Расхождение

Глава 1. Трансфер

Вертолёт шёл низко под серой ватой, и по самой её нижней кромке ещё тянулись последние красные жилки — оттуда, из того сектора горизонта, где за облаком должно было оседать уходящее солнце. Иллюминаторы держали капли; не дождевые — тонкие, вытянутые, те, что собирает туман, когда машина ныряет в низкий облачный слой и снова выныривает. Капли склеивались в косые дорожки и соскальзывали, и в каждую открывшуюся прорезь Елена пробовала поймать землю.

Винт над головой работал не так, как в кино. Никакого басового ровного гула — дробное переменчивое жужжание, и на каждый порыв ветра оно ломалось, уходило вбок, возвращалось. Елена сидела у правого окна, и каждый такой уход отдавался у неё в кости за ухом.

Пилот был норвежец — шлем с синим логотипом Lufttransport, лица из её кресла не разглядеть. Он говорил в эфир на смеси норвежского и диспетчерского английского, и из наушников второго пилота, подключённых к тому же каналу, пробивалось металлическое эхо. В пассажирском салоне, кроме Елены, были двое: Чжан — через проход, через два пустых кресла, — и ящик с маркировкой ESA, пристёгнутый к полу грузовыми ремнями. Сбоку, от руки синим фломастером: «FRAGILE — OPTICS».

Куртка на Елене была чужая. Она одолжила её у Ани в Осло на последнюю ночь и не успела вернуть: утренний рейс ушёл на час раньше обещанного, и Аня не стала гнаться по пробкам в аэропорт, а просто передала через стойку информации короткую записку: «Верни на ротации, не спеши». Куртка была на размер больше и пахла сухой лавандой и стиральным порошком Ани; запах нагревался от собственного тепла Елены и становился отчётливее каждые полчаса. Елена решила, что в первую же ночь на станции постирает куртку — пусть к ротации она вернётся к Ане без её, Елениного, запаха.

На коленях лежал рюкзак, и в нём — ноутбук, зарядник, блокнот, две смены белья и жестяная банка растворимого кофе. Банку мать впихнула ей перед стойкой регистрации в Шереметьеве тем самым нервным жестом, каким когда-то засовывала в её портфель бутерброды в первый класс, — не слушая возражений, не оставляя времени на отказ. Елена тогда и не отказалась. Спорить в шереметьевской очереди с матерью, у которой уже сходил утренний макияж, было так же бессмысленно, как в семь лет возвращать бутерброды.

Рюкзак давил на бёдра. Елена подтянула лямку, и та врезалась в палец. Правая рука мёрзла ещё с Тромсё, где они простояли сорок минут на бетоне под снежной крупой, пока Lufttransport дозаправлялся; пальцы так и не отошли. Она сжала и разжала кулак, чтобы прогнать кровь.

Чжан сидел через проход в чёрном пуховике. Капюшон был опущен, в правом ухе — вкладыш наушника, от него под пуховик уходил тонкий провод; что-то ритмичное шло ему в ухо, неслышное за грохотом винта, но по тому, как Чжан едва-едва отбивал указательным пальцем по подлокотнику, угадывался темп — быстрый, не-арктический, явно не то, что должно сопровождать снижение над сентябрьским плато. В профиль он казался моложе себя лет на пять: щека ещё мальчишеская, подбородок мягкий, возрастом не налитый. В фас его старило другое — большая квадратная оправа очков, съедавшая половину лица и наспех добавлявшая лишних лет. Он не смотрел ни в её сторону, ни в пилотскую кабину — только в свой иллюминатор, на тот борт, где земля уходила иначе.

Под ковром облаков то проступала, то уходила тёмная земля. Снег лежал пятнами — август ещё не отпустил. Между пятнами тянулись чёрные жилы ручьёв и проток: вода была теплее воздуха, и снег у воды не держался. В одной такой низине Елена увидела светлое пятнышко и успела подумать «олень»; пятнышко не двигалось, и через секунду она поняла — камень. И поставила себе мысленный минус: на новом месте всегда сначала видишь то, что хочется.

Пилот что-то сказал в эфир, повернул шлем к ним через плечо и показал три пальца. Три минуты. Елена кивнула, хотя не была уверена, что он видит её сквозь забрало; Чжан в ответ поднял большой палец — сухо, чётко, как поднимают стакан за тост. Машина пошла круто вниз с правым креном; ремни прижали Елену к стенке, рюкзак сполз с колен и ткнулся в икру. Где-то под полом загудел гидропривод шасси, и тут же отозвался сухой металлический щелчок. Иллюминаторы посветлели. Облако кончилось.

Внизу лежало плато.

Оно шло ровным столом от обрыва к обрыву, и по его середине, вдоль грунтовой дороги, стояли радомы — шесть белых сфер разного калибра, похожих на гигантские пинг-понговые шары, которые кто-то поставил в ряд и забыл подобрать. От самого дальнего тянулась в небо ажурная мачта. Ближе к краю плато лежало низкое прямоугольное строение в два этажа, серое, с рыжей полосой по фасаду и с узкой вертолётной площадкой, обведённой красными огнями. У края площадки стоял человек в ярко-оранжевом комбинезоне и в наушниках-протекторах. Он махал обеими руками — короткими, сильными, — как дирижёр, ведущий оркестр к последнему такту.

Машина села с лёгким двойным ударом: передние опоры коснулись первыми, задние с долей секунды опоздания. Винт пошёл на сброс. Оранжевый подбежал, не опуская рук, пригнулся и прошёл под лопастями привычно, как проходят под низкой веткой, и ударил ладонью в борт — разрешая открывать. Второй пилот открыл дверь изнутри, и в салон вошёл воздух.

Минус четыре снаружи и двенадцать метров в секунду Елена знала по сводке, но сводка давала цифру. Воздух дал другое: он вошёл не холодом — пощёчиной сразу с двух сторон, слева от двери, справа от сквозняка, закрученного лопастями, — и отнял у неё выдох, который она не успела сделать. В носу защипало, в горле встала колючая сухость, глаза заслезились; по щеке прошла горячая полоса и остыла, и кожа под ней сделалась ледяной. Чжан рядом охнул коротким английским «oh» и дёрнул капюшон так быстро, словно боялся, что ветер унесёт и его.

— Bags! — крикнул оранжевый, перегнувшись через порог, и выставил обе ладони. — Давай, давай!

Елена подала ему рюкзак. Он перехватил, забросил через плечо на бетон площадки и протянул ей руку. Рукавица была толстая, горячая внутри, и захват — отчётливый, без лишнего. Елена шагнула вниз, попала ногой не туда, куда целила, скользнула — рукавица не дала упасть.

— Careful, — сказал он. — Ice patch. Лёд.

Он говорил слова парами — сначала по-английски, потом, сразу, по-русски; так у него выходило всё на площадке, на автомате. Елена успела разглядеть его лицо: красное от ветра, с выгоревшими бровями, с тонкой белой полоской шрама над верхней губой — не свежей, давней. Свен, прочитала она через секунду на нашивке: «S. Haagen».

Чжан спрыгнул сам. Руки Свена не принял. Приземлился тяжело, осел на колени, удержался и выпрямился; вкладыш наушника выпал у него из уха — Чжан поймал его на уровне пояса, жестом быстрым и затёртым, как будто ловит его в сотый раз. Из вертолёта пилот подал вниз ящик с оптикой; Свен принял обеими руками и понёс сразу к стене, подальше от винта.

— Идём, идём, — сказал он через плечо. — От винта — туда. Прямо, не оборачиваясь. Понятно?

— Понятно, — сказала Елена.

Чжан уже шёл пригнувшись, чуть впереди неё. Бетон под подошвами был шершавый, с вкраплениями чёрной резины; местами, где только что рассыпали соль, скрипело мельче и иначе. Ветер бил в левую щёку и пах чем-то непонятным; Елена не определила сразу и оставила себе на минуту. Через минуту, уже в вестибюле, она поняла — холодный камень и свежий керосин, ещё не выжженный двигателем.

Дверь вестибюля открылась им навстречу изнутри, её толкнули и придержали. Их втянуло в тёплое, в сухое, в свет.

* * *

Вестибюль был шлюзовый, узкий, с двумя дверями одна за другой — чтобы мороз не шёл в коридор. Между дверями у стены висел металлический поручень; под поручнем — лакированная светлая скамья с выгоревшими пятнами, на скамье — ровным рядом ботинки и две пары валенок с галошами. На стене крючки для одежды, под крючками — тёмная плёнка от растаявшего чужого снега. Пахло керосином от нагретой куртки и чем-то ещё, очень домашним: свежим хлебом, сквозь двойные двери.

Их встретили двое.

Первым — невысокий, рыжеватый, с выцветшим веснушчатым лицом, в синей флисовой кофте поверх тёмной рубашки. Ларс. Елена узнала его за полсекунды — с сайта станции; и ещё потому, что он сразу улыбнулся — не широко, только углами глаз, — и эта улыбка тоже была с сайта.

— Welcome to Platåberget, — сказал он. И сразу, почти без паузы, по-русски, с очень аккуратным ударением: — У вас меньше веса за плечами, чем я ожидал. Хорошо.

— Остальное идёт морем, — сказала Елена. — Через две недели.

— Через три. Судно из Тромсё задерживается. Мы писали вчера, но ты была уже в Осло.

— Значит, через три.

— Да. Ничего страшного.

Второй стоял вполоборота, прислонясь плечом к стене. Высокий, в сером рабочем свитере с ручной вязкой в косу; свитер был заштопан на локте, и штопка — не очень аккуратная, серо-коричневой шерстью другого тона, будто штопали в дороге, а возвращаться переделывать не стали. Руки он не протянул. Кивнул.

— Виктор Ильич, — сказал он. — Самойлов. Я по русской группе.

— Елена.

— Рудых.

Он произнёс её фамилию коротко, без нажима, и Елена поняла: Виктор знал её раньше, чем увидел. И, кажется, знал хорошо.

Чжан опустил рюкзак к ноге. Из-под сдвинутого назад капюшона торчал провод.

— Zhang Yuan, — сказал он. — Нанкин. Работал у Ли Вэйчжоу.

— Ли ждёт, — сказал Ларс. — Он не в столовой. Ли редко в столовой, когда должен быть. Найдём. Хорошо.

В эту секунду за второй, ещё закрытой дверью, в дальнем конце коридора, что-то со звоном упало. Металл о кафель, с отскоком — не тяжёлое, но звонкое. Следом донёсся короткий женский смех: он был не над упавшим — над собой. Смех был с акцентом — восточноафриканским, чего Елена ещё не знала.

— Айша, — сказал Ларс, не оборачиваясь. — Кастрюля.

— Сегодня вторник, — сказал Виктор.

Он сказал это без иронии, как констатируют порядок недели. Ларс усмехнулся углом рта.

— Пошли.

Он открыл вторую дверь, и из коридора вышло тепло — плотнее, чем в вестибюле, с запахом вчерашнего ужина, с ноткой пропаренного лука, с ровным фоновым гулом вентиляции. Коридор был длинный, линолеум цвета топлёного молока, вдоль стен — пробковые доски; на ближайшей висели график дежурств, прогноз погоды на трое суток и лист «Lost and found» с одинокой чёрной перчаткой, у которой был отрезан указательный палец.

Виктор взял у Елены сумку с плеча молча, не спрашивая. Елена хотела возразить и не успела: Виктор уже шёл впереди. Чжан пошёл последним, оглядываясь на каждом шагу, — запоминал дорогу и двери.

Из третьей двери слева вышел, не поздоровавшись, крупный мужчина в клетчатой рубашке, застёгнутой до самого горла. В одной руке у него была кружка, под мышкой — книга в твёрдом переплёте, с закладкой на трети, на английском. Елена успела прочесть на корешке слово «Atmospheric» в длинном названии. Мужчина слегка наклонил голову в их сторону — не поклон, не приветствие, нечто функциональное, как у привратника, отметившего входящих и вернувшегося к своему.

— Кларенс Уайтфилд, — сказал Ларс Елене вполголоса. — NOAA. Ворчит, но справедлив.

— Я не ворчу, — отозвался Кларенс, не оборачиваясь и не замедляя шага. — Я напоминаю.

— Напоминает, — поправил себя Ларс. — Каждую среду.

— Сегодня вторник, — сказал Кларенс через плечо и скрылся за поворотом.

Где-то ещё дальше, за закрытой дверью, пошла раскруткой стиральная машина — низкий глухой гул.

* * *

Общая зона открылась справа — большое помещение с длинным столом на двенадцать человек, с раздаткой в углу и тремя окнами на плато. За окнами шли сумерки, ещё светлые: тот поздний август Шпицбергена, когда солнце садится низко, но не уходит за горизонт до двух часов ночи. Над плоской серой полосой облаков висела длинная розовая — освещённая изнанка того же фронта, под которым вертолёт только что прошёл. Ближний радом А1 стоял на её фоне как большой фарфоровый зуб.

Горел верхний свет. Первое, что увидела Елена, — Мэри, сидевшую с ноутбуком за дальним концом стола: тёмные волосы собраны в тугой узел, серая толстовка с логотипом JPL, кружка сбоку. На сайте у Мэри волосы были распущены; Елена узнала её со второго взгляда.

У раздатки, ссутулившись над плитой, стоял молодой человек с тёмной кожей и высокими скулами — аккуратно ставил на конфорку алюминиевую кастрюлю. Видно было, что он её только что поднял и теперь пробует дно — не треснуло ли.

— Ксавьер, — сказал Ларс Елене вполголоса. — Бразилия. По ротации с марта.

— Olá, — сказал Ксавьер, не отрываясь от плиты. — Ходить с этой стороны — не советую. Скользко. Ещё десять минут.

Голос у него был тихий, мягкий, с португальскими «ш» на месте «с» — так, что «скользко» выходило с шёпотом на шипящих.

Рядом с плитой на корточках сидела женщина, тоже смуглая, в оранжевом фартуке поверх тёмно-синего свитера. Она собирала с кафеля сухие макароны, по одной, не спеша. Когда наконец подняла голову, Елена увидела лицо: круглое, с коротко стриженными волосами, с длинным, почти смеющимся разрезом глаз.

— Aisha, — сказала она, не вставая. — Я сегодня — уборщица. Извиняюсь.

По-русски у неё получилось чуть ровнее, чем она, кажется, сама ожидала, и поэтому Айша тут же улыбнулась — быстро, на всякий случай. Елена слышала этот смех из-за двери. Теперь он обрёл лицо.

— Каждый вторник, — сказал Ларс.

— Ларс, я нашла только половину, — ответила Айша, не отвечая на «каждый вторник». — Другая — под плитой.

— Оставим под плитой. Будет сюрприз следующему дежурному.

— Следующий — Кларенс.

Ларс подумал секунду.

— Тогда соберём.

Айша опустила глаза обратно к кафелю, и Елене показалось, что у неё на мгновение дёрнулся угол губ — мелкой досадой, которой секундой раньше на её лице не было: собирать макароны дважды она не любила. Собирала всё равно.

Четвёртый стоял у окна спиной ко всем — невысокий, плотный, в толстом шерстяном свитере, руки заложены на поясницу. Он обернулся, когда Ларс пропустил Елену и Чжана внутрь, и заговорил по-английски, с отчётливым русским акцентом, которого скрывать не собирался:

— One woman from Moscow. One engineer from Nanjing. One box. Good haul.

— Павел, — сказал Виктор по-русски. — Помоги с вещами.

— Помогаю уже.

Павел подошёл, не меняя в лице ни одной линии, и забрал у Виктора Еленину сумку. Поднял её одной рукой — привычно, без усилия. На тыльной стороне его правой кисти Елена увидела длинную, неровную полосу свежей царапины, как от стальной кромки; Павел заметил её взгляд — не быстро, не медленно — и кисть, не поворачивая, отвёл в сторону, к бедру.

— Которая каюта? — спросил он, уже в коридоре.

— Седьмая, — крикнул Ларс. — Где жил Трюггвасон.

— Понял.

Шаги Павла ушли в глубину.

Мэри оторвалась от экрана.

— Ты, наверное, голодная, — сказала она Елене.

По-русски Мэри говорила с заметным акцентом — мягкие звучали твёрже, чем надо, — но грамматически ровно, как будто учила русский не на улице, а по учебнику.

— Ужин через полчаса. Если раньше нужно — в холодильнике сыр. Пожалуйста, тебе.

«Пожалуйста, тебе» Елена отметила про себя как калькирование и чуть улыбнулась; Мэри, увидев улыбку, вернулась к клавиатуре, удовлетворённая тем, что её поняли.

— Я — Мэри.

— Я знаю.

— Виктор про тебя много говорил.

— Это плохо? — сказала Елена.

— Это много.

Мэри не подняла глаз от экрана, когда это сказала. Печатала она быстро — двумя руками, с той беглостью, какая бывает у человека, которому неудобно остановиться.

Чжан, всё это время стоявший у двери, наконец шагнул внутрь, поставил рюкзак на стул и поклонился — быстро, коротко, не зная, кому именно. Мэри едва подняла бровь, и Чжан это поймал. Он выпрямился, снял второй вкладыш наушника и спрятал в карман.

— Zhang Yuan, — сказал он. — I can help with macaroni.

Без артикля — так, как он говорил иногда, когда не успевал подумать. Айша улыбнулась снизу, и улыбка её на секунду перестала быть защитной.

— Не надо. Садись. Ужин через полчаса. Ты похож на человека, который последний раз ел в Тромсё.

— В Осло, — сказал Чжан.

— Тогда тем более.

В эту секунду дверь за левым плечом Елены приоткрылась, и в общую зону, не входя, заглянула худая женщина с высоким лбом и собранными в низкий хвост чёрными волосами. В одной руке у неё был термос. Она ничего не сказала, только посмотрела на Ларса, увидела новых, коротко кивнула и вышла — так же, как вошла.

— Сюй Мэй, — сказал Ларс. — Операторская. Утром проснётся — познакомитесь.

— Она спит?

— Пока ещё нет. Поспит часа два, вернётся. У неё ночь была длинная.

«Длинная ночь» — Елена отметила это про себя. У оператора долгая ночь означает, что в небе что-то шло дольше обычного.

Мэри закрыла ноутбук и встала. Под толстовкой у неё была простая чёрная рубашка, и ткань на плечах сидела так, что Елена увидела: утром эту рубашку гладили. Гладили здесь, в каюте, с полярным напряжением в сети, с риском, что к ужину рукав уже попадёт в соус. Мэри подошла, протянула руку. Ладонь была тёплая, сухая, с коротко остриженными ногтями без лака.

— Рада, что приехала, — сказала она. — Серьёзно.

* * *

В коридоре навстречу им из жилого блока шёл ещё один человек — худой, с прямой спиной, с короткой тёмной стрижкой и со стопкой полотенец под мышкой. Полотенца пахли прачечным кондиционером — сладко, не по-полярному. Он прошёл мимо, не поздоровавшись, только кивнул Виктору.

— Киро, — сказал Виктор Елене вполголоса, когда тот удалился. — Японский наблюдатель. По ротации давно, ведёт себя как гость. Гостит уже год. Привыкай.

— Привыкну, — сказала Елена, и сама не поняла, зачем это сказала: зачем обещает незнакомому человеку, что привыкнет к третьему, тоже незнакомому.

На третьем повороте коридор сделал колено, и за поворотом, с правой стороны, оказалась седьмая каюта. Ларс остановился у двери, достал из кармана металлический ключ на простом шнурке, вложил в замок и повернул. Замок поддался не сразу — сперва заскрипел, потом щёлкнул.

— Замок иногда залипает, — сказал Ларс. — Попросим Павла.

— Не надо. Сама справлюсь.

Она сказала это ровно, но чуть резче, чем собиралась, и резкость осталась в воздухе. Ларс посмотрел на неё коротко, внимательно, без улыбки, и, кажется, не удивился.

— Сама — хорошо, — сказал он. И открыл дверь.

В комнате пахло чужим. Не плохо, не хорошо — чужим. В запахе было чужое мыло, чужая стирка, тонкий застарелый след морской соли от свитеров — Трюггвасон, метеоролог из Тромсё, между сменами уходил рыбачить в фьорд, и его свитера держали лодочный воздух даже после долгого отсутствия. И под всем этим — едва ощутимое, что Елена определила бы как «здесь кто-то жил долго».

Каюта была маленькая. Койка у правой стены, стол у окна, шкаф у левой. Над столом полка с книгами; корешки — на норвежском. Настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром, старая, с отколотым краем. Елена опустила рюкзак на пол, присела и увидела под койкой аккуратно сложенную стопку журналов в плёнке. На верхнем синими буквами шло: Fiske på Svalbard, № 4, 2016.

Она выпрямилась. Ларс стоял в дверях.

— Трюггвасон говорил: вернётся к весне, — сказал он. — Если будут мешать — перенеси в шкаф.

— Пусть лежат.

— Хорошо.

Он вышел, не закрывая дверь. В коридоре Павел ставил сумку к стене, молча. Ларс сказал ему что-то по-норвежски — Елена разобрала только «sju», семь. Павел ответил одним словом, тоже по-норвежски, с не-норвежским ударением на первом слоге — с русским, вероятно, но в норвежском Елена не разбиралась настолько, чтобы судить.

Елена осталась стоять посреди комнаты, так и не сняв куртки. Окно было узкое, с двойным остеклением, и снаружи в углу собрались мелкие ледяные иглы, похожие на перья ощипанной птицы. За стеклом было плато: тёмный стол, на котором стояли и ждали непонятно чего белые шары радомов. За плато — обрыв. За обрывом — фьорд, которого отсюда не было видно. Где-то у кромки воды, очень далеко, теплился жёлтый свет норвежского порта; его разбавленный отсвет шёл по низкой облачности, как след от пальца по запотевшему стеклу.

Елена сняла куртку и повесила на крючок за дверью. Лавандовый запах ушёл вместе с тканью, и в каюте устоялся запах чужого Трюггвасона — к нему теперь прибавлялся её собственный, едва слышный, ещё не вошедший в силу, но уже начинавший занимать свой угол.

Из коридора пахнуло сильнее — жареным чесноком. Где-то далеко, в другом крыле, кто-то постучал в дверь — один раз, отчётливо, вежливо, так, как стучат люди, не желающие поднимать весь коридор. За стеной у Елены, в соседней каюте, кто-то осторожно поставил книгу на полку; корешок мягко ударился о другой корешок, и полка выдохнула.

Елена села на койку. Старая пружина пискнула.

— Ну, — сказала она вслух.

Ей никто не ответил. Но теперь она знала, что за тонкой перегородкой действительно живёт кто-то — такой же, как она, приехавший сюда с банкой растворимого кофе от матери, со стопкой статей и с твёрдым намерением не становиться здесь меньше, чем была несколько часов назад в аэропорту Тромсё.

Она расстегнула верхний карман рюкзака и достала ноутбук.

На плато шёл снег.