыхания, до прикосновения, от которого по коже пробежал электрический ток. Да, такого она не чувствовала никогда. Видимо, когда человек реально нравится, всё ощущается совсем по‑другому.

Он отстранился так же резко, будто сам испугался того, что сделал, и тут же неловко поправил её непослушные локоны, словно искал хоть какое‑то привычное, безопасное движение. Они оба тяжело дышали, и тишина в салоне вдруг стала густой, почти осязаемой.

— Может, я… гм… и ошибаюсь в некоторых моментах, — проговорил он, прокашлявшись, и в этой неловкости было что‑то обезоруживающее. — Но я точно не собираюсь подвергать девушку, которая мне нравится, опасности. Ни при каких обстоятельствах.

Таня вздрогнула, будто эти слова вернули её на землю, и тут же встрепенулась:

— А как же Соня? Она тоже в опасности!

Никита посмотрел на неё прямо, без уклончивости, и в его взгляде не было ни бравады, ни желания казаться сильнее, чем он есть.

— Безусловно, нет, — категорично заявил он, и фамилия «Громов» в эту секунду звучала как обещание, как твёрдое слово, которое он давал не только Тане, но и самому себе. — Опасность представляют не люди. Опасность — в сведениях. В том, что известно. Вот эти сведения вам с Соней лучше не знать. Достаточно того, что этот придурок ей уже рассказал. Остальное я возьму на себя.

Таня смотрела на него, и в её глазах читалась борьба: с одной стороны, ей хотелось спорить, доказывать, что она имеет право знать, имеет право участвовать. С другой — она видела, как тяжело ему даётся это признание, как он пытается удержать на плечах весь этот груз, не уронив никого из тех, кто ему дорог.

— Ты не можешь просто решить за всех, — тихо, но твёрдо сказала она, не отводя взгляда. — Не можешь спрятать нас в безопасную коробку и думать, что так будет лучше.

Никита медленно кивнул, признавая её правоту.

— Не могу, — согласился он, и в этом признании было столько усталости, что Таня невольно смягчилась. — Но могу пообещать: я не буду ничего скрывать настолько, чтобы это ставило вас под удар. Если ситуация станет такой, что вы должны будете знать, — я скажу. Честно. Без недомолвок.

Таня чуть наклонила голову, будто взвешивала эти слова, проверяя их на прочность. Потом медленно выдохнула, и напряжение, сковывавшее её плечи, понемногу начало таять.

— Ладно, — сказала она чуть тише, уже не с вызовом, а с той самой спокойной прямотой, которую он в ней ценил. — Я не прошу тебя вываливать на меня всё прямо сейчас. Но и не делай вид, что меня здесь нет. Что я просто… попутчица, которую можно усадить в машину и увезти.

Никита чуть улыбнулся — впервые за вечер по‑настоящему, без напряжения.

— Договорились, — кивнул он, снова берясь за руль, но уже не так крепко, будто учился держать его не как щит, а как просто часть машины. — Никаких коробок. Никаких «я сам». По крайней мере, постараюсь.

Он плавно тронулся с места, и машина покатилась вперёд, унося их прочь от шума клуба, от мигающих огней, от всех тех острых углов, о которые они только что больно ударялись. А в салоне, среди мягкого света фонарей, пробивавшегося сквозь стёкла, тишина наконец становилась не тяжёлой, а живой — такой, какая бывает, когда два человека перестают тянуться в разные стороны и начинают двигаться в одном направлении. Пусть пока и не зная, куда именно.

Глава 19

Соня сидела, отвернувшись к окну. За стеклом мелькали размытые огни ночного города, сливаясь в пёстрые полосы, но она их почти не замечала. Внутри всё кипело: злость переплеталась с обидой, а обида — с горьким непониманием.

«Что это вообще было?» — снова и снова прокручивала она в голове, будто пыталась сложить из разрозненных кусочков какую‑то правильную картину, которая всё объяснила бы. Брат, да ещё и вместе с Кириллом… Она покосилась на водительское сиденье, и Кирилл тут же перехватил её взгляд.

На секунду её глаза встретились с его зелёными — в них читалась та самая осторожность, с какой подходят к чему‑то хрупкому, боясь ненароком сломать. Но Соня тут же снова уставилась в окно, будто сама темнота за стеклом могла спрятать её смятение.

— Сонь, — начал Кирилл осторожно, чуть наклонившись вперёд. — Я… не очень одобряю методы, которыми твой брат воспользовался. Правда. Это было грубо. И, наверное, унизительно.

Соня дёрнула плечом, не оборачиваясь.

— Спасибо, что заметил, — с вызовом бросила она, и в этом сарказме пряталась вся её уязвимость.

— Но именно в этом клубе тебе с подругой быть не стоило, — продолжил он спокойно, не пытаясь перекричать её обиду, а будто просто выкладывая факты, которые считал важными.

Она резко повернула голову, и в её взгляде вспыхнул тот самый огонь, который всегда загорался, когда ей казалось, что за неё опять всё решили.

— И почему же? — спросила она, чеканя каждое слово. — Опять какая‑то тайна? Опять «я лучше знаю»?

Кирилл на мгновение замер, словно подбирал слова, которые не прозвучали бы как оправдание и не ударили бы ещё больнее.

— Не могу сказать, — тихо, но твёрдо ответил он, глядя ей прямо в глаза, не отводя взгляда, будто хотел этим показать: он не прячется. — Не потому, что не хочу. А потому, что… чем меньше ты знаешь, тем безопаснее.

Соня горько усмехнулась, и эта усмешка вышла совсем не весёлой.

— А, ну конечно. Опять секреты. У тебя их, оказывается, целая коллекция, — проговорила она, и голос её дрогнул, выдавая, как сильно её задевает эта недоговорённость.

Кирилл чуть наклонил голову, будто каждый её слог отдавался в нём лёгкой болью.

— Соня, послушай… — он снова запнулся, будто слова застревали где‑то в горле, тяжёлые и неудобные. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я делаю это, чтобы тебя задеть. Или чтобы показать, что ты не имеешь права знать. Просто есть вещи, в которые лучше не лезть. Особенно сейчас.

Она снова отвернулась к окну, но уже не так резко. В груди всё ещё клокотало возмущение, но к нему примешивалось что‑то ещё — усталость от бесконечных загадок, от ощущения, что все вокруг знают правила игры, а она — единственная, кто ходит вслепую.

Серый внедорожник Кирилла плавно остановился у дома Громовых. Тишина в салоне стала вдруг особенно ощутимой — будто вместе с выключенным мотором оборвалась и та невидимая нить, которая хоть как‑то связывала их в этом напряжённом пути.

Соня не шелохнулась. Она по‑прежнему смотрела в окно, но теперь в её взгляде не было прежней растерянности — только упрямая решимость, которая появлялась в ней, когда она твёрдо знала, чего хочет.

— Я не выйду, — упрямо заявила она, чуть приподняв подбородок, будто заранее готовилась к спору. — Я хотела переночевать у Тани. Туда меня и вези.

Кирилл на секунду замер, пальцы ещё лежали на руле, будто он всё ещё мысленно продолжал вести машину, убегая от необходимости отвечать. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё — не с раздражением, не с нажимом, а так, словно пытался разглядеть за этим упрямством настоящую Соню: не обиженную, не бунтующую, а просто уставшую от того, что все вокруг решают за неё.

— Сонь… — начал он осторожно, подбирая слова, чтобы не задеть её снова. — Твой брат… он ведь сейчас с ума сходит. Для него важно знать, что ты дома, в безопасности.

Соня горько усмехнулась, и эта усмешка была совсем не весёлой.

— В безопасности? — переспросила она чуть резче, чем хотела, и в этом резком звуке прорвалась вся накопившаяся горечь.

Она на мгновение замерла, будто сама испугалась того, как громко прозвучала её обида в тишине салона. Потом, не глядя на Кирилла, покачала головой — медленно, словно сбрасывая с себя чужие ожидания, чужие решения, чужие представления о том, что для неё «правильно». И вдруг резко распахнула дверь, выскользнула наружу и, хлопнув ею так, что звук эхом отозвался в тихом дворе, рванула прочь — в противоположную от дома сторону, будто хотела убежать не просто от улицы, не от машины, а от всей этой запутанной, давящей реальности.

Кирилл выскочил следом почти мгновенно — будто даже не подумал, а просто не мог позволить ей уйти вот так, в гневе и одиночестве. Он бросился за ней, перепрыгивая через невысокий бордюр, и догнал уже у поворота, где ночная тень делала её силуэт почти неразличимым.

— Соня, Соня… Остановись же! — он схватил её за руку, но не с силой, а осторожно, боясь, что одно резкое движение — и она снова сорвётся с места, улетит, как испуганная птица.

Соня замерла. Плечи её вздымались от быстрого дыхания, а в глазах сверкали не слёзы — скорее, искры упрямой, обжигающей боли. Она резко повернулась к нему, и в этот миг в её взгляде было столько противоречий: злость, растерянность, желание быть услышанной… и что‑то ещё, глубокое и тёмное, что она сама до конца не могла назвать.

— С тобой я точно не в безопасности, — прошептала она, и эти слова прозвучали не как обвинение, а как признание самой горькой правды, которую она носила в себе слишком долго.

А потом, не давая себе времени передумать, потянулась к нему и поцеловала — резко, отчаянно, будто этот поцелуй был единственным способом заглушить все невысказанные слова, всю эту тяжесть, которая давила на грудь.

Кирилл на долю секунды замер, ошеломлённый, будто мир вокруг вдруг перестал существовать, а осталась только эта секунда, её дыхание, её губы. А потом он ответил — не осторожно, не сдержанно, а с такой страстью, которой Соня от него не ожидала. В этом поцелуе не было привычной для него сдержанности, не было попыток всё контролировать: только чистое, обнажённое чувство, прорвавшееся сквозь все барьеры.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали, а ночь вокруг будто стала гуще, насыщеннее, словно впитала в себя этот внезапный, обжигающий момент.

Соня смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто сама не верила в то, что только что сделала.

Кирилл медленно опустил руку, которой до этого держал её, но пальцы едва касались её плеча — будто он боялся, что если отпустит совсем, она исчезнет.

— Это твой последний шанс, — прошептала Соня, и в её голосе не было ни мольбы, ни слабости — только твёрдая, выстраданная решимость. — И я не собираюсь облегчать тебе задачу. — Я понимаю, — тихо продолжила она, глядя ему прямо в глаза — Всё, что произошло, и твои мотивы… Так что это действительно последний шанс для нас. Понимаешь?