Наследники чужих лиц

От автора

Ошибку легко признать, если признание ничего не меняет. Гораздо труднее назвать её точно, когда после этого придётся вернуть землю, отказаться от удобного объяснения или увидеть собственные черты на лице другого человека.

В этой истории карты показывают не только реки и дороги. Они хранят решения, которыми люди однажды провели границу между своим и чужим. Земля здесь становится прочной от правды, но правда не служит заклинанием: произнесённая ради выгоды, она не выдерживает даже первого шага.

Это книга о долге, который нельзя честно передать вместе с фамилией, о ремесле, способном оправдать гордыню, и об ученике, чью жизнь мастер не вправе считать платой за прежнюю ошибку. Героям предстоит не избавиться от обязательств, а выяснить, какие из них они действительно приняли — и где заканчивается власть мёртвых над живыми.

Глава 1. Чернила идут на восток

Чернила ушли с пера раньше, чем Нестор коснулся бумаги.

Тонкая чёрная капля повисла между стальным остриём и белым листом, вытянулась ниткой и поползла на восток — туда, где на карте не было ничего, кроме выцветшего края старой сетки. Нестор задержал дыхание. Стол под ладонью оставался твёрдым, свеча не дрогнула, дверь походной чертёжной была заперта. Значит, сквозняка не было. Значит, земля опять решила появиться без разрешения.

Он накрыл каплю медной чашечкой.

Чашечка задребезжала. Из-под ободка выскочила чёрная жилка, обогнула грузики, пересекла пустой лист и остановилась у красного межевого знака. Там чернила собрались в маленькое блестящее озеро.

— Мирей, — позвал Нестор.

За полотняной перегородкой что-то тяжёлое упало, послышалось приглушённое ругательство. Ученик появился босиком, в рубахе, накинутой на одно плечо, и с сапожной колодкой в руке. Ему было двадцать два, но после сна он выглядел младше: тёмные волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался шов подушки.

— Если опять мышь, я увольняюсь, — сказал он. — Картографом я нанимался. Охотником на мышей — нет.

Нестор указал на стол.

Сон исчез с лица Мирея. Он поставил колодку на пол, приблизился и не стал тянуться к листу. За два года ученичества усвоил хотя бы это: самовольные чернила руками не трогают.

— Откуда началось?

— С пера.

— Вы макали его после полуночи?

— Нет.

— А чашку мыли?

— Вчера ты мыл.

— Тогда мы оба виноваты, — серьёзно заключил Мирей. — Вы доверили, я плохо вымыл.

Чернильное озерцо вспухло. По белой бумаге прошла рябь, будто под листом шевельнулась вода. Нестор схватил ученика за запястье и отдёрнул от стола. В следующую секунду из карты поднялся бугор высотой в ноготь. Бумага не порвалась. Она выгнулась, побелела на склонах, и на вершине проступила россыпь серых точек.

Мирей выдохнул:

— Камни.

— Пока только обещание камней.

— Разве обещания отбрасывают тень?

Нестор придвинул свечу. Крошечный холм и правда бросал тень. У восточного склона показалась ложбина, за ней — ещё одна. Чёрная жилка разделилась на три ручья. Один потянулся к красному знаку, второй оборвался посреди пустоты, третий повернул назад, к уже нанесённому посёлку Кривые Пруды.

Нестор знал этот почерк.

Он видел его двадцать лет назад на другой карте, в комнате с каменными стенами и слишком низким потолком. Тогда чернила тоже шли на восток. Тогда рядом стоял Савен, худой, упрямый, с обмороженными пальцами, и говорил, что долина не примет межу. Нестор не послушал. Теперь имя мёртвого ученика лежало под красным знаком так глубоко, что его не мог прочитать ни один писец.

Он убрал руку Мирея.

— Одевайся. И принеси серую рамку.

— Большую?

— Большую.

Ученик не двинулся. Он смотрел на карту, но пальцами ощупывал левую щёку, точно искал на ней порез.

— Что с лицом?

Мирей опустил руку.

— Ничего.

— Я спросил не для упражнения во лжи.

— А я ответил не для него.

Нестор взял свечу и поднял повыше. На щеке ученика, поверх красного следа от подушки, появилась узкая складка. Она шла от крыла носа к углу рта. Такая бывает у человека, который много лет щурится против снега или дыма. У Мирея вчера её не было.

— Подойди к зеркалу.

— Сначала карта.

— К зеркалу.

Мирей подчинился. Походное зеркало висело на центральном шесте, мутное, с пятном на оловянной подкладке. Ученик провёл пальцем вдоль складки, растянул кожу, отпустил. След остался.

— Может, спал лицом на ремне.

— На подушке нет ремней.

— Тогда постарел.

— За одну ночь?

— С вами год идёт за три.

Шутка не помогла. Мирей видел в зеркале то же, что и Нестор: складка была чужой. Не уродство, не рана, не след болезни. Первая черта долгового лица всегда казалась случайностью. На следующий день менялась линия бровей, через неделю — подбородок. Через месяц наследник просыпался похожим на умершего владельца долга сильнее, чем на родного отца.

Нестор поставил свечу.

— У твоей семьи были записанные обязательства?

— У какой из трёх?

— У той, чьё имя ты носишь.

— Вельды держали две лодки на княжеской переправе. Дед отслужил срок. Есть запись о снятии лица.

— Ты её видел?

— Мать показывала.

— Подлинник или выписку?

Мирей повернулся от зеркала.

— Выписку. Подлинник в Палате лиц, как у всех.

Нестор снова посмотрел на карту. Чёрная дорога дошла до красного знака и замерла. Сердце стукнуло тяжело и медленно. Он мог бы сказать ученику, что складка ничего не значит, велеть умыться холодной водой и заняться рамкой. До полудня они добрались бы до Палаты лиц. К вечеру нашли бы книгу Вельдов, если писцы не потребуют княжескую печать. Так поступил бы осторожный мастер.

Но под красным знаком дрогнула бумага, и Нестор увидел имя, которого там не могло быть. Всего две первые буквы, поднятые тенью снизу: «Са».

Он провёл ногтем по краю стола.

— Серую рамку, — повторил он. — Потом умоешься.

Мирей долго смотрел ему в лицо.

— Вы знаете, чья это складка.

— Я знаю, что сейчас карта опаснее твоей щеки.

— Это не ответ.

— Это порядок работы.

Ученик сжал губы, подобрал колодку и скрылся за перегородкой. Нестор услышал, как он пнул сундук. Через минуту Мирей вернулся одетым, с большой рамкой из серого ясеня. По углам были врезаны четыре кусочка старых межевых камней. Ни один не происходил из нынешнего княжества: местная земля могла уговорить карту солгать.

Они подняли лист вдвоём, не касаясь выпуклой долины, и уложили на рамку. Нестор закрепил края костяными зажимами. Мирей поднёс короб с песком.

— Белый или речной?

— Оба. Полосу между ними оставь чистой.

Ученик насыпал белый песок вдоль северного края, тёмный речной — вдоль южного. Если земля уже существовала, хотя бы в намерении людей, крупицы должны были двинуться к её руслам. Если карта лишь повторяла желание заказчика, песок остался бы на месте.

Сначала ничего не произошло.

За стеной просыпался Кривой Пруд. Скрипнула ставня булочника, заржала лошадь. Кто-то потянул ведро из колодца, и ворот ответил долгим деревянным стоном. Обычные звуки успокоили Мирея. Он перестал трогать щёку и наклонился ближе.

Одна белая крупица покатилась вниз по бумажному склону.

За ней вторая.

Речной песок дрогнул всем рядом, потёк к нарисованной ложбине и лёг в неё тёмной ниткой. Карта приняла воду. Холм вырос ещё на толщину монеты. Серые точки превратились в камни, между ними показалась жёлтая трава.

Мирей улыбнулся, забыв о лице.

— Она настоящая.

— Она хочет стать настоящей.

— Всегда вы портите лучший миг.

— Потому и дожил до сорока трёх.

Нестор достал мерную иглу. Её делали из железа, поднятого со дна старых колодцев: такой металл помнил землю до любой межи. Он вставил иглу в отверстие рамки и медленно повёл над новым рельефом. На западном склоне острие осталось серебристым. Над ложбиной потемнело. У красного знака стало чёрным.

— Здесь ошибка, — сказал Мирей.

— Здесь долг.

— Разве не одно и то же?

— Ошибка принадлежит тому, кто сделал. Долг могут повесить на кого угодно.

— А карта различает?

— Если признание точное.

Нестор вынул иглу. Чёрный налёт лёг на кожу, как сажа. Он вытер пальцы ветошью, но между линиями ладони осталась тёмная полоска.

С улицы ударили в дверной молоток.

Не постучали, а именно ударили — три раза с одинаковым промежутком. Княжеский гонец. Мирей быстро прикрыл карту второй рамой. Нестор убрал иглу в футляр и только после этого открыл дверь.

На пороге стояла женщина в дорожном плаще цвета мокрой глины. За её спиной держали поводья двое конных стражников. На груди женщины висела медная дощечка наместницы Велены Орш: раскрытая ладонь над межевым камнем. Саму Велену Нестор видел однажды издали и был рад, что сейчас явился всего лишь посыльный.

— Картограф Ладожин?

— Да.

— Ученик Мирей Вельд?

Мирей встал рядом.

— Здесь.

Посыльная посмотрела на его щёку чуть дольше, чем требовала вежливость. Значит, увидела. Значит, знала, что искать.

Она вынула из-под плаща свиток, стянутый не лентой, а полосой тонкой кожи. На коже проступали черты человеческого лица: закрытый глаз, край рта, ямка на подбородке. Такие печати ставили на приказах, затрагивавших наследственные обязательства.

— По воле наместницы восточной окраины вам надлежит к полудню явиться к первому дорожному столбу, — произнесла женщина. — Взять все инструменты для съёмки возможной земли. Запас на сорок дней предоставит казна. Отказ считается признанием неспособности исполнить долг мастерской.

— У моей мастерской нет княжеского долга.

— Был принят вместе с лицом.

— Чьим?

Посыльная перевела взгляд на Мирея.

Ученик перестал улыбаться.

— Моим? — спросил он.

— Это будет прочитано у столба.

— Прочитайте сейчас.

— Я не хранительница текста.

— Он у вас в руке.

— Я не хранительница текста, — повторила она. — Мне поручено доставить закрытый приказ и получить знак прибытия.

Нестор протянул ладонь.

— Тогда отдайте.

Посыльная не двинулась.

— Приказ откроет наместница.

— Вы принесли его мне.

— Я принесла вас к нему.

Фраза была писцовой, отточенной долгими годами перекладывания ответственности. Нестор почувствовал знакомое раздражение. Когда-то он сам любил такие точные слова: ими можно было построить мост над любой виной и ни разу не коснуться воды.

— Кто назвал мастерскую должником? — спросил он.

— Палата лиц.

— На каком основании?

— Это будет прочитано у столба.

— Кем заверена запись?

— Это будет прочитано у столба.

Мирей шагнул вперёд, но Нестор придержал его за плечо.

— Мы придём.

— До полудня, — сказала посыльная. — После третьего удара дорожного колокола отсутствие станет отказом.

Она повернулась. Один из стражников помог ей сесть на коня. Второй всё это время разглядывал дверь, будто ожидал, что из неё выскочит сама новая земля. Копыта застучали по утренней улице и скоро стихли.

Мирей сбросил руку мастера.

— Вы слишком быстро согласились.

— Нас вызвали туда, куда ведут чернила.

— Нас вызвали до того, как они пошли.

— Возможно.

— Не «возможно». Посыльная знала про лицо. Она смотрела сюда.

Он ткнул пальцем в складку. Теперь она казалась глубже. Или утренний свет падал иначе.

Нестор закрыл дверь и поставил засов.

— Сядь.

— Наконец-то.

— Не радуйся. Я хочу осмотреть лицо при хорошем свете.

— А я хочу знать, почему вы побледнели, когда карта дошла до красного знака.

— Я не бледнел.

— Признание неточное. Земля не появится.

Нестор резко посмотрел на него. Мирей выдержал взгляд. Этому он тоже научился за два года: брать правило ремесла и возвращать мастеру остриём вперёд.

— Хорошо, — сказал Нестор. — Я узнал место.

— Какое?

— Первую восточную межу.

— Её провели до моего рождения.

— До твоего — да.

— Вы там были?

— Был.

— Один?

Вопрос лёг точно на старый шрам. Нестор подошёл к сундуку с инструментами, откинул крышку и стал доставать ремни. Компас возможных дорог, две мерные цепи, складной отвес, три коробки песка. Каждая вещь имела своё место. Если укладывать их медленно, можно было отложить ответ на несколько минут.

Мирей забрал у него компас.

— Один?

— С отрядом землемеров.

— Я не про отряд.

— Тогда спроси то, что хочешь спросить.

Ученик положил компас обратно.

— Чьё лицо я ношу?

Внутри чертёжной стало тихо. За стеной булочник ругался с возчиком из-за мешка муки. В обычной жизни спор уже дошёл бы до цены и закончился взаимными обвинениями. Здесь каждое слово словно ждало, станет ли под ним земля.

Нестор поднял взгляд на лицо Мирея. Пока это было его лицо: широкий лоб, тёмные глаза, чуть слишком длинный нос, сломанный в детстве передний зуб. Только складка принадлежала другому. Савен щурился так с шестнадцати лет, когда попал под снежный блеск на соляной равнине.

— Я не знаю, носишь ли ты чьё-то лицо, — сказал Нестор. — Одной черты недостаточно.

Карта под рамой глухо треснула.

Они оба обернулись.

На новом холме прошла расселина. Несколько камней осыпались в бумажную ложбину. Нестер точное признание, подумал Нестор. Не ложь — хуже. Ответ, обрезанный так, чтобы говорящий мог считать себя честным.

Мирей подошёл к столу.

— Карте тоже не понравилось.

— Карта не судья.

— Но склон обвалился.

— Потому что земля не любит неопределённости.

— Я тоже.

Нестор опёрся ладонями о край стола. Можно было продолжить уклоняться. До первого столба оставалось четыре часа, а закрытый приказ наверняка содержал больше, чем он способен рассказать сейчас. Разумный человек дождался бы текста. Разумный мастер не пугал бы ученика догадкой.

Но он уже однажды дождался удобного текста. Тогда писец принёс договор после смерти Савена, и Нестор поставил имя мёртвого в пустую строку, потому что без подписи вся восточная межа рассыпалась бы за одну ночь.

— Его звали Савен, — произнёс он.

Карта дрогнула. Расселина перестала расти.

Мирей не шевельнулся.

— Кто он?

— Мой ученик.

— До меня.

— Задолго до тебя.

— У него была такая складка?

— Да.

— Он умер на первой меже?

— Да.

— Как?

Нестор выпрямился.

— Под ним не удержалась земля.

Холм на карте снова треснул. На этот раз обвалился целый склон. Бумажные камни посыпались, ударяя друг о друга с едва слышным сухим стуком.

Мирей криво усмехнулся.

— Похоже, она не удержалась не сама.

— Я расскажу у столба, когда увижу договор.

— Вы расскажете то, что договор позволит?

— Я расскажу то, что помню.

— Это разные обещания.

Ученик ушёл за перегородку. Нестор не остановил его. Там заскрипели ремни, стукнула крышка дорожного ящика. Мирей собирался быстро и сердито, но ничего не бросал. Даже обида не позволяла ему портить инструмент.

Нестор снял верхнюю раму. Новая долина лежала на листе как маленькая рана. Обрушенный склон закрыл часть ручья. Вода, которой ещё не существовало, скапливалась за камнями и искала выход. Если до полудня никто не назовёт ошибку точно, давление разорвёт лист. Тогда то же случится на пустоши: земля попытается появиться, не найдёт формы и утянет за собой ближайший настоящий участок.

Кривые Пруды стояли в трёх вёрстах от края возможной долины.

Нестор взял чистую полоску бумаги и написал: «Я провёл первую восточную межу по неверной опоре».

Положил полоску у расселины.

Ничего.

Слова были правдой, но не ошибкой. Неверная опора могла оказаться плохим камнем, сломанным прибором, туманом. В ней не было поступка.

Он перевернул полоску.

«Я не проверил предупреждение Савена».

Камни на склоне дрогнули. Один поднялся из ложбины и встал на прежнее место. Признание приняли, но силы не хватило. Нестор почувствовал, как внутри исчезает привычная фраза: у нас не было времени. Он попытался мысленно произнести её и обнаружил пустоту. Время у них было. Он просто боялся, что проверка задержит работу и княжеский заказ уйдёт старшему мастеру.

Сила пришла сразу. Пальцы потеплели, зрение стало резким. Он увидел отдельные волокна бумаги, крупинки засохшей туши, пыль на краю рамки. Признанная ошибка всегда так действовала: отнимала укрытие и взамен давала ясность. Потому сильные картографы казались людям мудрыми. Никто не видел, сколько удобных объяснений они похоронили под своими дорогами.

Но складка на лице Мирея осталась.

Нестор сжёг полоску над чашей. Признания, оставленные без свидетеля, годились для починки малого рельефа, но не меняли договоров.

К полудню у первого дорожного столба собралась половина посёлка.

Столб стоял за последними домами, на границе пашни и белёсой пустоши. Когда-то здесь начиналась княжеская дорога, но три года назад она свернула сама: колеи ушли на север, а каменная насыпь каждое утро оказывалась чуть дальше от востока. Возчики перестали спорить с землёй и проложили объезд. Старый столб остался один, весь в зарубках и полосах выцветшей краски.

Сегодня вокруг него поставили навес. Под навесом сидела наместница Велена Орш.

Она оказалась ниже, чем помнил Нестор, и крепче. Светлые волосы были убраны под кожаную сетку, на сером дорожном платье не было украшений, кроме медной дощечки. Справа стояли два писца с книгами, слева — трое людей в гладких глиняных личинах. На личинах не было глазных отверстий, однако люди поворачивали головы вслед за каждым движением. Долговое лицо позволяло видеть не глазами, а обязанностью: мельник замечал зерно, страж — оружие, сборщик — имущество. Всё остальное для них постепенно тускнело.

Мирей шёл рядом с Нестором и молчал. Складку он не прятал.

У края толпы их встретила женщина лет тридцати с мучной пылью на рукавах. Её собственное лицо ещё проступало под чужими чертами, как рисунок под тонкой тканью. Правый глаз был молодой, левый — мутный, стариковский. Подбородок раздвоился, кожа вокруг рта обвисла.

— Мастер Ладожин? — спросила она.

— Да.

— Я Тая Сверш, мельница у Чёрного ручья. Вчера хоронила деда. Сегодня проснулась вот так.

Она коснулась стариковской половины лица.

— Вам прочитали долг?

— Сказали, после дороги.

— Имущество приняли?

— Мельницу? Она и без принятия моя. Я на ней пятнадцать лет работаю.

— Был обряд лица?

— Писец велел поцеловать дедову печать. Сказал, иначе нельзя закрыть могилу.

Нестор посмотрел на писцов под навесом. Один из них быстро опустил голову к книге.

— Вы знали, что поцелуй означает согласие на долг?

— Какой ещё долг? Дед никому не был должен. Люди ему должны.

Глиняная личина у столба повернулась к Тае. На гладкой поверхности проступила тонкая трещина.

Велена поднялась.

— Мастер Ладожин, — сказала она. Голос у неё был негромкий, и толпа сама притихла. — Вы прибыли. Покажите карту.

Нестор и Мирей установили серую рамку на козлы. За дорогу долина выросла. Теперь бумажный холм поднимался на высоту двух пальцев, ручей блестел настоящей водой, а обвал на склоне остановился у тёмной полосы. Люди подались вперёд. Кто-то прошептал молитву.

Тая Сверш прижала ладонь к стариковской половине лица.

— Там моя мельница?

— Пока там ничья земля, — ответил Нестор.

— Но ручей идёт к моему колесу.

— Если долина станет настоящей.

— Сделайте.

— Я не могу сделать её один.

Велена кивнула старшему писцу. Тот развернул свиток с кожаной печатью. Полоса лица на коже открыла глаз.

По толпе прошёл вздох.

— Запись первой восточной межи, год Медного Града сто восемьдесят второй, — прочитал писец. — Земли за Кривыми Прудами признаются возможным владением княжества при условии, что дорога замкнёт семь межевых камней. Картографская мастерская получает право рисования и принимает ответственность за неустойчивую землю. Если дорога не замкнута к сороковому дню после движения чернил, Межевик взыскивает опору с ученического лица мастерской.

Мирей стоял неподвижно.

Нестор услышал только последние слова.

— Чью опору? — спросил он.

Писец сглотнул.

— Жизнь.

Толпа отодвинулась от Мирея, словно долг мог перепрыгнуть с его лица на чужое.

— Назовите носителя, — потребовал Нестор.

— Договор не содержит личного имени. Он говорит об ученическом лице мастерской.

— В моей мастерской не было наследственного лица.

— Было принято при посвящении.

Мирей повернулся к Нестору.

— Два года назад?

Нестор вспомнил маленькую чашу с водой, белую глину на лбу ученика, три вопроса о ремесле. Обряд был старым, но обычным. Его проходили все картографы. Мирей коснулся ладонью рамки и повторил: «Я принимаю линию мастера, пока не проведу свою». Нестор считал это красивыми словами.

Нет. Не считал. Предпочитал считать.

На карте треснул второй склон.

Из-под старого дорожного столба донёсся скрежет.

Земля раздвинулась. Между корнями сухой травы показался серый камень, мокрый, будто его только подняли со дна реки. Затем второй, третий. Они встали друг на друга, складываясь в высокую сутулую фигуру. В щелях между камнями горел тусклый красный свет. Лица у духа не было. Вместо него белела ровная межа, проведённая сверху вниз.

Три человека в глиняных личинах опустились на колени. Велена осталась стоять.

Межевик повернулся к Мирею.

— Ученическое лицо найдено, — произнёс он. Голос шёл сразу из всех камней, и каждое слово звучало отдельно, без дыхания. — Срок начат.

Мирей побледнел, но не отступил.

— Я не принимал жизнь как залог.

— Принята линия мастера.

— Я не знал условия.

— Знание не записано условием принятия.

— Тогда принятие нечестное.

— Честность не записана мерой действительности.

Нестор шагнул между духом и учеником.

— Договор подписан умершим.

Красная межа на месте лица повернулась к нему.

— Договор подписан картографской мастерской.

— Назови имя подписавшего.

— Савен Ладожин.

В мире осталось только это имя.

Нестор не слышал толпу, ветра, скрипа навеса. Он видел руку Савена на снегу: пальцы без перчатки, ногти синие, под ладонью расползается линия несостоявшейся дороги. Савен никогда не носил фамилию Ладожин. Ученик не был усыновлён, не получал мастерского лица и не мог подписать обязательство мастерской.

Фамилию дописал Нестор.

— Это поддельное имя, — сказал Мирей.

Нестор обернулся. Ученик смотрел не на духа, а на него.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у вас такое лицо, когда вы видите чужую ошибку и понимаете, кто её сделал.

На карте ручей прорвал бумажный завал.

В настоящей пустоши что-то загрохотало. Люди закричали и повернулись к востоку. По ровной белёсой земле шла тёмная полоса. Она приближалась, ломая сухую корку. Из пустоты поднимались камни, трава, мокрая глина. Рождался берег ручья — слишком крутой, непрочный, без русла для воды.

— Все назад! — крикнул Нестор. — На пашню, за последнюю борозду!

Толпа побежала. Тая Сверш споткнулась; стариковская половина лица повернулась к возникающей долине и потянула тело в другую сторону.

— Мельница, — хрипло сказала она. — Долг требует мельницу.

Мирей схватил её за руку. Нестор подхватил с другой стороны. Вместе они перетащили женщину через глубокую борозду. За их спинами пустошь просела. Из земли ударила вода, коричневая от глины, и понесла камни к посёлку.

Нестор упал на колени перед картой. Мирей оказался рядом.

— Что делать?

— Найти первую принятую ошибку.

— Чью?

Нестор посмотрел на Таю. Молодая мельничиха лежала за бороздой, прижимая ладони к лицу. Её дедова половина вслух считала мешки, колёса и годы помола. Собственный рот Таи повторял: «Я не знала».

— Её, — сказал Нестор. — Но не за деда. За себя.

Он подбежал к женщине и опустился рядом.

— Тая, почему вы поцеловали печать?

— Чтобы закрыть могилу.

— Это причина. Где ошибка?

— Я не знала про долг!

— Это правда, но не ошибка.

Вода дошла до первой борозды. Земля задрожала.

Тая подняла разное лицо: половина тридцатилетней женщины, половина старого мельника.

— Я хотела мельницу, — прошептала она. — Боялась, что двоюродные братья оспорят. Писец сказал не читать, пока печать тёплая. Я согласилась. Я сама велела матери молчать, когда она спросила, что в книге.

Нестор услышал, как признание входит в землю.

Не громом, не музыкой — тяжёлым вздохом мокрой глины. На карте берега ручья опустились, стали положе. В настоящей пустоши вода повернула вдоль новой ложбины. Перед первой бороздой выросли два каменных устоя, между ними протянулась дуга моста. Сначала прозрачная, как лёд, потом серая и твёрдая.