Ярмарка под чужой луной

Глава 5. До вечернего чая

Накануне поездки я наконец починила дракону крыло.

Оказалось, самое трудное — уговорить его не складывать перепонку, пока я прикалываю новый кусок ткани. Я несколько раз просила Тихона подержать, но тот только придвинул ко мне деревянную подставку и показал, как уложить на неё локоть дракона.

— Сначала объясните, что будете делать.

Я посмотрела на куклу.

Дракон лежал на столе, вытянув длинную морду между передними лапами. Один глаз был закрыт. Вторым он следил за ножницами.

— Я пришью тебе новую перепонку, — сказала я. — Старую сниму. Немного посидишь спокойно, и всё.

Глаз не закрылся.

— Ничего тебе не отрежут, — добавил Тихон.

После этого крыло удалось расправить.

Я работала почти час. Ткань была тонкая, но прочная; когда я попросила ещё кусочек, Тихон объяснил, что такого у него больше нет. Пришлось особенно внимательно подбирать стежки и несколько раз проверять, не тянет ли край.

Готовое крыло дракон осмотрел сам. Повертел плечом, сложил, раскрыл. Потом сунул нос под мой локоть и улёгся поперёк обрезков.

— Доволен, — сказал Тихон.

— А убрать за собой он не умеет?

— Это ему ещё никто не показывал.

Я посмотрела на мастера. Тот невозмутимо выбирал из коробки маленькие петли для кукольной ширмы.

— Вы предлагаете мне попробовать?

— Если получится, то начнём с него.

Я аккуратно вытянула из-под дракона самый длинный лоскут. Он даже не поднял головы.

Агата зашла к нам ближе к вечеру и напомнила про утреннюю встречу. Я показала ей готовое крыло. Она похвалила работу, спросила, удобно ли мне возвращаться к шести, и записала на отдельном листке, что нужно привезти из Вереска.

— Нитки для Тихона, масло для ламп, краски Руте. Сначала зайдём к её мастеру, там бывает очередь.

— Мне что-нибудь взять с собой?

— Удобную сумку. Обедать будем в городе. Дождя пока не обещают, но накидку я вам дам.

Она посмотрела на мой инструментальный ящик.

— Его оставьте. Сегодня вы закончили.

Я хотела объяснить, что ещё не подмела, но Нада уже позвала всех к ужину. Тихон встал, убрал коробку на полку и подхватил дракона под живот. Тот недовольно пошевелил хвостом.

— Работал человек, — заметила я.

— Вот и пусть отдыхает там, где ему положено.

Тихон устроил его на широкой полке под окном.

Впервые за эти дни я осталась ужинать с ярмаркой. Нада поставила передо мной миску, Войт передал хлеб. Рута спросила, в какой мастерской я училась делать маски, и до конца ужина мы обсуждали краски. Мне даже удалось ненадолго забыть о завтрашнем переходе.

Вспомнила я уже дома, когда мама прислала сообщение: «К шести у меня?»

Я ответила: «Да. Как договорились».

* * *

Утром я пришла к арке на четверть часа раньше.

В сумке лежали телефон, кошелёк, записная книжка и два свёртка с бутербродами. Мама принесла их мне накануне по дороге от ученицы. Я сказала, что нас собираются кормить в городе, но она предложила просто взять. Я взяла.

Перед выходом долго выбирала куртку. Толстая могла оказаться лишней, в тонкой я замёрзла бы по дороге к парку. В конце концов надела обычную и решила, что с этим затруднением сумею справиться даже в другом мире.

Степан ждал возле арки с пустой тележкой.

— Рано вы, — сказал он.

— Боялась опоздать.

— Сегодня спешить некуда. Агата сейчас подойдёт.

Я спросила, во сколько мы вернёмся. Он посмотрел на часы.

— Из Вереска выйдем около пяти. Если захотите раньше, то найдёте меня у столяра на площади. Покажу где. Я дальше сегодня не собираюсь.

Он произнёс это спокойно, словно мы обсуждали обычную поездку на рынок. Вчера меня такая спокойная уверенность раздражала. Сегодня немного помогла.

Агата появилась с двумя плетёными корзинами. Поздоровалась, проверила, не забыла ли список, и повела нас к арке. Перед поворотом я остановилась.

Она сразу оглянулась.

— Передумали?

— Нет. Просто хочу запомнить.

Я посмотрела на камень у основания столба. Он был длинный, с трещиной в форме крючка. Дальше росла берёза, на коре темнела полоса, похожая на след от ремня. Агата показала мне, куда поставить ногу, и попросила не смотреть на стену.

— Пока идите за мной. Потом научитесь замечать сам поворот.

Я поправила сумку и шагнула следом.

На этот раз успела почувствовать короткий сквозняк между холодным воздухом парка и тёплым воздухом площади. Больше ничего. Живот не ухнул вниз, земля не ушла из-под ног. Я оказалась возле серого дерева и вдруг вспомнила, что почти всё это время не дышала.

Степан вывез тележку следом.

— Вот столяр, — сказал он, показывая на широкую дверь под зелёным навесом. — Если меня здесь не будет, то спросите у хозяина. Через час-другой вернусь к нему с досками.

Я посмотрела на дверь, на медный молоток над ней и записала в книжку: «Зелёный навес. Молоток».

Агата подождала, пока я уберу книжку.

— Пойдёмте?

Я кивнула.

Мы свернули туда, куда мне так хотелось заглянуть в прошлый раз.

Улица оказалась узкой и шумной. На стенах висели вывески, под окнами стояли кадки с травами. Возле одной лавки женщина выбивала пыль из маленького коврика. В другой открыли ставни, и солнце упало на целый ряд стеклянных бутылок. В каждой плавал цветок.

Я остановилась.

Женщина за прилавком приподняла одну бутылку. Внутри медленно развернулся белый венчик. Лепестки коснулись стекла и сложились снова.

— Для запаха, — объяснила Агата. — Открывают вечером, чтобы дом проветрить. У Нады такой с мятой.

Мне хотелось остаться возле прилавка надолго, но за нами уже остановилась тележка. Я посторонилась, извинилась и пошла дальше.

Агата ничего не сказала о моей рассеянности. Только перешла на другую сторону улицы, где было свободнее.

Краски продавали в глубокой прохладной лавке. Хозяин узнал Агату и сразу спросил о Руте. Пока они разговаривали, я рассматривала невысокие глиняные чашечки на полках. В одной лежал порошок такого густого синего цвета, что я невольно наклонилась ближе.

— Для ткани? — спросил хозяин.

— Для дерева. Я чиню реквизит.

Он протянул мне дощечку с пробами.

На сухом дереве краска оказалась светлее. Я провела пальцем возле пятна, не касаясь его, и попросила показать соседнюю чашку. Мы довольно быстро заговорили о том, что я понимала. О том, как краска ложится на старый слой, чем покрыть потёртое ухо лиса, как не потерять мелкие следы резца.

Когда Агата закончила покупки, я уже держала в руках маленький свёрток.

— Это мне, — объяснила я. — За свои деньги.

Она посмотрела на хозяина.

— Запиши на меня, вечером рассчитаемся с Соней.

Я смутилась. Мои обычные деньги лежали в кошельке, но здесь ими, конечно, было бы трудно расплатиться.

Агата отвела меня к свободному краю прилавка и достала несколько монет.

— Возьмите пока на день, в счёт вчерашней работы. Потом покажу, сколько это в ваших деньгах. А здесь цену спрашивайте сразу. Если непонятно, то переспросите. Ничего страшного.

Я взвесила монеты на ладони. Серебристые кружки были потёрты, на самом маленьком почти не различалось изображение птицы.

— А если мне назовут втрое дороже?

Хозяин лавки, услышав, усмехнулся.

— С Агатой рядом не рискнут.

Я убрала монеты в отдельный кармашек. Мне не хотелось потерять половину дневного заработка из-за того, что я ещё не привыкла к его весу.

* * *

Леона мы встретили возле торговых рядов.

Он стоял перед прилавком, на котором были разложены мотки шнура. Старуха за прилавком что-то горячо ему объясняла и всё время дёргала один моток, показывая, насколько он крепкий. Леон слушал, скрестив руки на груди. Когда она закончила, попросил небольшой кусок.

Старуха отрезала.

Он взял шнур, потёр между пальцами, затем спокойно развёл руки. Нить лопнула.

Старуха некоторое время смотрела на два обрывка.

— Значит, этот отсырел, — сказала она наконец.

— Похоже на то.

Леон положил обрывки на прилавок и поздоровался с нами. Старуха уже доставала другой моток.

— Вам большой, Агата?

— Два. Только из тех, которые не рвутся.

Мы подождали, пока покупку завернут. Леон заметил мою записную книжку, торчавшую из сумки.

— Первый день в городе?

— Первый без мамы и сестры, — ответила я.

Он чуть улыбнулся.

— Что успели увидеть?

Я рассказала про цветы в бутылках и лавку красок. Хотела добавить, что всё остальное тоже интересно, но Агата позвала меня проверить список. Мы сверились: масло ещё не куплено, нитки тоже.

— Мне по дороге, — сказал Леон. — Я покажу, где лучше брать нитки. Агата может пока сходить за маслом.

Я посмотрела на неё.

Она кивнула.

— Через полчаса встретимся у пекарни. Вон там, где голубая дверь. Не потеряетесь?

— Постараюсь.

Леон подхватил одну из её корзин и отнёс к лавке. Затем вернулся ко мне.

— Пойдёмте. Здесь за углом.

В лавке ниток я задержалась гораздо дольше, чем собиралась. Здесь были тонкие льняные нити, мягкие шерстяные, катушки шёлка. Хозяйка позволила мне проверить прочность и даже принесла иглу, чтобы я попробовала продеть особенно толстую нить.

Леон тем временем выбирал пуговицы. Он не стоял за моей спиной и не торопил, только один раз подсказал, что мотки в дальнем ящике окрашены плохо и после дождя могут испортить ткань.

Когда мы вышли, у меня был небольшой пакет, а у него тяжёлый мешочек, звеневший при каждом шаге.

— Вы всю коробку купили? — спросила я.

— Почти. В Белой Пристани такие быстро разбирают.

— У вас там лавка?

— Да. Ярмарка к ней к лету дойдёт.

Я вдруг представила его лавку: обычную дверь, стол, полки, соседей. До этого Леон почему-то существовал для меня только рядом с рулонами ткани возле фургона.

Из переулка выкатилась маленькая бочка. Я отступила, ожидая, что следом побежит хозяин, но бочка сама повернула к нужному порогу и остановилась.

Я посмотрела на Леона.

— Это тоже?

— Хозяин пивной ленится носить воду.

— И она сама знает дорогу?

— Пока мостовую не перело́жат. Тогда придётся учить заново.

Он дождался, пока я рассмотрю бочку. Из пивной вышел мальчик, взял её за обруч и втащил внутрь.

— Вы не устали? — спросил Леон.

Я хотела ответить, что нет, но почувствовала, как гудят ноги.

— Немного.

— У пекарни есть скамья. Агата ещё не должна была уйти.

Мы нашли хозяйку за столиком возле голубой двери. Она уже заказала нам обед. Я села, поставила покупки под ноги и вдруг почувствовала, насколько проголодалась.

Леон устроился сбоку. Когда принесли миски, он подвинул мне хлеб.

Суп пах незнакомой пряной травой. Я попробовала осторожно, потом взяла ещё ложку. Агата рассказывала о дороге к Липовому Броду, где после дождей размыло нижнюю тропу. Леон слушал внимательно и дважды переспросил, кто оттуда приезжал последним.

Я заметила, как он изменился. Только что спокойно выбирал пуговицы, а теперь почти не притрагивался к обеду.

Когда Агата отвлеклась на знакомую, я спросила:

— Вы ждёте кого-то с той дороги?

Он не сразу ответил.

— Надеюсь встретить знакомого.

Я кивнула. Вопросов больше задавать не стала.

Через минуту он всё-таки взял ложку.

* * *

К пяти часам я уже сама нашла зелёный навес.

Агата оставила меня у столяра, ещё раз убедилась, что Степан собирается обратно, и ушла к знакомой, у которой ночевала в городе. Я попрощалась с ней и неожиданно почувствовала себя увереннее. До этого я всё время держала её в поле зрения. Теперь она ушла, а я осталась возле нужной двери и знала, что делать дальше.

Степан затянул последний ремень на тележке.

— Готовы?

Я кивнула.

Мы прошли к арке. В этот раз он шёл первым. Перед поворотом остановился, попросил меня показать нижний камень и объяснить, куда я собираюсь поставить ногу.

Я показала.

— Верно. Только пока идите рядом со мной. В один день не выучитесь, ещё успеете.

Возле берёзы на земной стороне оказалось прохладно. Я застегнула куртку и достала телефон. Связь появилась не сразу. Я подождала, пока на экране возникли привычные значки, и позвонила маме.

— Я вернулась. Сейчас к тебе.

Она выдохнула так тихо, что я могла бы не заметить.

— Хорошо. Чайник поставлю.

Степан подождал окончания разговора.

— До дома нормально дойдёте?

— Да. Спасибо вам.

— Привыкнете. В следующий раз уже легче будет.

Он взялся за ручку тележки и пошёл к выходу из парка. Я стояла ещё минуту, глядя на арку. За ней начиналась обычная дорожка. Мне уже не казалось, что весь другой мир сейчас исчезнет, если я отвернусь.

Дома у мамы я первым делом поставила на стол пакет с нитками. Она тронула бумагу, спросила, сколько это стоило. Я рассказала. Потом достала маленький хлебец из пекарни и свёрток красок.

— А бутерброды? — спросила мама.

Я виновато полезла в сумку.

Она рассмеялась впервые за эти дни так легко, как смеялась обычно.

— Значит, завтра доешь.

Мы пили чай, а я рассказывала про город. Про бочку, пекарню, хозяина красок. Про то, как улицы к вечеру становятся золотистыми и как над лавкой ниток на втором этаже сидела девочка, вышивавшая на пяльцах.

Мама слушала и задавала вопросы. Иногда смотрела на часы, будто всё ещё проверяла, что я действительно успела.

Когда я собралась уходить, она взяла один моток ниток и поднесла к лампе.

— Красивый цвет.

— Правда?

— Очень. Что сошьёшь?

Я подумала о занавесе Тихона.

— Пока не знаю. Но что-нибудь придумаю.

Мама вернула моток и обняла меня на прощание.

— Хорошо, что съездила на день, — сказала она.

Я прижалась щекой к её плечу.

— Я тоже так думаю.

Глава 6. Одна ночь

Почтовая галка первым делом попыталась расколоть мамину пуговицу.

Мама отдёрнула рукав. Птица возмущённо щёлкнула клювом, переступила по спинке стула и принялась рассматривать нас другим глазом.

— Пуговицу не надо, — сказал Степан. — Елена Сергеевна, дайте ей лучше орех. Маленький кусочек.

Мама взяла со стола орех и протянула галке. Та аккуратно подцепила его, проглотила и снова посмотрела на рукав.

— Запомнит, что здесь кормят, — объяснил Степан. — Теперь ещё голос узнает. Можно позвать её с окна, когда увидите.

— Как звать?

— Просто «письмо». Она привыкла.

Мама посмотрела на меня.

Я пожала плечами. После живых деревянных зверей и дороги через стену обученная птица должна была казаться обычным делом. Но именно сейчас происходящее выглядело особенно странно: галка сидела у нас на кухне, рядом с полотенцами, расписанием маминых уроков и вазочкой, которую я знала с детства.

Степан принёс её после моей первой поездки. Мы заранее договорились, что до ночёвки в Элверне проверим ещё и письма. Галка уже умела проходить дорогами между мирами, но наш дом ей нужно было показать.

Услышав это, мама сама пригласила Степана с птицей. Потом приготовила орехи, убрала с подоконника самые хрупкие горшки и открыла форточку.

Галка прилетела не через неё. Степан внёс птицу на руке, потому что сначала собирался познакомить с домом, а уже потом показывать подход с улицы.

— Она будет летать сюда из Вереска? — спросила мама.

— Из двора Эллы, у которой её держат. Соня будет относить письмо туда. Обратно можно отправить ответ тем же путём.

— А если птица не прилетит?

— Позвоните мне. Я схожу к Элле и узнаю, что случилось. Птицы тоже могут задержаться. На них одних полагаться не нужно.

Мама кивнула. Степанов номер у неё был.

Степан привязал к маленькому кожаному колечку у лапы сложенную бумажку. Затем вышел с галкой во двор. Мы с мамой остались возле окна.

Птица поднялась над деревом, сделала круг и села на край подоконника. Мама тихо сказала «письмо». Галка повернула голову.

Я сняла бумажку. Внутри было написано: «Проверяем, дошло ли».

Почерк у Степана оказался крупный, неровный, с длинными хвостами у букв.

Мама вытащила из ящика ручку и дописала: «Дошло».

Я помогла ей закрепить ответ. Галка взяла ещё орех и улетела вниз, к Степану.

Мама некоторое время смотрела ей вслед.

— У нас теперь и это будет, — сказала она наконец.

В её голосе не было восторга. Скорее усталое удивление человека, которому за одну неделю пришлось освоить слишком много нового.

Я взяла её под руку.

— На этот раз я только до завтра.

— Помню.

— И напишу вечером.

— Лучше не обещай большой рассказ. Просто сообщи, что устроилась.

Я пообещала именно это.

* * *

Ночевать мне предстояло в доме Надиных родственников на окраине Вереска. На этот раз я шла через ворота с Рутой и Тихоном: им нужно было забрать новые доски для ширмы и поговорить с хозяином двора, где ярмарка собиралась остановиться после отъезда с Земли.

Агата оставалась готовить последнее городское представление.

Я ещё раз проверила, что у мамы есть номера, у меня адрес Эллы, а в сумке тёплая кофта. Потом убрала телефон. Делать мне с ним до возвращения всё равно было нечего.

Рута несла плоский свёрток с рисунками.

— Тяжёлый? — спросила я.

— Нет. Просто неудобный. Если ветер, то всё время разворачивает.

Я предложила завязать его крест-накрест. Она дала мне верёвку, и мы задержались на минуту возле арки. Тихон не торопил. Рассматривал небольшой камень, найденный на дорожке, и в конце концов сунул его в карман.

— Зачем? — спросила Рута.

— Хороший.

— Это он для чего-нибудь или просто хороший?

— Посмотрим.

Рута улыбнулась мне, словно предупреждая, что такой ответ можно получить на половину вопросов к Тихону.

В Вереске шёл дождь.

Я остановилась под аркой, доставая из сумки накидку, которую одолжила Агата. Рута успела накрыть рисунки своим плащом и теперь держала свёрток поперёк груди.

— Вот потому и крест-накрест, — сказала она.

Мы пошли по знакомой мне улице. Цветочные бутылки убрали под навес, лавка красок была закрыта. По водостоку бежала тонкая струя, у края мостовой плавали жёлтые листья. Я шагнула через лужу и едва не попала во вторую.

Тихон придержал меня за локоть.

— Здесь камень провалился. Обойдём.

Город выглядел иначе, чем в первый день. Без солнца стены стали темнее, на площади было меньше людей. Мне это неожиданно понравилось. Чудесное место тоже могло быть мокрым и неуютным, и в нём тоже приходилось смотреть под ноги.

У столяра мы провели больше часа. Пока Тихон выбирал доски, я помогала Руте раскладывать рисунки на сухом столе. Хозяин рассматривал их внимательно, водил пальцем над линиями и спрашивал, как будут крепиться створки.

Рута отвечала уверенно. Я до этого видела её только с афишами и маленькими дощечками, а здесь поняла, сколько она знает о ярмарочной сцене. Она помнила размеры, расстояния, вес каждой части. Один раз поправила Тихона, и тот без всякого спора согласился.

Когда разговор закончился, хозяин принёс кусок дерева и положил перед ней.

— Посмотри, какой рисунок. Жалко под краску пускать.

Рута долго разглядывала светлые волны на срезе. Потом спросила, можно ли отложить для неё половину.

Он кивнул.

На улице она молчала, прижимая свёрток к груди.

— Что хочешь сделать? — спросила я.

Рута посмотрела на меня.

— Пока не знаю. Может, просто расписать край. Чтобы середину оставить.

— Для себя?

Она чуть замедлила шаг.

— Да. Для себя.

Это прозвучало так, будто она нечасто говорила подобное вслух.

* * *

У Надиных родственников нас встретили горячей водой и сушёными яблоками.

Хозяйку звали Дина. Она была похожа на Наду только руками: те же широкие ладони, та же привычка сразу поправлять то, что лежит неровно. Она приняла у нас мокрые вещи, показала, где умыться, и отвела наверх в небольшую комнату с двумя кроватями.

— Тихон внизу устроится. Вы вдвоём здесь. Если холодно будет, то возьмите одеяло из сундука.

Рута поблагодарила, я тоже.

Я поставила сумку у кровати, потрогала покрывало. Оно было грубоватое, чистое, с вышитыми по краю маленькими листьями. На стене висело зеркало. Я подошла, поправила волосы и вдруг заметила, что у меня очень усталое лицо.

Путешествовала я всего полдня.

Рута переодевалась у другой кровати.

— Первый раз всегда устаёшь, — сказала она, поймав мой взгляд в зеркале.

— От перехода?

— От того, что всё время смотришь. Потом перестанешь замечать половину того, что сейчас замечаешь.

Я не была уверена, что хочу перестать. Но спорить не стала.

Мы спустились к обеду. Тихон уже сидел возле окна и вертел найденный на Земле камень. Дина поставила перед нами миски с густой похлёбкой и большой каравай. Её муж пришёл чуть позже, отряхнув у порога воду с шапки.

Они расспрашивали Руту о ярмарке, передавали приветы Наде и Войту. У меня спросили, понравился ли город. Я рассказала про лавку красок и цветы в бутылках.

— Элла такие любит, — сказала Дина. — У неё у птиц всегда мятой пахнет. Вы ведь к ней собирались?

Я посмотрела на часы и едва не вскочила.

До вечера оставалось ещё много времени, но письмо я собиралась отправить сразу, как устроюсь.

Рута отломила кусочек хлеба.

— Поедим и пойдём. Она рядом.

Я заставила себя сесть спокойнее. Никто меня не задерживал, а я уже вела себя так, будто опаздывала на последний поезд.

После обеда дождь почти закончился. Мы прошли две улицы и свернули в маленький двор, где под навесом висели клетки с открытыми дверцами. Несколько птиц сидели на длинной жерди. Одна перелетела на край крыши, другая спрыгнула к миске с водой.

Элла оказалась худой женщиной лет пятидесяти, с короткими волосами и вязаным платком на плечах. Она узнала Руту, а меня сразу спросила про мамину пуговицу.

Я засмеялась.

— Степан рассказал?

— Предупредил. Если птица решила, что где-то вкусно, то потом лучше прятать лишнее.

Мне дали бумагу и чернила. Я устроилась за маленьким столом под навесом.

«Мам, я на месте. Ночуем у родственников Нады, в Вереске. Здесь дождь, но в комнате тепло. Пообедали. Завтра возвращаемся, как договаривались. Обнимаю».

Я перечитала и добавила: «Бутерброды съели с Рутой по дороге».

Это было не совсем по дороге, а ещё у ворот, но я решила не усложнять отчёт.

Элла подождала, пока чернила подсохнут, помогла сложить письмо и позвала галку. Я узнала светлое пятнышко возле её шеи.

Птица позволила закрепить свёрток, перелетела на крышу и исчезла за домами.

— Сколько ждать? — спросила я.

— Если ваша мама дома, то ответ может прийти ещё до ужина. Если нет, то птица подождёт. Вы погуляйте, не сидите здесь весь день.

Рута взяла меня под руку и повела обратно к улице.

— Пойдём. Покажу одну лавку.

* * *

В лавке продавали бумагу.

После деревянных зверей и цветочных бутылок это могло показаться не самым интересным зрелищем. Я и сама удивилась, насколько надолго мы там задержались. Бумага была толстая, тонкая, гладкая, с вкраплениями травинок. Рута перебирала листы осторожно, почти кончиками пальцев.