Избранные комментарии к русским переводам «Одиссеи» Гомера

Жуковский переводит так, что собак было две, одна серебряная, а другая золотая.

Жуковский:

Две – золотая с серебряной – справа и слева стояли,

Хитрой работы искусного бога Гефеста, собаки

Стражами дому любезного Зевсу царя Алкиноя:

Были бессмертны они и с течением лет не старели.

Жуковский правильно уловит тот нюанс, что в греческом тексте отделяются золотые собаки от серебряных, поэтому он и переводит так, что одна собака золотая, а другая – серебряная. Но в греческом тексте не указано, что собак было две. Там написано так, что можно понять, будто золотые собаки были с обеих сторон, как и серебряные: «χρύσειοι (золотые) δ' ἑκάτερθε (с каждой стороны) καὶ ἀργύρεοι (серебряные)». А если так, то собак никак не может быть две.

Почему Жуковский указывает именно две собаки? Да потому, что в той русской культуре, в которой жил и творил Жуковский, это было почти архитектурной аксиомой. Практически во всех дворянских усадьбах перед входом гостей встречали два изваяния животных (обычно львов) у лестницы с обеих сторон от дверей. Такой же принцип архитектуры сохранялся и в русских дворцах. Он вполне логичен. Есть вход и его нужно охранять. А раз так, то достаточно поставить с обеих сторон по стражнику. Ну а вечные стражники, не требующие еды и смены – это статуи. И Жуковский использовал этот принцип в своём переводе. Но!..

Но логично ли представлять перед дворцом царя разных по цвету собак: с одной стороны – золотую, а с другой – серебряную? Это как-то не вписывается в классическую эстетику и гармонию не только Древней Греции, но и России. Да и в современной жизни мы вряд ли найдём пример того, чтобы перед входом во дворцы ставились две статуи, с одной стороны из золота, а с другой из серебра. Это несомненно вносило бы дисгармонию в любой классический эстетический вкус. А речь ведь идёт именно о классической древнегреческой культуре, на которую в дальнейшем равнялись многие поколения греков.

Вересаев, видимо, почувствовал этот дискомфорт в переводе Жуковского. К тому же он прекрасно видел, что в греческом тексте не указывается количество собак. В этом плане Вересаев переводит более приближенно к греческому тексту:

Вересаев:

Возле дверей по бокам собаки стояли. Искусно

Из серебра и из золота их Гефест изготовил,

Чтобы дворец стерегли Алкиноя, высокого духом.

Были бессмертны они и бесстаростны в вечные веки.

Как видим, он не указывает количество собак, но из его перевода можно также понять, что каждая собака сделана из золота с серебром. Вересаев, видимо, понял, что не логично представлять перед дворцом царя разных по цвету собак, с одной стороны золотую, а с другой – серебряную. И в этом, думается, он был вполне прав. Возможно, именно поэтому в своём переводе он и не акцентирует внимание на то, что в греческом тексте указано отделение золотых собак от серебряных, что и отмечает Жуковский; и стоят собаки по обе стороны двери.

Как же разрешить эту дилемму?

Уже из «Илиады» мы знаем, что Древняя Греция не была изолированной страной. Она прекрасно знала экономику, политику и культуру не только соседних стран, но и Египта, о чём неоднократно упоминается в обеих поэмах Гомера. Знали древние греки и культуру прибрежной Малой Азии. И понятно, что многое из этих культур древние греки просто не могли не перенять и не адаптировать под свою культуру. Иное было бы просто странным.

Но что же в культурах Египта и Малой Азии может помочь нам в нашем вопросе? А то, что в классической архитектуре Древнего Египта и «гомеровской» Малой Азии очень часто встречаются перед входами во дворцы и храмовые комплексы не две, а четыре, шесть, и даже более статуй. Иногда целый ряд статуй (зверей, или людей, или зверолюдей) выстраивались с обеих сторон от входа. Эта культура была заимствована и древними греками. Даже в более поздний классический период в греческих храмах встречаются целые колоннады статуй.

Исходя из этой мысли можно предположить, что в данном месте «Одиссеи» речь идёт не о двух собаках из разного драгоценного металла, что не логично, а, например, о четырёх, где ближние к дверям были сделаны из золота, а дальние – из серебра. Также можно представить и шесть, или целый ряд собак, которые чередуются по золотым и серебряным.

Львы, как стража перед дверью, более страшны, чем собаки. Поэтому львов было бы достаточно и двух, а вот собак нужна целая свора, чтобы они, как охранники, внушали страх не меньше, чем львы.

Мы так и не узнаем, сколько было собак перед дверью во дворец царя Алкиноя. Но Гомер явно показывает, что были золотые и серебряные собаки с обеих сторон. А это даёт нам повод думать, что собак было никак не меньше четырёх.

Поэтому в своём переводе я, руководствуясь подобными аргументами, сделал открытый намёк на то, что собаки были из разных металлов и их было более двух с каждой стороны от входа.

Шуйский же, как и Жуковский, указывает на двух собак:

Шуйский:

90. Также из серебра над дверьми перекладина, ручка

К ним золотая; два пса, золотой и серебряный, возле:

С творческим замыслом их построил Гефест хромоногий,

Чтоб у дверей стерегли благодушного дом Алкиноя;

Однако, во-первых, в древнегреческом тексте не указывается на то, что было именно две собаки (или два пса). А во-вторых, у Шуйского не указывается, что собаки были с обеих сторон от дверей, на что указывает древнегреческий текст – ἑκάτερθε (с каждой стороны). Шуйский просто говорит, что они находились «возле».

Львы и волки с копытами

Иногда просто диву даёшься, каким образом в России получают учёные степени? Как Шуйский мог стать учёным филологом и возглавлял кафедру классической филологии в университете?

Читая его перевод Гомера, порой просто не находишь слов, чтобы выразить удивление. Вот, например, как он перевёл следующий стих:

(Одиссея. 10:218)

ὣς τοὺς ἀμφὶ λύκοι κρατερώνυχες ἠδὲ λέοντες

Шуйский:

«Крепко-копытные волки и львы к ним так приласкались…».

«Крепко-копытные волки и львы»?! Это просто какая-то новая порода животных! Разве учёный филолог Шуйский не знал, есть ли у волков (собак) копыта? Про львов я уже не говорю. Видимо Шуйский представлял, что львы забивают жертву копытами, а потом едят.

Конечно, слово «κρατερώνυχες» (κρατερῶνυξ – κρᾰτερ-ῶνυξ) в определённой ситуации можно перевести как «имеющий крепкие, могучие копыта», но в других ситуациях это переводится как «имеющий крепкие, могучие когти». И уж понятно, что львы и волки никак не могут быть с копытами. Это, кажется, и школьники знают. Наивно думать, что во времена Гомера не отличали копыта от когтей.

К сожалению, Жуковский перевёл данный стих тоже не совсем удачно, на мой взгляд.

Жуковский:

«Так остролапые львы и шершавые волки к пришельцам…».

«Остролапые львы и шершавые волки» вызывают хоть и меньшее удивление, чем «крепко-копытные», но всё-таки появляются вопросы. Почему волки «шершавые», а не «лохматые», например? И слово «остролапые» более ассоциируется с лапой, чем с когтями, а лапы у львов скорее большие, широкие, чем острые (тонкие).

Намного удачнее и точнее это стих перевёл Вересаев.

Вересаев:

«Так крепкокогтые волки и львы виляли хвостами».

Хотя слово «крепкокогтые» изобретено самим Вересаевым, всё же оно вполне понятно для читателя и более подходит как для львов, так и для волков. И соответствует смыслу оригинала. Вот только указание на то, что «львы виляли хвостави» довольно странно, так как это собаки, виляя хвостави, показывают доброе расположение, ласкаются, но львы относятся к семейству кошачьих, а кошки «виляют» хвостами, когда раздражены. Что же касается львов, то они вообще весьма редко «виляют» хвостами, поэтому такое сочетание как лев и виляние хвостом по меньшей мере неправдоподобно.

Немного о размере стиха и точности перевода

Часто греческий гекзаметр короче русского в том плане, что, переведя все слова с оригинала, остаются ещё пустые стопы русского гекзаметра. И тогда приходится добавлять союзы, частицы или эпитеты, чтобы войти в шестистопный ямб. Например, если рассмотреть стихи о Леде, то в стихе 298 Жуковский называет Леду славной, чтобы уместиться в размер гекзаметра, хотя в оригинале этого слова нет. Вслед за Жуковским так поступил и я. Вересаев и Щуйский добавляют слова: «после того». А вот как выглядит стих в оригинале:

(Одиссея, 11: 298)

καὶ Λήδην εἰ̃δον, τὴν Τυνδαρέου παράκοιτιν,

Если перевести дословно, то будет примерно следующее:

«И Леду видел, которая Тиндарею супруга»

Для русского гекзаметра тут не хватает слога. Но интересно тут уточнение «которая», или «та, что». Это говорит нам о том, что имя Леда в те времена встречалось не редко. Поэтому Одиссею пришлось уточнить, какую именно Леду он видел у Аида.

Что же касается стиха 300 в той же 11 песне, то это одна из нечастых древнегреческих строк, которая не вмещается в русский гекзаметр, так как в переводе имеет больше слогов.

(Одиссея, 11:300)

Κάστορά θ' ἱππόδαμον καὶ πὺξ ἀγαθὸν Πολυδεύκεα,

Кастор, укрощающий коней (конеборный), и хороший кулачный боец Полидевк…

Поэтому приходится жертвовать каким-либо словом. Например, Жуковский не уточняет, что Полидевк не просто боец, а именно кулачный боец.

Жуковский:

[300] Коней смиритель Кастор и боец Полидевк многосильный.

Вересаев жертвует переводом слова «ἀγαθὸν» (хороший, славный), но уточняет, что Полидевк именно кулачный боец.

Вересаев:

300      Кастор, коней укротитель, с кулачным бойцом Полидевком.

Щуйский же неточно переводит слово «ἱππόδαμον» (укрощающий коней, конеборный), так как «ἱππότης» – конник, тот, кто владеет конём, ездит на нём, сражается на коне, а «ἱπποδάμος» – укрощающий коней. Эти понятия хотя и несколько сходны, но не совсем то же самое.

Шуйский:

300.   Кастора-конника и Полидевка, бойца на кулачки;

Боец на кулачки – это что-то народно-деревенское. Кроме того, строка искажает ритм гекзаметра, если читать её правильно, то есть слово «кулачки» произносить с правильным ударением на последнем слоге, то не только гекзаметра, но и стиха вовсе не получится, выходит просто прозаическая строка. Если же слово «кулачки» произносить с неправильным ударением на втором слоге, то само слово искажается, становится не русским.

Услышать или насладиться общением?

Я уже неоднократно говорил о том, что об уровне художественного перевода нужно судить не по словестно дословной точности, что присуще более техническим переводам (переводам технических текстов), а по адекватности перевода к родному языку самого переводчика, по понятности перевода теми читателями, ради которых, собственно, перевод и был выполняется.

561-й стих 11-й песни «Одиссеи» Вересаев и Шуйский переводят более дословно и почти одинакого, но и менее понятно, а вместе с этим и менее художественно.

(Одиссея. 11:561-562)

«ἀλλ' ἄγε δευ̃ρο, ἄναξ, ἵν' ἔπος καὶ μυ̃θον ἀκούση̨ς

ἡμέτερον: δάμασον δὲ μένος καὶ ἀγήνορα θυμόν».

В этом ситхе говорится о том, что Одиссей призывает Аякса Теламонида подойти к нему поближе, чтобы поговорить с ним по-дружески. Таков смысл этого стиха. Но в древнегреческом тексте это смысл выражен другими словами. С древнегреческого «ἵν' ἔπος καὶ μυ̃θον ἀκούση̨ς ἡμέτερον» Вересаев и Шуйский перевели технически довольно верно: «чтобы слово и речи слышать наши».

Вересаев:

«Ну же, владыка, приблизься, чтоб речь нашу мог ты и слово

Слышать. Гнев непреклонный и дух обуздай свой упорный!»

Шуйский:

«Ну, сюда, властелин, чтобы слово и речи услышать

Наши: свой гнев на меня обуздай, как и гордую душу!»

Однако с точки зрения художественного русского языка более точен был всё-таки Жуковский, переведя это как «беседой с тобою дай насладиться».

Жуковский:

«Но подойди же, Аякс; на мгновенье беседой с тобою

Дай насладиться мне; гнев изгони из великого сердца».

Дело в том, что «ἵν' ἔπος καὶ μυ̃θον ἀκούση̨ς ἡμέτερον» можно отнести, как бы, к фразеологизмам, хотя это и не совсем так, но по-русски эта фраза, если её переводить дословно, вызывает только недоумение, точно так же, как вызывают недоумение у иностранцев многие русские фразеологизмы, например, «на воде вилами писано», или «валять дурака». Их никак нельзя переводить на иностранные языки дословно, потому что иностранного читателя такой перевод покоробит. Так же, как английское выражение «I will wear my heart upon my sleeve» из шекспировского «Отелло» покоробит русского читателя. В дословном переводе это значит: «носить сердце на рукаве», что оносится к истории рыцарских турниров. А в правильном русском переводе означает «не скрывать, не сдерживать чувств, эмоций».

Точно то же происходит и в данном примере из «Одиссеи». По-русски мы не говорим: «подойди, чтобы слово и речи слышать наши». Во-первых, если он не слышит, то и не подойдёт, даже если позвать, а если уже слышит, то нет необходимости подходить, чтобы слышать? То есть, ситуационно здесь дословный перевод неуместен. Во-вторых, «слово» и «речи» – это почти одно и то же, звучит, как масло масляное. Слова «ἔπος» и «μυ̃θον» во многих вариантах имеют одинаковое значение, здесь их можно отнести к синонимам. Поэтому в русском переводе употреблять их рядом в данном случае вряд ли уместно.

А в-третьих, и самое главное, смысл слов Одиссея вовсе не в том, чтобы Аякс подошёл для того, чтобы слышать или слушать, ведь из текста и так понятно, что он его прекрасно слышал. Смысл в том, что Одиссей желал примириться с Аяксом и насладиться с ним именно дружеской беседой. Вот это и должен понять читатель русского перевода. К тому же слово «ἀκούση̨ς» выражает ещё и желание, стремление услышать, слушать, то есть – желание дружеской беседы, а не просто получение информации. Одиссей хочет вовлечь его в общение, а не просто чтобы Аякс послушал разговоры.

Поэтому ситуационно точнее, да и более художественно данное место всё-таки перевёл Жуковский.

Вопрос о пещере Скиллы

(Одиссея. 12:80-81)

80 μέσσω̨ δ' ἐν σκοπέλω̨ ἐστὶ σπέος ἠεροειδέσ,

πρὸς ζόφον εἰς 'Έρεβος τετραμμένον, ἡ̨̃ περ ἂν ὑμει̃ς

(Одиссея. 12:93-95)

μέσση μέν τε κατὰ σπείους κοίλοιο δέδυκεν,

ἔξω δ' ἐξίσχει κεφαλὰς δεινοι̃ο βερέθρου:

95 αὐτου̃ δ' ἰχθυάα̨, σκόπελον περιμαιμώωσα,

Жуковский:

[80] Камень скалы; и на самой ее середине пещера,

Темным жерлом обращенная к мраку Эреба на запад;

Вдвинувшись задом в пещеру и выдвинув грудь из пещеры,

Всеми глядит головами из лога ужасная Скилла.

[95] Лапами шаря кругом по скале, обливаемой морем,

Вересаев:

80 Мрачная есть в середине утеса большая пещера.

Обращена она входом на мрак, на запад, к Эребу.

В логове полом она сидит половиною тела,

Шесть же голов выдаются наружу над страшною бездной,

95 Шарят по гладкой скале и рыбу под нею хватают.

Шуйский:

80.   Есть в середине утеса пещера, покрытая тьмою,

К западу вниз до Эреба она простирается: мимо

Скрыта до половины она в пещере глубокой; [7]

Выставив головы все наружу из пропасти страшной,

95.  Ими на месте ловит, утес оглядев с вожделеньем.

1. Первое примечание касается 81-го стиха. Жуковский и Вересаев перевели стихи 80-81 так, будто пещера была повёрнута на запад к Эребу, то есть к царству мёртвых. А Шуйский перевёл это место так, что пещера сама ведёт «к западу вниз до Эреба», то есть ведёт под землю в царство мёртвых. Это притом, что из стихов 83-84 мы видим, что даже стрела сильнейшего стрелка не может долететь до пещеры, настолько она находится высоко на скале.

2. Отсюда стихи 93-95 переводчики тоже переводят по-разному. Жуковский переводит так, что Скилла наполовину «глядит головами из лога», то есть, выглядывает из пещеры. Вересаев переводит так же, но у него Скилла не просто наполовину выглядывает из пещеры, а ещё выдаётся головами «над страшною бездной», то есть над морем. А у Шуйского Скилла выставляет головы «из пропасти страшной», то есть, у него опять пещера является страшной пропастью, так как ведёт под землю до самого Эреба.

Слова «ἀνατείνω», «ἀνήκω» можно перевести как «простираться, достигать, доходить». Или «ἀποβαίνω» – простираться, доходить. Но слово «τετραμμένον» трудно перевести как «простирается» в смысле «доходит до» Эреба, как это сделано у Шуйского. Более правильно было бы перевести это слово как «обращена, повёрнута, направлена», что и сделали Жуковский с Вересаевым.

Возможно, Шуйского убедило переводить как «пропасть» слово «βερέθρου», которое другие перевели иначе?

Интересно также здесь примечание Шуйского № 7 к стиху 93 и следующим. Приведу его примечание полностью:

«Вдвинувшись задом в пещеру и выдвинув грудь из пещеры,

Всеми глядит головами из лога ужасная Сцилла,

Лапами шаря кругом на скале, обливаемой морем,

Ловит дельфинов она, тюленей и могучих подводных

Чуд, без числа населяющих хладную зыбь Амфитриты».

Этот красочный русский текст Жуковского является не столько переводом, сколько собственным поэтическим распространением, развертыванием Гомера.

«Жуковский более независимо передает текст, пересоздает некоторые места силою воображения…  прибавка слова лишнего сравнительно с точным текстом оригинала, не изменяя общего смысла (?), придает яркость образу или мысли древнего поэта и становится их поэтическим истолкователем». Так объясняет проф. С.П. Шестаков еще в 1902 г. (см. его «Жуковский как переводчик Гомера", Казань).

Академик И.И.Толстой говорит о переводе Жуковского, «свободно вносившего в переводимый им оригинал богатые краски своей собственной поэтической палитры» (из рукописного отзыва «о русском стихотворном переводе П.А.Шуйского Илиады и Одиссеи Гомера»).

В приведенных 5-ти стихах прибавочными словами из собственной поэтической палитры Жуковского   или же свободными изменениями являются:

«задом»,

«грудь»,

«лапами шаря»,

«обливаемых морем»,

«тюленей» (с ударением в конце),

«могучих подводных»,

«населяющих хладную зыбь».

Что же остается от подлинного Гомера?

На это примечание Шуйского ответим только тем, что и сам Шуйский, когда это ему нужно, сводобно и без стеснения добавляет в свой перевод «прибавочные» слова не из Гомера, не вспоминая, что сам критикует за это Жуковского.

Тут нужно учитывать, что художественный перевод – это не «инструкция по применению» и точность в художественном переводе важна смысловая, ситуационная, а не дословная. Кроме того, художественный перевод одновременно является и авторским произведением. Поэтому перевод Жуковского – это не текст Гомера на русском языке, а именно художественный перевод Жуковского. Так к нему и нужно относиться. Другое дело, если бы он неверно перевёл саму ситуацию, её смысл, вот тогда нужно и критиковать, и поправлять. А если он по-своему приукрашивает текст, но по смыслу переводит его точно, то это не является ошибкой перевода. Такие «вольности» допускал и Гнедич, и все прочие переводчики.

В данном же месте более важен вопрос о самой пещере Скиллы. Действительно ли пещера доходила до Эреба, как перевёл Шуйский? Но Шуйский тактично не комментирует это, хотя и переводит не как Жуковский, явно выказывая несогласие с его переводом.