Расхождение

— Ты сегодня не в радоме? — спросил Чжан.

— После обеда. Сейчас надо Виктору написать.

— Про А-три мы идём с Павлом.

— Я не про сегодняшнюю А-три. Я про то, что её вчера поднимали, и тарелка не там.

Чжан помолчал.

— Это я её не поставил. Поднимал, проверял. На возврате привод заел. Не дошёл на семь градусов. Я решил, что с Павлом завтра — смысла в ночь вызывать не было.

Ли посмотрел на него. Чжан сидел спокойно, без тени смущения, как человек, принявший технически правильное решение.

— В журнал записал?

— Ещё нет. Сейчас.

— Запиши.

Чжан кивнул, открыл терминал с журналом, начал печатать.

Ли посмотрел на свой экран. Ему было важно не про А3 как технику, а про то, что Ларс на брифинге о приводе не знал. А значит, Чжан вчера вечером ничего Ларсу не сообщил. А значит, Ларс узнал о заедании при всех — и у Ларса в углу рта было то самое короткое движение, которое Ли видел у него последние две недели всё чаще. У человека, который чувствует, что станция начинает понемногу ускользать из-под него — не из-за большого, а из-за мелкого несказанного, что по отдельности мало для тревоги.

Ли написал Виктору по внутренней почте:

Виктор, до того, как Павел сегодня поднимется на А-3, хотел бы обсудить перепроверку 2247. Если найдётся полчаса — я в лаборатории. Ли.

Свернул почту.

— Чжан.

— Да.

— Мне надо, чтобы в журнале было записано: «Привод возврата — заело; требуется осмотр». Без твоего имени исполнителем.

Чжан поднял голову.

— Почему.

— Потому что на станции некоторые вещи лучше оставлять общими. Если напишешь «Чжан проверял и не довёл», кто-то потом вспомнит это не вовремя. «Заело при возврате» — это диагностика. А «Чжан» — уже ошибка.

— Я её не до конца проверил.

— Ты её проверил. Привод заел. Ты ушёл. Это штатная ситуация. Никто не обязан стоять у заевшего привода в два часа ночи и звать Павла.

— Ли Вэйчжоу.

Чжан сказал полным обращением. Впервые за утро.

— Это будет похоже на то, что я скрываю.

— Это не скрывание. Это формулировка.

— Это одно и то же.

Ли помолчал.

— Напиши как считаешь нужным, — сказал он. — Только напиши сегодня.

— Напишу.

Чжан повернулся к экрану. Набрал несколько строк. Сохранил. Закрыл терминал. Вернулся к своим Ka-цифрам.

Ли смотрел на свой Excel. Через минуту Чжан, не оборачиваясь, сказал:

— Я написал: «обнаружено заедание привода на возврате; исполнитель — Zhang; рекомендовано осмотр с Павлом сегодня». Если считаешь, что так хуже, — перепишу.

— Нет, — сказал Ли. — Так лучше.

— Почему.

— Потому что это правда.

Чжан кивнул. Больше ничего не сказал.

* * *

В десять пятнадцать у кабинета Ларса — через две двери от лаборатории — в коридоре пошли голоса. Два. Ингрид и Ларс.

Ли встал, чтобы закрыть дверь лаборатории: Чжан утром шёл за капсулами и забыл её закрыть. Пока Ли шёл до двери, до него дошли две фразы, и на второй он остановился.

— …ты знал, — сказала Ингрид. Голос ровный, с той жёсткой норвежской интонацией, которую Ли научился различать: это было не просто недовольство, а жёсткое, в котором Ингрид решила не сдерживаться.

— Я знал не это.

— Ты знал, что я просила пересмотреть график техобслуживания в сентябре.

— Просила, да.

— Ты не пересмотрел.

— Не пересмотрел.

— А потом А-три вчера ночью встала не на восемь градусов случайно.

— Это не связано.

— Ларс, это связано. Если бы шло по моему графику, привод бы осмотрели три недели назад.

— Ингрид, я не могу принять «связано» без доказательств.

— Тебе нужны доказательства?

— Мне нужно, чтобы мы работали по процедуре, а не по догадкам.

— Это не догадки.

Ли стоял у своей двери. Слушать дальше было неправильно — в том китайском смысле, в котором бабушка в Нинбо объясняла ему в шесть лет, что случайно услышанный чужой разговор надо либо не слышать, либо помочь. Помочь Ли здесь не мог, значит, должен был не слышать. Он осторожно прикрыл дверь. Щелчок замка вышел громче, чем он хотел.

Разговор за двумя стенами на секунду стих. Потом пошёл тише.

Ли вернулся к столу. Чжан посмотрел на него через плечо.

— Слышал?

— Слышал.

— Она права?

— Думаю, да. И думаю, Ларс прав в том, что без доказательств это в отчёт не пишется.

— Два правильных одновременно.

— На станции так бывает часто.

Чжан хмыкнул.

— Моя бабушка говорила: если два правильных — пей чай и думай дальше.

— Умная бабушка.

— Её звали Чжан Мэйхуа.

Чжан достал телефон, показал фотографию. Старушка в синем ватнике, на фоне рисового поля в Хэнани, лет семидесяти пяти. Улыбается одним углом рта, второй строже. Руки сложены впереди, пальцы чёрные от земли.

— У меня дома была похожая, — сказал Ли. — По материнской линии. В Нинбо. Чжоу Яньпин.

— Долго жила?

— До девяноста двух.

— Моя — до восьмидесяти шести.

Помолчали. Чжан убрал телефон. Ли вернулся к экрану.

* * *

Обед прошёл быстро. Ли ел за дальним столом, один: хотел один.

* * *

В два часа пришёл ответ от Виктора.

Зайду в пятнадцать. В.

Ли кивнул экрану, словно Виктор мог видеть.

В пятнадцать ноль три Виктор постучал — один короткий удар. Ли впустил. Виктор вошёл, закрыл дверь полностью, сел в кресло напротив.

— Рассказывай.

Ли открыл файл. Развернул на двух экранах. Виктор смотрел минуту без вопросов. Потом:

— Сюй Мэй добавила точки на тридцати.

— Добавила. Позавчера.

— И?

— Эксцентриситет упал. С единицы ста двадцати трёх тысячных до единицы восемнадцати.

— То есть рефракция.

— В большой части. Процентов на восемьдесят.

— А двадцать?

— Двадцать — на то, что объект идёт по гиперболической. С меньшим эксцентриситетом, чем нам казалось в октябре. Но с эксцентриситетом больше единицы.

— На сколько больше.

— На восемнадцать тысячных.

Виктор помолчал. Смотрел в окно.

— Ли. Восемнадцать тысячных — это в пределах погрешности.

— Погрешности астрометрии — да.

— Я имею в виду всей цепочки. От приёма до матрицы пересчёта.

— Знаю. Но восемнадцать — это наша погрешность. У Гавайев другая.

— Может.

— Запросим?

— Подумаю.

Виктор сказал «подумаю» так, как говорил «подумаю» за два года Ли шесть раз, и шесть раз это означало «нет, но я тебе это скажу не сейчас и не прямо». Ли кивнул.

Виктор не встал. Смотрел в окно.

— Ли.

— Да.

— Про восемнадцать тысячных — никому. Пока. До Гавайев — точно. И после Гавайев — тоже подумаем.

— Я понимаю.

— И сам не говори. Даже Чэнь Лили.

— Не скажу.

Виктор постоял ещё секунду и добавил, уже другим голосом, не рабочим:

— У тебя дочь, да? Нин-нин?

— Первый тур утром.

— Прошла?

— Прошла.

— Поздравляю. Второй?

— Через три недели.

— Чэнь Лили держится?

— Плакала. Но держится.

— Обычное дело.

Виктор кивнул и вышел.

* * *

В семь вечера Ли сидел на койке с телефоном. Чэнь Лили позвонила в семь ноль восемь — это было четверть второго по Пекину, её обычное окно, середина дневной смены в школе, между уроками.

— Как ты.

— Нормально. У тебя?

— Устала. Нин-нин пришла из школы в полдень, сегодня отпустили. Спит.

— Не ела?

— Села на кровать и упала. Не раздевалась. Я не стала будить.

— Хорошо, что уснула.

— Да.

Чэнь Лили помолчала.

— Вэй.

— Что.

— Не хотела говорить. Но надо.

— Говори.

— Тётя Лань сегодня сказала, что у Ху в Пекинском теперь новая аспирантка.

— У Ху всегда новые.

— Эта из Нанкинского.

Ли помолчал.

Профессор Ху был тем человеком, который двенадцать лет назад взял Ли на кафедру в Пекинском и с которым Ли проработал три года до того, как ушёл в Нанкин из-за истории, о которой Чэнь Лили знала в общих чертах и о которой не спрашивала. Из Нанкинского у Ху аспиранток раньше не было.

— Из нашего?

— Да.

— Тётя Лань откуда знает?

— Она в деканате.

— Знаю.

Они помолчали.

— Если Нин-нин не пройдёт второй тур, ты уже думал, что будем делать?

— Пройдёт.

— А если нет.

— Тогда будем думать.

— У меня ощущение, что ты не хочешь думать.

Ли помолчал.

— У меня ощущение, что я не могу сегодня об этом думать.

— Почему.

— Потому что сегодня у меня на работе был тяжёлый день.

— У меня тоже.

— Я знаю.

Помолчали. В её тишине Ли слышал лёгкий уличный шум из её окна — со стороны дороги, по которой мимо их дома в это время всегда шли школьники из второй смены. Шорох велосипедных шин, короткие голоса, смех. Это был звук из его собственного детства — когда он сам был таким школьником, с велосипедом и папкой за спиной, и ещё ничего не знал ни о профессоре Ху, ни о Нанкине, ни о Шпицбергене.

— Спи, — сказала Чэнь Лили. — Я завтра позвоню.

— Спи.

Она положила трубку.

Ли посидел с телефоном в руках ещё минуту. Потом встал, подошёл к окну.

За окном шёл снег. Первый снег сезона — не тот мелкий, что начался неделей раньше, а настоящий, медленный, плотный, какого в Нанкине не бывало никогда. Снежинки падали косо, ветром их несло вдоль стены. Ли прислонился лбом к холодному стеклу и смотрел, как они проходят мимо окна, одна за одной, без остановки.

На столе тихо звякнул телефон. От Нин-нин.

папа

я проснулась

спасибо что написал утром

мама плакала опять но это хорошие слёзы

я тебя люблю

Ли стоял у окна ещё минуту. Потом напечатал:

я тебя тоже люблю. Спи хорошо. Во втором туре тоже пройдёшь.

Стёр последнюю фразу. Отправил.

В коридоре за стенкой кто-то пошёл по линолеуму в мягких тапочках — два шага, остановка, ещё три. Ксавьер. Вечерняя стирка.

Ли лёг. Свет в каюте на потолке был по-прежнему тёплый, жёлтый, с лёгким красным смещением. Ли посмотрел на него ещё раз и выключил ночник.

Снег за окном продолжал идти.

Глава 6. Сломалась посудомойка

Посудомойка начала шуметь ещё в воскресенье вечером — тонкий высокий звук, похожий на застрявшую между стёклами пчелу. Айша услышала первая: в воскресенье она дежурила по кухне и загружала последнюю партию к ужину — тарелки с остатками карри, которое сама и сварила, двенадцать чашек из-под чая, три кастрюли, один противень. В кухне больше никого не было, все уже сидели за столами, и Айша работала одна, одним ухом ловя общий гул из столовой, другим — машину.

Пчела не прошла через полоскание.

Айша присела на корточки, приложила ладонь к боковой стенке. Стенка была теплее обычного — но не горячая: так бывает у свежезакипевшего чайника, не у неисправной машины. Она послушала ещё. Звук шёл ровно, чуть дрогнув на такте помпы. Не двигатель, не нагреватель. Подшипник. Тот, что, когда разбивается, даёт ровно такую пчелу.

Она дождалась конца цикла — ещё сорок две минуты, — выгрузила посуду (всё было чисто, карри отмылось первой попыткой) и пошла в столовую искать Павла.

Павел сидел за угловым столиком с тарелкой риса. Рядом — Виктор и Кларенс; у троих было по короткой тарелке и короткий разговор, которые Айша за полгода научилась не прерывать без повода. Она подошла, остановилась в метре от стола, подождала.

— Айша, — сказал Павел, не поднимая головы. — Ты стоишь.

— Пчела.

— Какая пчела?

— В посудомойке.

Павел поднял голову. Кларенс тоже — и по короткому вопросительному движению бровей стало ясно, что слово «пчела» в его словаре сегодня не звучало ни разу. Виктор не обернулся.

— Пчела — это про звук?

— Про подшипник, думаю.

— Когда началось?

— Последняя загрузка.

— Зайду после ужина.

— Hakuna matata, — сказала Айша и пошла к двери.

В дверях услышала, как Виктор сказал Павлу по-русски что-то короткое, и как Павел отозвался одним словом — смешным, видимо; Кларенс засмеялся с той небольшой задержкой, с которой всегда смеялся, когда шутка шла не по-английски, а он всё равно хотел быть частью.

* * *

В понедельник в семь двадцать Айша пришла на кухню. Посудомойка стояла с распахнутой дверцей, с выдвинутой нижней корзиной; на полу лежало старое полотенце — не станционное, а то, что Павел возил из дома и использовал как подложку под инструмент. Самого Павла не было.

Айша подошла. Под корзиной был снят кожух двигателя. Внутри было мокро — после долгого цикла на дне всегда оставалась вода, — и в этой воде лежало что-то чёрное, длинное, согнутое, похожее на подгоревшую спичку. Она подняла. Резиновый уплотнитель, вытянутый в жгут, с рваным краем. Жирный на ощупь.

Она положила его обратно, но не на то место — чуть в сторону. Вернётся Павел, заметит. Пусть спрашивает — зачем.

Чайник на раздатке уже шумел. Айша налила себе кружку, положила пакетик — станционный чёрный, не свой, — и пошла в угол, где стоял её собственный термос, привезённый из Найроби: маленький, железный, с цветочным орнаментом, которого больше ни у кого на станции не было. Сунула в него два пакетика наперёд, на крепкий обеденный.

В кухню вошёл Чжан.

— Ни хао.

Он здоровался с ней так каждое утро с сентября — с тех пор как узнал, что в Найроби Айша ходила на короткие курсы при Институте Конфуция. Правила их игры были молчаливые: Чжан по-китайски, Айша отвечает по-английски с кенийским акцентом, и раз в неделю выдаёт одну фразу по-китайски, а Чжан каждый раз делает вид, что впервые слышит.

— Morning.

Чжан посмотрел на разобранную машину.

— Павел?

— Павел. Пчела.

— Что за пчела.

— Я думала — подшипник. Оказалось, может, и уплотнитель.

Чжан наклонился, заглянул. Тихо сказал что-то себе по-китайски, с пониманием. Айша смотрела на него сбоку. Двадцать восьмого сентября она в первый раз поймала себя на этом — на том, что смотрит на Чжана чуть дольше, чем нужно, когда он наклоняется или щурится. Третью неделю отгоняла. В это утро, с жёлтым потолочным светом нового спектра, с одной неприбранной прядью у щеки, с Чжаном на корточках у машины, в расстёгнутом пуховике, — отгонять снова не получилось.

Она налила кипятка в кружку, не глядя на него. Пар пошёл в лицо. Когда Чжан выпрямился, Айша уже смотрела в окно — туда, где в темноте ничего не было, кроме одинокого жёлтого фонаря над входной дверью.

— Я зайду к Павлу после обеда, — сказал Чжан. — Если нужна помощь.

— Он попросит сам.

— Может быть.

Чжан ушёл. Айша допила чай у окна, стоя.

* * *

На утреннем брифинге Ингрид не было. Вела Мэри — бегло, слегка торопясь, с той интонацией занятого человека, у которого день расписан на пятнадцатиминутные блоки и он не хочет, чтобы один съел другой. Айша слушала про метеорологию, про ночные проходы, про Ka-тракт, и одновременно тихо смотрела через стол на Чжана. Чжан сидел рядом с Ксавьером, вполоборота. Когда Мэри сказала «Павел — посудомойка?» — Чжан чуть сдвинул плечо, как от неожиданно близкого звука.

— На ремонте, — сказал Павел. — До среды, возможно. Подшипник и уплотнитель. В Лонгйире запчастей нет, заказал из Тромсё — утренним рейсом, если не задержат.

— Пока вручную? — спросила Мэри.

— Пока вручную.

— Кто?

— По графику, — Кларенс открыл тетрадь. — Сегодня Ксавьер. Завтра Рауль. В среду — я.

— Ксавьер, ты не против?

— Не против, — сказал Ксавьер.

Он сказал это ровным спокойствием, по которому Айша за полгода научилась различать у него три состояния. Когда он действительно не против. Когда немного против, но уступает. И когда против и уступает нехотя. Сегодня было третье — и не из-за посудомойки. По утренним гитарным аккордам из его каюты через перегородку (её каюта была через стену) уже неделю не было ни одного ровного мажора. Сегодня утром аккордов не было вообще.

— Ксав, если трудно — скажи.

— Всё нормально.

Мэри кивнула, пошла дальше.

— Чжан. А-три.

Чжан поднял голову. Помолчал секунду.

— Привод осмотрели вчера с Павлом. Заедание при возврате. Вероятно, менять редуктор.

— Есть в ЗИПе?

— Есть. Замена — два человека, полдня, плюс демонтаж зеркала не обязательно, если повезёт.

— Повезёт — это сколько?

— Семьдесят процентов.

— Когда?

— В четверг, если погода.

— Погода будет, — сказала Мэри. — До субботы.

— Тогда в четверг.

Мэри записала. Чжан посмотрел в свою кружку, поднял её, отпил. Движение короткое и обычное — но Айша увидела в нём ту микропаузу, которая у Чжана появлялась, когда он был задет. Паузы не было ни вчера, ни позавчера.

Она не сразу поняла, с чем пауза связана. Поняла, когда Павел, уже в конце брифинга, в «разном», негромко сказал — не Чжану, а Ксавьеру через стол:

— Ксав. Если в среду с посудомойкой всё ещё будет цирк — помоги мне с ней полтора часа. У тебя руки из нормального места. У некоторых другое.

Сказано было общо. Никто не назван. Но Чжан сидел через одного от Павла, и Чжан вчера не смог вернуть А-три в ждущее.

Айша поймала глазами Чжана. Чжан смотрел в стол. Неподвижно.

— Ок, — сказал Ксавьер. — В среду.

Мэри, не заметившая ничего, закрыла ноутбук.

— Спасибо.

Стулья двинулись. Чжан встал первым — быстро — и вышел, не посмотрев ни на Павла, ни на Айшу, ни на кого.

* * *

На обеде Чжана не было.

Айша заметила не сразу: сначала пришла позже обычного, дежурила с Раулем по раскладке, потом за столом было плотно и весело — Габор вернулся после недельной поездки в Лонгйир, куда ходил по административным делам, и рассказывал, что в Лонгйир прилетел экипаж с мороженой рыбой из Тромсё. Рыба была несвежая, и весь его рассказ сводился к тому, что теперь в Лонгйире эту рыбу не едят, а едят ту, что в магазине «Спутник», у норвежца, по советским рецептам.

Айша смеялась со всеми, но краем глаза поглядывала на дверь. Чжан не вошёл. Она подождала двадцать минут и вполголоса спросила у Ксавьера:

— Чжан где?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.