Расхождение

Глава 4. Квартальный

Пятница начиналась для Ларса Оттесена в шесть пятнадцать. Будильник он ставил на шесть двадцать, но просыпался раньше — привычка, которую он три года пытался отменить, с тех пор как Эйнар, спонсор из Тромсё, сказал ему на одной из суббот в группе: «Проснулся раньше будильника — значит, внутри ещё идёт разговор, который ты не хотел бы вести». С тех пор Ларс просыпался в шесть пятнадцать и лежал пять минут, слушая, какой именно разговор шёл.

Сегодня внутри шёл квартальный.

Он дождался гудка часов — маленького, деликатного писка, который Ларс предпочитал любому другому сигналу, — отключил и сел. Линолеум под пяткой был тёплый: каюта директора стояла прямо над серверной, и с прошлого понедельника тепло рекуператора шло в пол стабильно, как домашнее отопление. В Тронхейме, где у Ларса была квартира, теперь, наоборот, было холодно: Сигрид с Йонасом давно отказались от сильного нагрева, и когда Ларс приезжал раз в квартал, первые полдня ходил в шерстяных носках, не снимая.

За окном была чернота — предрассветная, плотная, без звёзд: над плато снова держалась низкая облачность. Ларс привык к этой черноте за семь лет. Он не радовался ей и не боялся — она входила в набор бытовых обстоятельств, к которым его жизнь в сорок пять лет свелась и от которых он отмены не ждал.

На столе лежали три папки. Синяя — KSAT, зелёная — ESA, жёлтая — «для себя». В жёлтой хранились копии всех писем за квартал, распечатанные на матовой бумаге, которую он предпочитал глянцу, и два листа его собственных заметок. В заметках он записывал не столько события, сколько интонации — чтобы потом, сводя отчёт, не перепутать, кто к кому обратился первым и в каком настроении.

* * *

В семь сорок пять он был в кабинете. Узком, с единственным окном в северную сторону, с письменным столом у окна, с двумя потёртыми кожаными креслами перед столом для посетителей. Кресла остались от Рикарда Скуле, предшественника, который просидел в них четырнадцать лет и ушёл на пенсию в две тысячи восемнадцатом. В одну из последних совместных недель Рикард сказал: «В этих креслах наговорено столько, что новые — значит потерять архив». Ларс кресла не менял.

На столе горела настольная лампа с зелёным абажуром — такая же, как у Танаки в операторской, только с целым стеклом и без сколов. Лампу в прошлом году поставил Киро — провёл у Ларса один вечер за разбором документации по Ka-тракту, ушёл и забыл. На следующее утро Ларс нашёл её на своём столе, включил. Киро за ней не пришёл. Ни о чём не спросил. Лампа так и осталась.

Ларс сварил себе кофе и сел.

Рабочий стол был чист. Две папки — «Q3 Report KSAT» и «Q3 Report ESA». Он начал с KSAT: форма короче, двадцать три поля, шестнадцать заполнялись автоматически из внутренней базы, человеку оставалось семь. Он открыл первое — Operational incidents summary — и начал печатать.

Печатал он не быстро. Останавливался после каждого абзаца, ждал, пока тот устоится внутри, и в среднем одно слово переписывал четыре раза. Вторую привычку он приобрёл после развода с Сигрид, когда несколько месяцев казалось, что любое написанное слово может быть использовано против него. Тревога, кажется, отошла. Привычка осталась.

К восьми тридцати было готово три поля из семи. За дверью шла утренняя жизнь станции: в коридоре звучал голос Кларенса — «по графику, по графику», — короткий ответ Ингрид по-норвежски, «ja, ja, jeg vet», где-то в столовой засмеялась Айша. Дверь по пятницам с утра Ларс держал закрытой. Это было одно из немногих правил, которые он себе позволил за семь лет. В общую жизнь станции он возвращался в десять.

В восемь сорок постучали коротко, двумя ударами. Мэри.

— Войди.

Мэри встала на пороге, не входя полностью. В серой толстовке JPL, с папкой в руках, волосы собраны. На левом запястье — тонкий кожаный браслет с металлической пластинкой, которого Ларс раньше не видел. Подарок от Эбби или самой себе.

— У тебя минута?

— У меня пять.

Она подошла, положила папку.

— Мой отчёт для консорциума. Я отдам Виктору в девять — он сводит научную часть, — но я бы хотела, чтобы ты сначала прочитал административную.

— Отдельно?

— Там есть один пункт.

Ларс посмотрел ей в глаза. Мэри смотрела в ответ ровно, без вызова — тем своим взглядом управленца, который Ларс уважал и которого слегка побаивался. Заранее рассчитанные реакции; принесённая папка под нужный отклик.

— Какой пункт?

— Калибровки Ka-тракта. Я написала, что они заняли на неделю больше регламента.

— На десять дней.

— Я написала — на неделю. Это в пределах допустимого. Десять уже нет.

Ларс посмотрел на папку. Потом на Мэри.

— Ты хочешь, чтобы я это утвердил.

— Я хочу, чтобы ты это прочитал.

— Хорошо. Прочитаю.

Она кивнула и пошла к двери. У двери остановилась.

— Ларс.

— Да.

— На закате сегодня — на радоме?

— На радоме. Хорошо.

— Я приду.

Она вышла. Дверь закрылась мягко.

Ларс посидел с закрытыми глазами. Пять секунд. Это было упражнение Эйнара из первого года: «ты слишком быстро встаёшь из-за стола, пока другой человек ещё сидит у тебя в голове». Пять секунд истекли. Ларс открыл глаза, подтянул папку Мэри, открыл.

* * *

К десяти он закончил KSAT и перешёл на ESA. Эта была длиннее — шестьдесят четыре поля, сорок человеческих, — и писалась всегда двумя заходами. Первый до обеда — по формальным пунктам. Второй после — по разделу Qualitative assessment, который Ларс внутренне называл «где прячется неудобное».

Он открыл раздел. Курсор встал в поле Inter-group coordination — qualitative observations. Ларс посмотрел на экран, отхлебнул остывший кофе, встал и подошёл к окну.

Начинало светать — тот узкий октябрьский рассвет, который на плато длился сейчас сорок минут и каждый день терял по восемь-десять. Небо над дальним гребнем было серо-розовое, с пепельной прослойкой между серым и розовым. Двадцать шестого сентября это сочетание было. Двадцать шестого октября — будет. Двадцать шестого ноября — уже нет, потому что к ноябрю солнце перестанет подниматься.

На горизонте проступал силуэт А3 — дальней, резервной. Тарелка смотрела не в ту сторону, что вчера. Может быть, Чжан поднимал её ночью. Может быть, с приводом. Ларс отметил и вернулся к столу.

В поле Inter-group coordination он напечатал:

Q3 was marked by routine operational cooperation between all four national subgroups. No significant frictions were reported or observed at the administrative level. Minor scheduling issues were resolved through standard procedures.

Перечитал.

Frictions, конечно, были. Три раза за квартал Виктор и Мэри расходились по антенному времени; один раз так, что Ларсу пришлось разговаривать с каждым отдельно. Ли Вэйчжоу дважды запрашивал внеплановые окна на А1, которые Мэри считала необоснованными. Кларенс прислал четыре записки о «нарушениях ротации», ни одна не была проблемой по существу, но каждая требовала письменного ответа: Кларенс, не получив ответа, писал следующую.

Ларс посмотрел на своё «no significant» ещё раз. Оставил.

Это не было обманом. «No significant» оставляло место для insignificant, а insignificant frictions действительно разрешались стандартными процедурами. И он был уверен: развёрнутое описание трений означало бы внешнюю проверку. Три человека в январе, двадцать интервью, документ, который будет хуже любого внутреннего решения. Внешние видят станцию, как туристы видят Париж: то, что им показывают, и то, что можно сфотографировать.

Он открыл Incidents log. Форма требовала перечислить инциденты класса B и выше. Таких было четыре: коррелятор в августе встал на две минуты; перегрев на А2 в сентябре; закрытие дороги на плато на двенадцать часов по погоде; Рауль в сентябре получил лёгкое обморожение левой щеки при выходе на купол в пургу, без нетрудоспособности.

Ларс вписал все четыре. В ручное поле Administrator's note напечатал:

All incidents resolved within normal operational parameters.

Форма раздвоилась на две подопции: variance within norm и variance requiring review. Справа в углу экрана висел значок автоматического анализатора, сверявшего квартал с предыдущими четырьмя. Ларс нажал. Значок развернулся: Current quarter variance index: 0.31. Flagged for review.

Флажок встал автоматически. Три десятых — на четверть пункта выше обычного. Это объяснялось в основном двумя вещами: калибровкой Ka, которая действительно заняла дольше регламента, и обморожением у Рауля. Плюс ещё одним — тем, что не входило ни в Ka, ни в Рауля, но входило в variance по косвенным: дополнительные оптические точки, которых Мэри запросила на этой неделе по объекту, ушедшему в «под уточнение». Две двести сорок семь. Сегодня утром в чате Мэри вписала их как плановое наблюдение. Пока это было правдой в пределах отчётной формы.

Ларс смотрел на флажок секунд десять. Потом нажал правой кнопкой. Выпало меню. Последний пункт — Manual override. Ларс нажал.

Окно спросило: Reason for override?

Ларс напечатал:

Within normal variance. Administrator's discretion.

Нажал Apply.

Флажок погас. Индекс остался, 0.31, — но пометки в сводную таблицу, которую в Париже смотрели по четвергам, уже не уйдёт.

Ларс откинулся в кресле. В потолке шла косая трещина от вентиляционного отверстия к углу — такая же, как у Анри, только угол другой. Трещины по всей станции были разные, но в сущности одна и та же. Станцию, возможно, построили из материалов, которые немного устали раньше, чем были смонтированы.

* * *

В час пятнадцать Ларс вышел в столовую. За столом сидели Виктор, Ингрид, Рауль и Айша. На раздатке дежурила Нина — была её пятничная очередь — и сейчас разогревала большую кастрюлю тушёной оленины с картошкой, которую утром привезли из Лонгйира.

— Ларс! — крикнула Айша. — Я спасла тебе кусок с самой большой косточкой.

— Косточку можешь забрать.

— Я уже забрала. Я про мясо.

Он сел напротив Виктора. Виктор ел медленно, с той сосредоточенной задумчивостью, с какой ел всегда, — в голове у него параллельно шёл ещё один разговор. Ингрид листала прогноз на телефоне, жевала быстрее.

— На закате всё в силе? — спросил Рауль.

— В силе.

— Сколько нас будет?

— Человек двенадцать. Мэри придёт. Виктор?

— Приду, — сказал Виктор, не поднимая глаз.

— Ли?

Ингрид помотала головой. Ли был в Нанкине, это знали все.

— Чжан обещал за них двоих, — дожевала она.

— Чжан один не считается за двоих, — сказал Рауль. — Чжан считается за одного Чжана. Это много.

— Это скромно, — сказала Айша, ставя Ларсу тарелку с двумя кусками.

Он взял вилку. Мясо было густо-коричневое, с луком и ягодой можжевельника. Нина умела с можжевельником: брала его в маленьком магазине в Лонгйире и держала в стеклянной банке на второй полке холодильника.

— А Елена? — спросил Рауль.

— Елена придёт, — сказала Ингрид.

— Откуда знаешь?

— Анри сказал.

В звуке ножей и вилок вышла секундная остановка — не тишина, а именно короткое удержание. Ингрид не заметила, или заметила и пропустила. Рауль кивнул. Айша улыбнулась в тарелку. Виктор перевернул кусок мяса на другую сторону и не поднял глаз.

— Хорошо, — сказал Ларс. — Подъём в шестнадцать пятнадцать. Снаружи минус семь, ветер три метра, нормально. Пуховики обязательны. Термосы с собой. Я принесу глёгг; у Павла неделю назад была водка, её половина ещё есть, возьмём.

— У Павла половин не бывает, — сказал Рауль.

— Бывает, — сказал Виктор. — Если он её делит на несколько пятниц вперёд.

* * *

В четыре пятнадцать Ларс стоял у выхода с термосом и пакетом. В пакете — три стеклянные бутылки глёгга и полкило миндаля в меду. Глёгг он варил накануне по рецепту бабушки Пернилле — той, которую никогда не видел, но которую цитировала Пернилле нынешняя в коротких сообщениях из Осло, раз в два-три дня. Вчера вечером пришло: «Сегодня дома, если будешь писать». Ларс не написал. Сейчас, с термосом в руке, на секунду он подумал, что напишет вечером, и тут же — что не напишет.

Люди собирались медленно.

Первым пришёл Павел — с бутылью, в толстой куртке с меховым воротником, с лицом, на котором после обеда всегда был лёгкий сон. За ним Виктор, уже в пуховике. Потом Нина с Сюй Мэй, вместе. Сюй Мэй была в той самой куртке, в которой приехала два года назад, тёмно-зелёной, с меховой оторочкой; куртка продержится у неё дольше всех остальных курток станции. Потом Чжан и Ксавьер — у Чжана под мышкой, прижатый к боку, тубус с какой-то распечаткой, которую он не выпускал, как будто боялся, что та улетит на ветру. Потом Рауль с Айшей, смеющиеся, с общей термокружкой. Потом Габор, с фотоаппаратом на шее. Потом Мэри — одна, последней.

Одиннадцать.

— Елена? — тихо спросил Ларс у Виктора.

— Сейчас, — сказал Виктор.

Через минуту в дверях появилась Елена — в чужой куртке Айши, в шапке, которую Ларс на ней видел впервые. Рядом с ней, чуть сзади, шёл Анри.

Двенадцать.

Ларс открыл внешнюю дверь. В лицо ударил холод — не пощёчина, как Елене в её первый день, а спокойный, ровный, уже свой. Они вышли на плато.

* * *

Крыша радома А1 — круглая площадка около трёх метров в поперечнике, с металлической опорой по центру и низкими перилами. Подняться на неё можно было по внешней лестнице с торца: восемь ступеней, поручень, которого перед подъёмом всегда касались рукой, проверяя обледенение. Лестница была чистая: Чжан утром сбивал наледь.

Ларс пошёл первым. Наверху поставил термос у опоры и посмотрел на запад. Закат уже шёл. Солнце стояло над горизонтом градусов на пять, не выше, и было оранжевым, почти красным, — не тем тревожным красным летних закатов, а тем арктическим, с примесью розового и холодного золотого, которое Ларс за семь лет научился узнавать и за которое продолжал любить это место.

Остальные поднимались по одному, лестница поскрипывала. Ксавьер принёс гитару — без чехла, в руке, и это было против всех инструкций: на высоте, с ветром, на радоме роняют и инструменты, и людей. Ксавьеру никто ничего не сказал.

Последним поднялся Анри. За ним — Елена.

Ларс разлил глёгг по керамическим чашкам с логотипом KSAT. Чашки пошли по кругу. Пернилле в Осло в этот час заканчивала рабочую неделю — в архитектурной мастерской в Фрогнере она по пятницам уходила в четыре. Ларс подумал про её вчерашнее «если будешь писать», и на секунду в его чашке глёгг потерял вкус. Потом вкус вернулся.

— Tost, — сказал он. — За последнее солнце перед тремя месяцами.

— За солнце, — сказала Мэри.

— За солнце, — повторил Виктор тихо.

Чашки встретились. Звон у керамики был глухой, без музыки, но привычный. Ларс поднёс свою к губам и отпил — один короткий глоток. Глёгг был крепкий: он переборщил с коньяком. Коньяк в горячем вине должен был выпариться, но выпаривался он не весь, и Ларс это знал. Он поставил чашку на перила, чуть дальше, чем обычно ставил, и больше к ней сегодня не подходил.

За его спиной Ксавьер взял на гитаре первый аккорд — низкий, открытый, ми-мажор. Потом второй — ля. Потом ту знакомую со стенки каюты боссанову, которую он всю прошлую неделю разучивал со сбивом на переходе к ре-минору седьмому. Сейчас, на крыше, с ветром в струны, переход получился чисто. Ксавьер его не повторил, чтобы не спугнуть. Айша стала тихо подпевать — по-португальски, пару слов, которые она подхватила у Ксавьера в коридоре и понимала наполовину: tão só, tão só. Чжан поднял телефон, но не для селфи — он снимал солнце. Габор фотографировал по одному кадру на человека, не больше.