Избранные комментарии к русским переводам «Одиссеи» Гомера

Оглавление:

– Как ткали феакийские ткачихи?

– О старике Лаэрте в далёком поле

– Перевод одной прекрасной строки

– Гекатомба и неувязка

– Веретено с шерстью

– Собаки Гефеста у дворца Алкиноя

– Львы и волки с копытами

– Немного о размере стиха и точности перевода

– Услышать или насладиться общением?

– Вопрос о пещере Скиллы

– Некоторая странность в комментариях Шуйского к «Одиссее»

– О ткацких станках и прочем

– Трудности перевода на русский

– Водопой или водопад

– Боги и богини

– Скилла и Сцилла

– Слёзы из-под бровей

– О пустынном море

– О божественном свинопасе

– Кабан, боров и хряк

– Свинопас и палатка

– Сварить на вертеле

– Быки или коровы?

– Кто кому налил вина?

– Египет-река

– Глупость умного Одиссея

– Море вина

– О дровах

– Дозорные вышки

– Кожаный шлем и медноострое копьё

– Рубить поленья, говоря

– Свинья в горнице

– Волосатая свинья

– Клочья шерсти

– Любовь и ненависть

– Щеки или волосы?

– Путаница с пророком

– Железное небо

– О чём грустит свинопас?

– Шуйская деспойна и безделица

– Что не доверил Одиссей товарищам?

– Чаша, чан или кубок для циклопа?

– Гомер и эвтаназия. Лёгкая смерть

– Зал для пиров, сени или передняя?

– Чаша-кубок Вересаева

– Совоокая или светлоокая Афина?

– Дайтрос – кравчий, или раздатчик мяса?

– Почему погасли звёзды?

– Отцеубийца и убийца матери

– Изобретение Гомером спасательного круга

– Дочь или вестница?

– Ранение Одиссея на охоте

– Содранная кожа и продуваемые ущелья

– Неоправданное искажение перевода

– Вересаев и Шуйский. Кто чьим переводом пользовался?

Как ткали феакийские ткачихи?

В «Одиссее» есть одно интересное место, повествующее о домашней ткацкой мануфактуре того времени. И о качестве тканей, которые ткали феакийские ткачихи. Так, в седьмой песне рассказывается о работе ткачих-рабынь у феакийского царя. Вот это место в древнегреческом тексте:

Одиссея (7:105-107)

105 αἱ δ' ἱστοὺς ὑφόωσι καὶ ἠλάκατα στρωφω̃σιν

ἥμεναι, οἱά τε φύλλα μακεδνη̃ς αἰγείροιο:

καιρουσσέων δ' ὀθονέων ἀπολείβεται ὑγρὸν ἔλαιον.

Жуковский перевёл это место следующим образом:

Жуковский:

[105] Нити сучили другие и ткали, сидя за станками

Рядом, подобные листьям трепещущим тополя; ткани ж

Были так плотны, что в них не впивалось и тонкое масло.

В переводе Жуковского мы видим, что с листьями тополя сравниваются ткачихи, которые сидят рядом так плотно, как листья. Но в греческом тексте мы не находим слов о том, что женщины именно сидят за ткацкими станками. Однако тут мы (как и в прочих комментариях) должны напомнить, что Жуковский переводил «Одиссею» не с греческого языка, а с немецкого подстрочника, и его оплошности вполне можно списать на подстрочник. Поэтому здесь мы только отметим то, что вызывает вопросы:

1. В 105-м стихе оригинала сначала говорится о том, что женщины ткут ткани (ἱστοὺς ὑφόωσι), и только потом говорится о шерстяных нитях, о пряже (ἠλάκατα στρωφω̃σιν). У Жуковского наоборот. Почему это важно, увидим ниже.

2. В оригинале не говорится, что женщины сидят. И это тоже важно.

3. В 106 стихе оригинала не упоминается о «трепещущих» листьях, а говорится о листве высокоствольного тополя (φύλλα μακεδνη̃ς αἰγείροιο).

Итак, запомним эти три вопроса и перейдём к переводу Вересаева, потому что Вересаев переводит это место несколько иначе:

Вересаев:

105 Пряжу пряли другие и ткани прекрасные ткали,

Тесно одна близ другой, как высокого тополя листья.

С плотно сработанной ткани струилося жидкое масло.

3. Здесь начнём с третьего вопроса, который Вересаев решает правильно и переводит: «высокого тополя листья», а не «трепещущие» листья.

2. Второй вопрос Вересаев тоже решает правильно и не употребляет слово «сидят», так как его в тексте просто нет.

1. А вот первый вопрос Вересаев решает так же, как и Жуковский: сначала у него идёт пряжа, а потом ткани. Хотя, как мы знаем, в оригинале наоборот.

Почему же он вслед за Жуковским переставляет местами пряжу и ткань?

Скорее всего, обоим переводчикам так подсказала логика изготовления тканей. Ведь сначала прядут пряжу, и только потому ткут ткань. К тому же в 107-м стихе говорится именно о ткани, настолько плотной, что с неё стекает масло, не впитываясь. Видимо, поэтому оба переводчика и решили сказать сначала о пряже, а потом о тканях, которые ткут ткачихи.

Но почему же у Гомера сказано сначала о тканях, а потом о пряже? На этот вопрос мы ответим ниже, а здесь отметим, что из перевода Вересаева мы не можем с точностью определить, кого именно он сравнивает с листьями тополя: то ли ткани, то ли ткачих. Но логика нам подсказывает, что у Вересаева, как и у Жуковского, речь идёт о ткачихах, ведь нет никакого смысла располагать ткани «тесно одна близ другой», да это и невозможно, так как каждый станок всё равно располагается отдельно, их не соединить так, чтобы тканям было тесно, как листве. Следовательно, и у Вересаева речь идёт о ткачихах.

Но могут ли ткачихи со своими станками размещаться «тесно одна близ другой»? Логика повествования позволяет нам усомниться в этом, потому что выше указанных стихов в поэме мы видим, как Гомер рассказывает про обширный и прекрасный царский дворец. Это самое большое строение в стране феакийцев. На обширность дворца в поэме указывается неоднократно. И что же получается? В самом большом доме, в царском дворце ткачихи вынуждены работать в тесноте: «рядом, подобные листьям трепещущим тополя» (Ж.), «тесно одна близ другой» (В.)? Чуть ли не на головах друг у друга сидеть! Неужели у царя не нашлось просторного помещения для работы ткачих?

Но даже если бы царь был настолько прижимист, что хотел бы посадить ткачих друг на дружку (как листву на тополе), то у него всё равно ничего бы не вышло, потому что подобная теснота невозможна в принципе! Ведь каждый ткацкий станок при необходимости нужно обходить вокруг, чтобы настроить его, наладить, поправить нить. В «Илиаде» и «Одиссее» мы неоднократно встречаем описание того, как работает ткачиха, «обходя ткацкий станок». Именно «обходя». То есть, само рабочее пространство не позволяет ткачихам находиться «тесно одна близ другой».

Возможно, поняв это несоответствие переводов и самой ситуации, Шуйский переводит данное место иначе, чем Жуковский и Вересаев:

Шуйский:

105. Ткали разные ткани иль, сидя за пряжею шерсти,

Словно листья качались на тополе стройном; их ткани

Сотканы так, что течет, не впиваясь в них, жидкое масло.

1. Как ни странно, первый вопрос Шуйский решает правильно. Он переводит сначала «ткани», а потом «пряжу». Однако, как мы увидим ниже, Шуйский перевёл это механически, не задумываясь над тем, почему Гомер упоминает сначала ткань, а потом пряжу, шерстяные нити.

2. Во втором вопросе Шуйский делает ту же ошибку, что и Жуковский, употребляя слово «сидя», которого нет в тексте.

3. К третьему вопросу Шуйский подошёл оригинально. Поняв несоответствие переводов и ситуации, о котором говорилось выше, он просто ничего не говорит о том, что ткачихи сидели «рядом» (Ж.), «тесно одна близ другой» (В.). Вместо этого он перевёл так, будто при работе женщины зачем-то раскачиваются («словно листья качались»). Возможно, так он интерпретировал жуковское «подобные листьям трепещущим». Слово «трепещущие», которого тоже нет в оригинале, он преобразовал в «качающихся». А вот указание на тесноту, которое в оригинале как раз есть, он просто игнорировал.

Итак, кто же из переводчиков перевёл эти стихи правильно?

Увы, никто. Я бы сказал, что наиболее точно эти стихи перевёл Вересаев. Но, видимо под влиянием авторитета Жуковского, он пошёл у него на поводу, и не обратил должного внимания на пунктуацию в греческом тексте. Поэтому его перевод тоже не совсем корректен. Хотя, конечно, в оригиналах не могло быть никакой пунктуации, но позднее она появилась и совсем не зря. И это важно.

Все переводчики единогласны только в одном: ткачихи ткали такие ткани, что даже жидкое масло не впитывалось в них, а стекало. Но ни один переводчик не указал, почему ткани были настолько плотны, в чём был их секрет. А ведь Гомер указывает на это. Но чтобы понять, нужно было, кроме прочего, обратить внимание на пунктуацию. В греческом тексте мы видим, что все три стиха объединены в одно предложение, следовательно – они связаны по смыслу. Значит, 107-я строка является лишь дополнением и уточнением 106-й строки, в конце которой стоит не точка, а двоеточие. То есть после 106-й строки в данном случае должно идти уточнение или объяснение предыдущего текста. И мы видим, что после двоеточия в 107-й строке говорится о том, насколько плотными получались ткани: даже жидкое масло не впитывалось, а скатывалось с них. Значит, причину того, почему ткани были так плотны, нужно искать перед двоеточием, в 106-м стихе. А в 106-м стихе как раз говориться о листьях тополя.

Но ведь листья тополя все переводчики сравнивают с женщинами! Уж явно ткани были плотны не оттого, что ткачихи сидели плотно друг к другу. Конечно, нет. И мы помним, что, понимая нелепость «тесноты» ткачих, Шуйский их просто «качает», а не сажает рядом.

Так в чём же фокус?

А фокус в том, что с листьями нужно сравнивать не женщин, а шерстяные нити, пряжу. И именно поэтому 105-й стих нужно было переводить так, как у Гомера: сначала указан ткацкий станок с тканями, а потом пряжа, шерстяные нити, которые подбивались друг к другу так плотно, как листва на деревьях. Ведь когда идёт дождь, то из-за плотности листвы, вода скатывается, не попадая на ствол и на тех, кто стоит под деревом. Поэтому и у Гомера здесь следует сравнение нитей ткани с листвой, и после двоеточия поясняется, что с ткани стекает масло, как с плотной листвы стекала бы вода. Вот о чём говорит Гомер. Плотно друг к другу находятся не ткачихи, и не станки, и не ткани, а нити в каждом полотне ткутся плотно одна к другой, как листва на дереве, и в результате ткань становится труднопромокаемой.

Поэтому и в 105-м стихе речь идёт о сначала тканях, а потом о пряже (шерстяных нитях), которые ложатся (находятся) плотно, как листва:

105 αἱ δ' ἱστοὺς ὑφόωσι καὶ ἠλάκατα στρωφω̃σιν

И именно поэтому в данных стихах нет слова «сидят», так как речь идёт не о ткачихах, а о пряже, о нитях в станках. Если бы Вересаев не поменял местами слова в 105-м стихе, следуя за авторитетом Жуковского, и обратил бы внимание на смысл ситуации, на пунктуацию (если она была в том тексте, с которого он переводил), то наверняка сделал бы правильный перевод данного места, так как именно он перевёл эти стихи наиболее близко к смыслу оригинала.

О старике Лаэрте в далёком поле

В первой песне «Одиссеи» (185-189) есть строки об отце Одиссея, герое Лаэрте, который одиноко живёт вдалеке от города вместе со своей старой служанкой.

Жуковских эти строки перевёл так:

Деда героя Лаэрта… а он, говорят, уж не ходит

Более в город, но в поле далеко живет, удрученный

Горем, с старушкой служанкой, которая, старца покоя,

Пищей его подкрепляет, когда устает он, влачася

По полю взад и вперед посреди своего винограда.

Из перевода Жуковского понятно, что старик поселился за городом, «удручённый горем» от потери единственного сына, наследника. И решил доживать свои дни в одиночестве, вместе со старой служанкой.

Главное, что мы видим из этого отрывка, что старик покинул город, удручённый горем.

Шуйский сделал такой перевод:

Но далеко старик за городом скорбь утоляет 

Вместе со старой служанкой, которая пищу готовит, 

Ибо уже у него изнуряются слабые члены, 

Даже тащится если на склон виноградного сада. 

В переводе Шуйского использовано выражение «скорбь утоляет». Оно близко по смыслу к переводу Жуковского, но всё-таки имеет смысловые нюансы. Слово «утоляет» говорит о том, что его скорбь становится легче, что несколько смягчает картину и не соответствует смыслу повествования поэмы.

Вересаев делает свой перевод немного иным:

Больше он в город, но, беды терпя, обитает далеко

В поле со старой служанкой, которая кормит и поит

Старца, когда, по холмам виноградника день пробродивши,

Старые члены свои истомив, возвращается в дом он.

В данное месте Вересаев употребляет выражение «беды терпя». То есть здесь несчастья Лаэрта, как бы, не имеют истории, не отсылают читателя к прошлому. Из данного отрывка читатель не может понять, что старик поселился за городом будучи уже «удручённый горем» от потери сына, как у Жуковского, или хотя бы «утоляет скорбь» от потери сына, как у Шуйского, эта скорбь уже была до его поселения за город.

Выражение же Вересаева «беды терпя» говорит нам о настоящем. То есть читатель понимает этот отрывок так, что старик терпит беды в настоящее время от своей старости, а не от горя потери единственного сына.

Вслед за Вересаевым Амелин переводит это место по смыслу так же:

в город, беды вдали сносящий, около поля,

со старухой служанкой, еду и питье подающей

всякий раз ему, когда усталость охватит

члены его, умотав по холмам, виноградом поросшим.

У Амелина старый Лаэрт тоже «сносит беды» от старости, а не от потери сына.

Безусловно, старость удручает Лаэрта, но его горе, его главная тоска не в старости, не в немощи, а в невосполнимой утрате единственного сына. Именно поэтому он и поселился вдали от города, именно поэтому он и не может больше посещать город, где всё напоминает ему о сыне, где заправляют женихи Пенелопы. Вот в чём суть данного отрывка. Поэтому более правильный по смыслу перевод этого места поэмы всё-таки принадлежит Жуковскому.

Перевод одной прекрасной строки

(1:353)

σοὶ δ' ἐπιτολμάτω κραδίη καὶ θυμὸς ἀκούειν:

Речь тут идёт о том, что сын Пенелопы заставляет её слушать песню аэда о троянской войне и ахейских героях, следовательно, и об Одиссее, хотя для тоскующей Пенелопы это было пыткой.

Жуковский перевёл этот стих так:

Ты же сама в ней найдешь не печаль, а усладу печали…

Какая красивая строка! Какая поэтичная! Без лукавства, это просто шедевр поэзии! Подобных стихов у Жуковского немало.

Однако в древнегреческом оригинале строка имеет несколько иное значение:

σοὶ δ' ἐπιτολμάτω (наполнить терпением, мужеством?) κραδίη (сердце, душу) καὶ (и) θυμὸς (дух, душу) ἀκούειν (слушать, слушай)

Словарь Дворецкого:

ἐπι-τολμάω 1) крепиться, мужаться: σοὶ ἐπιτολμάτω κραδίη καὶ θυμὸς ἀκούειν Hom. умей спокойно выслушать (досл. пусть мужается слушать твое сердце и дух твой); ἐπετόλμησε, φρεσὶ δ᾽ ἔσχετο Hom. (Одиссей) стерпел и сдержался; 2) отваживаться, решаться (τινι Plut.).

Известно, что Жуковский переводил не с греческого, а с немецкого подстрочника, который ему сделал немецкий филолог-эллинист Карл Грасгоф. Вряд ли сам Карл Грасгоф плохо знал древнегреческий, поэтому, скорее всего, «вольность» стиха допустил сам Жуковский. В результате перевод этой строки у Жуковского получился хотя и не точный, но изумительный, а сама строка – просто гениальная!

Тем не менее, по психологизму ситуации мне больше нравится строка Жуковского. Не просто скрепи сердце и слушай, но и в этом горьком повествовании найдёшь усладу для своей тоски. Это всё-таки не просто совет терпеть и слушать.

Подобные строки настолько личностные, настолько авторские, что их нельзя заимствовать. Такая же прекрасная строка Жуковского о щитах, покрытых тонким хрусталём, которую Вересаев, не удержавшись, всё же, к сожалению, заимствовал.

Что же касается перевода данной строки, то, думается, что Вересаев перевёл её как раз более приближенно к оригиналу:

Вересаев:

Дух и сердце себе укроти и заставь себя слушать.

Шуйский:

Мужеством душу и сердце свое преисполни и слушай…

Амелин:

Сердце скрепя и с духом своим собравшись, внемли же…

Как видим, хотя они и ближе к оригиналу, но менее психологичны. У Жуковского Телемах получается тоньше и глубже, более заботящийся о матери. Впрочем, это лишь моё мнение.

Гекатомба и неувязка

Во второй песне «Одиссеи» рассказывается о том, как Афина с Телемахом прибывают в Пилос как раз в то время, когда там праздновали день Посейдона и на берегу возле пристани пилосцы приносили ему жертвы:

(«Одиссея». 2:4-8)

В Пилос Нелеев, что был пышным городом, дивнобогатым,

[5] Прибыли путники. Там возле моря народ резал в жертву

Чёрных быков для земли колебателя, для Посейдона.

Было там девять скамей, и на каждой пять сотен сидящих.

А перед каждой скамьёй было девять быков круторогих.

Сочной утробы вкусив, люди бёдра сжигали для бога.

Как видим, скамей было девять и перед каждой сжигалось по девять быков. Девятью девять – восемьдесят один. Итак, в жертву Посейдону приносился 81 бык.

А ниже в этой же песне говорится, что Посейдону принесли гекатомбу. Вот как взывает к Посейдону богиня Афина:

(«Одиссея». 2:55-59)

[55] «О, ты услышь, Посейдон земледержец! Молю, не отвергни

Нас, уповающих здесь, и желания наши исполни!

Нестору прежде даруй с сыновьями богатство и славу;

После даруй остальным здесь пилосцам достойную плату

За гекатомбу тебе, и прими ты её благосклонно.

Известно, что гекатомба – это принесение в жертву ста и более животных. Гекато́мба (др-греч. ἑκατόμβη, от ἑκᾰτόν βόες «сто быков»): в Древней Греции – это торжественное жертвоприношение из ста быков.

Мы же насчитали всего 81-го быка. Где же остальные 19 быков?

Интересно и то, что Жуковский в своём переводе этого текста называет гекатомбу «великой»:

(«Одиссея». 2:57-59) Жуковский:

Нестору славу с его сыновьями, во-первых, даруй ты;

После богатую милость яви и другим, благосклонно

Здесь от пилийцев великую ныне приняв гекатомбу;

Но в древнегреческом тексте эпитет к гекатомбе несколько иной:

(«Одиссея». 2:57-59) древнегреческий:

Νέστορι μὲν πρώτιστα καὶ υἱάσι κυ̃δος ὄπαζε,

αὐτὰρ ἔπειτ' ἄλλοισι δίδου χαρίεσσαν ἀμοιβὴν

σύμπασιν Πυλίοισιν ἀγακλειτη̃ς ἑκατόμβησ.

Значение слова ἀγακλειτη̃ς нужно переводить как «великолепную», а не «великую». От ἀγακλειτός – великолепный.

Возможно, это не вина Жуковского, так как Жуковский переовдил «Одиссею» не с древнегреческого, а с немецкого языка. Следовательно, вина за неточность может лежать на немецком подстрочнике.

Вересаев, переводя этот текст, вовсе упускает указанный эпитет гекатомбы:

(«Одиссея». 2:57-59) Вересаев:

Нестору прежде всего с сыновьями пошли процветанье;

Грусть от тебя воздаянье достойное также получат

За гекатомбу тебе и все остальные пилосцы.

Возможно, делает он это, помятуя о том, что гекатомба – это сто животных, а возможно, что он просто пропустил слово для соблюдения размера стихов перевода.

Интересно, что в «Википедии» (версия 2014 г.) говорится, будто Гомер в «Илиаде» упоминает о гекатомбе в 12 животных: «В поэмах Гомера (например, в «Илиаде») – от 12 до 100 голов скота. Этим словом обозначалось любое количество жертвенных животных, даже если оно не доходило до ста».

Но это, конечно, не так. В «Википедии» попадается очень много неточной информации, которую необходимо перепроверять.

В «Илиаде» нигде не говорится о гекатомбе в 12 животных. В поэме упоминается жертва богам в 12 животных, но это не является гекатомбой, и в поэмах не говорится о том, что это гекатомба:

(«Илиада». 6:90-95)

90 Самый прелестный из всех, что ни есть в царском доме, и самый

Ею любимый покров, величайший и пышный убранством.

Пусть на колени его дивнокудрой Афине возложит

И даст обет заколоть в честь её однолетних двенадцать

Тёлок не знавших ярма, если, просьбы услышав, богиня

95 Город помилует, жён, стариков и младенцев невинных;

Также при упоминании жертвы богам в 50 животных, в поэме не говорится о том, что это гекатомба, и упоминая об этой жертве в 50 животных рядом с гекатомбной жертвой, Гомер отделяет эти жертвы:

(«Илиада». 23:144-148)

«О, бог Сперхей! Зря тебе мой отец слал молитвы и клялся

145 В том, что когда возвращусь я в любимую землю родную,

Кудри обрежет мои, их тебе принеся с гекатомбой;

Там же заколет тебе пятьдесят плодовитых баранов

Осенью возле ключей, где дымит твой алтарь благовонный.

То есть, сначала герой совершит гекатомбу, а потом, «там же!» заколет и пятьдесят баранов, дополнительно к гекатомбе. Но сама эта жертва гекатомбой не является.

Почему же в «Одиссее» упоминается о гекатомбе в 81 быка? Потому что, действительно, кроме «строгих» гекатомб в сто быков, в Древней Греции были ещё «малые гекатомбы» (менее ста быков) и «большие гекатомбы» (более ста быков). Видимо, гекатомба из 81-го быка как раз и относилась к малой гекатомбе. Но всё-таки жертву в 12 животных гекатомбой назвать никак нельзя.

Веретено с шерстью

Сравним два отрывка из Одиссеи в переводе Жуковского и Вересаева.

130 χωρὶς δ' αὐ̃θ' 'Ελένη̨ ἄλοχος πόρε κάλλιμα δω̃ρα:

χρυση̃ν τ' ἠλακάτην (прялка) τάλαρόν (корзинка-плетёнка) θ' ὑπόκυκλον (закруглённую снизу, или на колёсиках) ὄπασσεν

ἀργύρεον, χρυσω̨̃ (золотом) δ' ἐπὶ χείλεα (по краю) κεκράαντο (отделана).

τόν ῥά οἱ ἀμφίπολος Φυλὼ παρέθηκε φέρουσα

νήματος (нить, пряжа) ἀσκητοι̃ο (искусной) βεβυσμένον (наполненную): αὐτὰρ ἐπ' αὐτω̨̃

135 ἠλακάτη (прялка, веретено) τετάνυστο (протягивать?) ἰοδνεφὲς (тёмно-лиловой) εἰ̃ρος (шерсть) ἔχουσα (имеющая?).

(Одиссея. 4:130-135)

Жуковский:

[130] Также царице Елене супруга его подарила

Прялку златую с корзиной овальной; была та корзина

Вся из сребра, но края золотые; и эту корзину

Фило, пришедши, поставила подле царицы Елены,

Полную пряжи сученой; на ней же лежала и прялка

[135] С шерстью волнистой пурпурного цвета. На креслах Елена

Вересаев:

130 Кроме того, и жена одарила богато Елену:

Веретено золотое и ларчик дала на колесах

Из серебра, с золотою каемкой. Его-то служанка

Фило несла на руках и поставила возле Елены,

Пряжею полный искусно сработанной; сверху лежало

135 Веретено золотое с фиалково-темною шерстью.

Даже не заглядывая в греческий текст, для того, чтобы сверить переводы, уже по смыслу самих переводов ясно, что Жуковский перевёл данный текст более правильно, нежели Вересаев.

1. Вересаев переводит корзинку как ларчик. Но пряжу женщины испокон веку держали в корзинках, а не в ларчиках, тем более – во время работы прядения нитей. В ларчиках держали драгоценности.

2. Вересаев переводит прялку, как веретено. А в стихе 135 он указывает, что веретено было ещё и с шерстью. Но с шерстью бывает только прялка! Само же веретено может быть только непосредственно с пряжей, то есть – с нитью, а не с шерстью. Хотя, если пряжу обобщённо назвать шерстью, то вполне можно выразиться и так, но это звучит как диссонанс.

Собаки Гефеста у дворца Алкиноя

В «Одиссее» есть интересное место, где рассказывается о том, как Одиссей подошёл ко дворцу царя Алкиноя и, рассматривая убранство дворца, видит у входа собак, сделанных Гефестом.

Одиссея (7:91-94)

χρύσειοι δ' ἑκάτερθε καὶ ἀργύρεοι κύνες ἠ̃σαν,

οὓς 'Ήφαιστος ἔτευξεν ἰδυίη̨σι πραπίδεσσι

δω̃μα φυλασσέμεναι μεγαλήτορος 'Αλκινόοιο,

ἀθανάτους ὄντας καὶ ἀγήρως ἤματα πάντα.

χρύσειοι (золотые) δ' ἑκάτερθε (с каждой стороны) καὶ ἀργύρεοι (серебряные) κύνες (собаки) ἠ̃σαν (находились),

οὓς 'Ήφαιστος ἔτευξεν ἰδυίη̨σι (искусно) πραπίδεσσι (с душою)

Из греческого текста не ясно, сколько собак стояло у дверей? Две или больше?

Если две, то одна из золота, а другая из серебра, или обе из золота и серебра?

А если более двух, то каждая ли из золота и серебра, или одни из золота, а другие из серебра?